Всё оформил на меня

Пролог

Двадцатое ноября две тысячи двадцать четвёртого года, среда, четырнадцать десять.

МФЦ на Советской занимал первый этаж бывшего универмага: сорок кресел, табло с номерами, запах хлорки и мокрых ботинок, и очередь, в которой все молчат. Майя сидела прямо, положив руки на колени, и смотрела на табло так, как смотрят в окно поезда — не читая, ожидая остановки.

— Зачем я здесь? — спросила она в пятый раз.

— Чтобы поставить галочку, — сказал я. — Один раз, и я отстану.

— У меня работа через час.

— Успеем. У нас сорок седьмой, сейчас семьдесят второй.

Она промолчала. Она молчала так уже две недели — с того дня, когда я сказал, что школа сорвана. Не кричала, не спрашивала, деньги ли. Просто перестала рассказывать про лабораторию, а это было хуже крика: про лабораторию она рассказывала двенадцать лет, каждый вечер, по дороге домой.

Табло переключилось. Сорок седьмой, третье окно.

— Майя, — сказал я. — Посмотри на меня.

Она посмотрела. Глаза цвета крепкого чая и привычка не моргать, когда ей не нравится то, что говорят.

— Я не прошу тебя подписывать ничего про квартиру. Только про налоговую. ИП — это я, а отчётность сдают по доверенности, и каждый раз бегать к нотариусу по три тысячи. Подпись будет лежать на флешке в ящике. И всё.

— А если флешку украдут?

— Её нельзя использовать без пароля.

— А пароль?

— Пароль ты придумаешь сама, и я его не узнаю.

Это была правда. Она и осталась правдой: я не подглядывал, не спрашивал, не выуживал. Пароль я узнал через три недели, и не потому, что хитрил, а потому, что Майя сама написала его на листке и положила в ящик стола — боялась забыть, а ящик был общий, и листок лежал сверху, под салфетками. Она сама. Своей рукой. Из той же привычки, из которой оставляла ключи в замке с внутренней стороны: потому что так удобнее и потому что за двенадцать лет ни разу ничего не случилось.

Она встала и пошла к окну.

Я смотрел ей в спину и думал не про подпись. Я думал про школу номер сорок семь: сорок два класса, актовый зал, лепнина под охраной, которую нельзя трогать. Я выиграл подряд в ноябре, на второй линии, с дисконтом, от которого Кольцов сказал только одно слово: «Зачем». А в декабре заказчик сменил финансирование, и подряд не сорвали — его приостановили, а приостановленный подряд это то же самое, что сорванный, только ты ещё и платишь за аренду лесов.

Касса пуста. Зарплата восьми людям двадцатого числа. Материалы на семь миллионов уже куплены и лежат на ангаре на Огородной, и за них заплачено, и вернуть их нельзя, потому что резали по размеру.

Я не крал. Я закрывал дыру, в которую сам и полез, и у меня было два варианта: распустить бригаду или занять.

Она вернулась через одиннадцать минут с конвертом.

— Всё? — спросил я.

— Всё. Флешку выдали. Я поставила три галочки и два раза расписалась. Больше никогда.

— Спасибо.

— Не за что. — Она сунула конверт в сумку. — У меня работа через двадцать минут.

Мы вышли на Советскую. Шёл мелкий ноябрьский снег, который таял на асфальте и не таял на газонах, и Майя шла быстро, потому что опаздывала, а я шёл рядом и думал, что через семь месяцев всё будет закрыто, и она никогда не узнает.

Двадцать пятого ноября я подал заявление о регистрации дарения квартиры на её имя. Я хотел одного: чтобы если со мной что-то случится — или если сорвётся школа, что было вероятнее, — квартира была не моя. Жена и дочь не должны отвечать за то, что я не рассчитал.

Двадцать седьмого регистрацию приостановили. Не хватало согласия на обработку персональных данных: я заполнял сам, ночью, на кухне, и пропустил одну подпись. Я узнал об этом на следующий день и не исправил — потому что исправление шло две недели, а деньги нужны были десятого.

Десятого декабря я занял девять миллионов пятьсот тысяч у Льва Борисовича Шастина. Тринадцать процентов, семь месяцев, под залог квартиры. Деньги пришли в тот же день, и двадцатого я закрыл зарплату, и двадцать первого бригада вышла на объект, и я впервые за месяц уснул без того, чтобы считать в потолок.

Договор залога подписала Майя.

Не я. Не подделка, не обман в том смысле, в каком это слово понимают потом, когда всё уже случилось. Кольцов подготовил документы на залогодателя, а залогодателем по документам была она, потому что дарение уже лежало в регистрации, и потому что я не мог подписать залог за себя, будучи заёмщиком: так не оформляют. Он сказал: «Подпишет собственник, а собственник по заявлению — она». Я сказал: «Она не знает». Он сказал: «Ты ей объяснишь, когда зарегистрируешь дарение. Срок семь месяцев, ты закроешь, никто ничего не увидит».

Я взял флешку из ящика. Я набрал пароль с листка под салфетками. Я поставил её подпись десять минут одиннадцатого вечера, на кухне, под чайник, который она поставила и забыла выключить.

Я не думал, что ворую. Я думал: семь месяцев, школа откроется в феврале, аванс придёт, я закрою, она даже не увидит выписку.

Девятнадцатого декабря дарение зарегистрировали. Двадцать третьего зарегистрировали залог.

Двадцать восьмого декабря, в десять утра, у меня лопнула аневризма — врачи сказали, что она была у меня с рождения, и что могло случиться в любой день из тридцати девяти лет, и что я просто дошёл до своего двадцать восьмого декабря. Скорая приехала через одиннадцать минут. Я умер в больнице в четырнадцать сорок, не приходя в сознание, и Майя держала меня за руку все четыре часа, потому что приехала раньше врачей.

Я всё оформил на неё. Квартиру, долг, подпись, срок.

Она узнала об этом почти через четыре месяца после того ноябрьского дня в МФЦ — четырнадцатого марта, когда почтальон принёс письмо с требованием на десять миллионов сто тысяч и сроком до четырнадцатого июля. И первое, что она почувствовала, была не злость, которую я заслужил, а стыд — за то, что сама пошла в тот МФЦ, сама поставила три галочки и сама написала пароль на листке, который положила в общий ящик.

Я бы отдал всё, чтобы она злилась на меня.

Но я умер, а злиться на мёртвых трудно, и она пошла злиться на себя.

Глава 1. Вдова

Семнадцатое марта две тысячи двадцать пятого года, понедельник, без десяти девять.

В бюро пахло кофе и мокрой шерстью: Соня в феврале подобрала собаку, собака спала под вешалкой, и Зоя Ильинична говорила, что собаке в приёмной не место, а Соня отвечала, что собака в приёмной — это ровно то, чем мы занимаемся. Я не вмешивалась. За четыре года я научилась не вмешиваться в то, что не требует решения.

На столе лежал счёт. Двести сорок одна тысяча двести рублей: аренда за второй этаж выросла с января, и я до сих пор не привыкла к этой цифре. Зарплаты двести девять, налоги, и всё это шестнадцатого числа, то есть через тридцать дней.

Ника принесла журнал и положила передо мной.

— Там одна запись, — сказала она. — Я её не трогала.

— Какая?

— Двадцатое октября. Прошлый год.

Я посмотрела. Строчка была короткая: «20.10. Терехова М. — позвонила, не записалась, спросила, работаем ли мы с долгами умерших. Сказала: он всё оформил на меня. Перезвонить не просила».

— Я не забыла, — сказала Ника. — Я просто не знала, что с этим делать.

— Ты сделала правильно.

— А что теперь?

— Теперь она придёт.

Я закрыла журнал. Ровно в девять в приёмной щёлкнул замок — Ника всегда открывает ровно в девять, и за четыре года я ни разу не видела, чтобы она опоздала или открыла раньше.

Женщина вошла не сразу. Сначала она постояла на пороге, держа сумку двумя руками, потом переступила и встала у вешалки, и только потом посмотрела на Нику.

— Здравствуйте. Мне Киру Андреевну.

— Вы записаны? — спросила Ника.

— Нет. Мне сказали, что к ней можно без записи.

— Кто сказал?

Женщина помолчала. Ей было тридцать шесть, хотя в тот первый раз я бы дала меньше: узкое лицо, тёмные волосы, собранные на затылке, пальто, которое она не сняла.

— Олеся Круглова, — сказала она. — У неё завод на Северной. Она написала мне в феврале: «Присылайте тех, кому некуда идти».

— Откуда она узнала про вас?

— Из моего письма. Я писала ей в декабре, про материалы: у них своя металлообработка, а у Антона в ангаре лежало семь миллионов плитки и профиля, и я писала, не купит ли она хотя бы часть. Она не купила. А в феврале написала сама.

— Что именно она написала?

Майя достала из сумки четвёртый лист — сложенный вчетверо, с телефоном, написанным от руки.

— «Майя Геннадьевна, — прочитала она. — Я не куплю материалы: они резаны под ваш объект, и мне их не заложить, а вам не продать. Но если у вас есть бумага, которую вы подписали и не читали, — идите в бюро на Советской. Там берут тех, кому некуда идти. У меня так было. Олеся Круглова». — Она сложила лист. — Я шла к вам два месяца.

Я вышла из кабинета.

— Я Кира Мещерякова. Проходите.

Она прошла, села на край стула, сумку поставила на колени и не открыла. Руки у неё были небольшие, с коротко стриженными ногтями, и на указательном пальце правой руки — белая полоска, след от кольца, которое сняли недавно и которое оставило на коже границу.

— Пальцы, — сказала она, поймав мой взгляд. — Я работаю руками. Кольцо мешало, когда месила слепки. Сняла в январе.

— Вы зубной техник?

— Двенадцать лет. Лаборатория «Аркада».

— Как вас зовут?

— Майя. Майя Геннадьевна Терехова.

— Я вас слушаю, Майя Геннадьевна.

Она открыла сумку. Достала три бумаги, разложила на столе аккуратно, как раскладывают инструмент: по одной линии, параллельно краю стола.

Первая — требование на бланке без всякого названия, только подпись и печать. Сумма десять миллионов сто тысяч рублей. Срок: четырнадцатое июля две тысячи двадцать пятого года. Вторая — выписка из реестра недвижимости об ипотеке: объект, кадастровый номер, залогодержатель, дата регистрации двадцать третье декабря. Третья — свидетельство о смерти.

Я читала медленно. Я всегда читаю медленно, потому что бумага, прочитанная быстро, потом возвращается.

— Муж умер двадцать восьмого декабря, — сказала она, пока я читала. — Аневризма. Ему было тридцать девять.

— Соболезную.

— Спасибо. — Она не опустила глаза. — Требование пришло в пятницу, четырнадцатого марта. Я его перечитывала три дня, всё воскресенье до ночи, прежде чем решиться прийти.

— Почему три дня ждали?

— Потому что думала, что это ошибка. Потому что думала, что если подожду, кто-нибудь позвонит и извинится. — Она помолчала. — Никто не позвонил.

Я отложила требование.

— Здесь сказано: девять миллионов пятьсот тысяч тело, триста двадцать восемь тысяч проценты, двести семьдесят две тысячи неустойка. Вы понимаете, откуда взялась неустойка?

— С декабря ничего не платили. Заём брал он. Я узнала о займе в марте.

— А квартира?

— Квартира моя. Он подарил её мне в ноябре. — Она подняла глаза. — И он заложил её десятого декабря. Мою квартиру. До того, как она стала моей, или после, я до сих пор не понимаю.

Вот оно. Три признака, по которым я узнаю наше дело, — все три в одной фразе: ставка тринадцать процентов, срок четыре месяца, и вина, которая лежит не на ней.

— Вы обращались к кому-нибудь?

— К трём юристам. Двое сказали, что залог зарегистрирован и снять его нельзя. Третий сказал, что можно, и попросил триста тысяч вперёд. У меня нет трёхсот тысяч.

— Откуда у вас есть?

— Сто пятьдесят. Это всё, что осталось от его страховки и от моей зарплаты за три месяца.

Я смотрела на неё и считала. Сто пятьдесят тысяч против десяти миллионов сто. Четыре месяца. Квартира тринадцать с половиной миллионов, залог на всю сумму, обращение взыскания во внесудебном порядке по исполнительной надписи — сейчас их ставят редко, но по залогу, зарегистрированному в реестре, механизм есть, и он не требует ничьего разрешения, кроме бумаги.

— Майя Геннадьевна, — сказала я. — Где вы были десятого декабря?

Она моргнула.

— На работе. Я всегда на работе. У нас сдача двадцатого, и в декабре... — Она остановилась. — Подождите. Вы спрашиваете не то, что спрашивали остальные.

— Что спрашивали остальные?

— Где я была, когда он брал деньги. А вы спрашиваете, где я была, когда он подписывал.

— Потому что деньги он взял законно, а подпись — вопрос.

Она сидела неподвижно, руки на сумке, пальцы вместе, и я видела, как она считает — не деньги, а даты. Человек, который считает вслух, не соврёт про деньги; человек, который считает молча, не соврёт про даты.

— Я знаю, где я была десятого декабря, — сказала она. — Я была в лаборатории с восьми утра до семи вечера, у нас стояла полная съёмная дуга на четыре человека. Но это не поможет.

— Почему?

Она открыла сумку снова, достала тонкую папку и положила сверху. В папке был один лист: копия заявления о выдаче сертификата электронной подписи. Заявитель — Терехова Майя Геннадьевна. Дата — двадцатое ноября две тысячи двадцать четвёртого года. Подпись — её, настоящая, я узнала бы её по наклону даже без сравнения.

— Я пошла в МФЦ сама, — сказала Майя. — Двадцатого ноября, в два часа дня. Он сказал: для налоговой. Он сказал: подпись будет лежать на флешке в ящике. Я поставила три галочки и расписалась два раза. И пароль я придумала сама.

Она подняла глаза, и я увидела в них то, от чего люди приходят к нам в последнюю очередь, а не в первую: ей было стыдно.

— Я сама, — повторила она. — Понимаете? Не подделали, не обманули, не втёрлись. Я сама. Если я скажу, что это не моя подпись, я совру. А если я скажу, что это моя, — я останусь без квартиры и без дочериной комнаты.

— Расскажите про двадцать восьмое декабря, — сказала я.

Она не удивилась. Она, кажется, ждала этого вопроса и боялась его одновременно.

— Он пошёл на объект. Школа номер сорок семь, на Огородной. У него был подряд на отделку, он его сорвал, вернее, ему его приостановили, а это одно и то же, только работу не оплачивают. Двадцать восьмого он поехал разбираться. Позвонил в десять, сказал, что болит голова. Я сказала: приезжай домой, выпей таблетку. Он сказал: сейчас. Через сорок минут позвонила женщина с объекта и сказала, что он упал. Скорая приехала через одиннадцать минут, хотя мне тогда казалось, что прошло полжизни. В больнице сказали: аневризма, с рождения, могло в любой день из тридцати девяти лет. Он не пришёл в сознание. В четырнадцать сорок всё кончилось.

Она замолчала.

— Я держала его за руку четыре часа, — сказала она. — И всё это время думала, что надо было заставить его лечь в ноябре, когда он первый раз пожаловался на голову. А в марте я поняла, что думала не про то.

— Про что же?

— Что если бы он лёг в ноябре, он бы не взял эти деньги в декабре. И не заложил бы квартиру. И я бы до сих пор думала, что у меня нормальный муж, а не человек, который поставил мою подпись на бумаге, которую я не читала.

За окном капало с крыши дома быта, и я слышала, как Соня спорит с Зоей Ильиничной, и как собака гремит поводком под вешалкой.

— Майя Геннадьевна, — сказала я. — Вы не первая, кто приходит к нам с тем, что сам поставил галочку.

— И чем это кончается?

— Тем, что мы читаем бумаги, которые вы не читали. Данила!

Он вышел из своей комнаты с папкой, как четыре месяца назад, когда мы впервые увидели Олесю Круглову в этом же кабинете. Только теперь он не останавливался в дверях и не ждал разрешения.

— Слушаю.

— Дело Тереховой, — сказала я. — Десять миллионов сто, срок четырнадцатого июля. Залог на квартиру. Заём взят десятого декабря, заёмщик умер двадцать восьмого.

Он посмотрел на Майю, потом на меня.

— Восемнадцать дней, — сказал он.

— Что?

— Восемнадцать дней между деньгами и смертью. Девять миллионов пятьсот за восемнадцать дней. Если он не успел их потратить, они где-то лежат.

Майя подняла голову.

— Материалы, — сказала она. — Плитка, профиль, два станка. В ангаре на Огородной, одиннадцать. Я не продала ничего, потому что не знаю, что можно продавать, а что он уже обещал заказчику.

Данила посмотрел на меня, и я видела, что он уже считает.

— Рассказывайте, — повторила я. — С самого начала. И не пропускайте дат.

Глава 2. Выписка

Восемнадцатого марта, вторник, десять утра.

Данила положил на стол три выписки, одну за другой, как карты. Он это делает всегда, и всегда в одной последовательности: сначала то, что есть сейчас, потом то, что было, потом то, что между ними исчезло.

Первая: выписка из реестра недвижимости об объекте. Заводская, три, квартира сорок четыре. Собственник — Терехова Майя Геннадьевна. Дата регистрации — девятнадцатое декабря две тысячи двадцать четвёртого года. Основание — договор дарения от двадцатого ноября.

Вторая: выписка об ипотеке. Залогодержатель — Шастин Лев Борисович. Дата регистрации — двадцать третье декабря. Договор залога от десятого декабря.

Третья: выписка о содержании правоустанавливающих документов. Она была длиннее первых двух, потому что в ней была не только бумага, но и то, что происходило с бумагой по дороге.

— Читай третью, — сказала я. — Вслух. С датами.

Данила читал.

— Двадцать пятое ноября. Заявление о регистрации договора дарения и перехода права. Заявитель Терехов Антон Петрович, в интересах Тереховой Майи Геннадьевны.

— Давай.

— Двадцать седьмое ноября. Приостановление государственной регистрации. Основание: не представлено согласие на обработку персональных данных участника сделки. Срок приостановления — до двадцать седьмого февраля.

Я села прямо.

— Повтори.

— Приостановление с двадцать седьмого ноября. Срок — до двадцать седьмого февраля.

— И что было девятнадцатого декабря?

— Девятнадцатого декабря — возобновление. Устранены основания для приостановления, регистрация проведена.

Я смотрела на три листа и считала. С двадцать седьмого ноября по девятнадцатое декабря регистрация стояла. Заявление о регистрации залога подано десятого декабря — в те дни, когда в реестре собственником всё ещё числился Антон Петрович, потому что дарение не прошло. Договор залога датирован тем же десятым декабря и подписан электронной подписью Майи Геннадьевны.

— Девять дней, — сказала я.

— Что — девять дней? — спросил Данила.

— Она подписала залог за девять дней до того, как стала собственником по реестру.

Данила смотрел на выписку, потом на меня, потом снова на выписку. Он умеет так смотреть: у него в голове в эту секунду идут два расчёта, один про деньги, другой про сроки, и он не произносит ни одного, пока не проверит оба.

— Это не значит, что залог недействителен, — сказал он наконец.

— Нет. Это значит, что регистрация залога проведена на основании документов, которых десятого декабря не могло существовать в таком виде. Залогодатель подписал залог до того, как им стал.

— Залогодатель — это тот, кому принадлежит вещь, — сказал Данила. — Он подписал договор десятого, а вещь стала его девятнадцатого. Формально договор может быть заключён под отлагательным условием.

— Может. Но заявление подано десятого, и в заявлении залогодателем указана она же. А в реестре на девятое декабря собственник — он.

Данила выпрямился.

— Выписку из реестра на девятое декабря мы можем получить?

— Римма скажет.

Римма стояла в дверях. Она вошла без стука, как всегда, и, как всегда, села без приглашения. Ей было пятьдесят девять, тридцать лет из них она проработала государственным регистратором, и я за четыре года ни разу не видела, чтобы она села, когда у неё не было что сказать.

— На девятое декабря получим, — сказала она. — Выписка о содержании правоустанавливающих документов даёт всю цепочку. Но вам не девятое декабря нужно.

— А что?

— Вам нужно заявление. — Римма положила на стол палец, короткий, с узлом на среднем суставе. — Двадцать седьмое ноября, приостановление. В выписке одна строка и две ссылки. А в деле регистрации — уведомление, и в уведомлении написано, чего именно не хватало и кто его получал.

— Кто получал?

— Вот именно. — Она сняла очки и протёрла краем кофты, хотя они не были грязными. — Приостановление направляется заявителю. Заявитель — Антон Петрович. Если он получил уведомление двадцать седьмого ноября, он знал, что дарение не прошло, когда десятого декабря подписывал залог её подписью.

Я смотрела на неё.

— Откуда ты знаешь, что подписывал он?

— Пока ниоткуда. — Римма надела очки. — Но я знаю, что человек, который получил уведомление о приостановлении, не может случайно перепутать дату на девять дней. Он мог перепутать всё остальное, а это — нет. Это он помнил.

Данила уже печатал.

— Запросим копию дела? — спросил он.

— Запросим, — сказала я. — Через запрос по объекту дадут не всё. Римма, у тебя остались люди?

— Остались, — сказала она, и я услышала, как она это сказала: не «да», а «остались», с той же интонацией, с какой говорят про дом, в котором больше не живёшь.

— Позвонишь?

— Позвоню.

Она встала и пошла к себе, и у двери остановилась, не оборачиваясь.

— Кира, — сказала она. — У неё дочь.

— Двенадцать лет.

— Вот. — Римма помолчала. — Когда я работала, я такие дела называла «с потолком». Потолок — это когда у человека есть жильё, и оно последнее, и после регистрации у него не будет ничего, и инструкция этого не различает. Инструкция различает бумаги.

— Ты хочешь сказать, что я должна это учесть?

— Я хочу сказать, что учту я.

— Расскажи мне про приостановление, — попросила я Римму.

— Что рассказывать?

— Всё. Как оно выглядит изнутри.

Она помолчала, потом села на подоконник — не потому, что устала, а потому, что так удобнее говорить.

— Приостановление это не отказ, — сказала она. — Это пауза. Регистратор видит, чего не хватает, и даёт срок. По общему правилу три месяца, если в заявлении не просят меньше. Здесь дали полный срок: до двадцать седьмого февраля. Всё это время заявление лежит, документы лежат, а в реестре — ничего. Ни записи, ни отметки. Снаружи это выглядит так, будто заявления не было вовсе.

— А если кто-то запросит выписку в этот период?

— Он увидит прежнего собственника. — Она помолчала. — Вот это нам и нужно. Десятого декабря любой, кто запросил бы выписку, увидел бы Антона. А залогодателя проверяют всегда, это первое правило: сначала смотришь, чья вещь, потом — кто подписывает.

— Значит, Шастин должен был увидеть.

— Должен был. Но он частное лицо, а не банк. У частного лица процедура проверки — это то, что он сам себе придумал. Он посмотрел договор дарения, увидел дату двадцатое ноября, увидел подпись Майи на залоге и решил, что всё сходится. А между двадцатым ноября и девятнадцатым декабря лежала пауза, которой в бумагах не видно.

Она ушла. Данила смотрел ей вслед.

— Она сегодня какая-то, — сказал он.

— Она сегодня такая, потому что это её дело.

— Какое её?

Я не ответила. За четыре года Римма ни разу не произнесла вслух фамилию Соболева, и я знала это так же точно, как знала, что в её папке, которую она не открывает при людях, лежит выписка тысяча девятьсот девятнадцатого года выпуска — нет, две тысячи девятнадцатого, август, улица Гоголя, и женщина, которая потеряла квартиру за сутки. Я знала, потому что один раз, во втором году работы бюро, видела эту выписку на её столе, и Римма закрыла её рукой, и сказала: «Не сейчас».

— Данила, — сказала я. — Считай.

— Что считать?

— Сколько стоит квартира, сколько залог, и что останется Майе в худшем случае. И ещё: девять миллионов пятьсот тысяч, взятые десятого декабря. К двадцать восьмому декабря прошло восемнадцать дней. Куда делись деньги?

Он улыбнулся — коротко, без веселья.

— Вот это я уже начал, — сказал он. — И знаешь, что странно? Заёмщик умер через восемнадцать дней после получения денег. А материалы на семь миллионов закуплены и лежат на складе. И склад стоит целый.

— Ты съездил?

— Я съездил вчера вечером. Ангар на Огородной, одиннадцать. Замок новый, а не тот, что был при нём. Кто-то его сменил.

— Кто?

— Прораб. Фамилия Веретенников. Говорит, что держит склад, потому что обещал Антону.

— Считай, — сказала я Даниле.

Он положил передо мной лист.

— Заём девять миллионов пятьсот. Тринадцать годовых. Первый платёж двенадцатого января, он его внёс: сто три тысячи, это проценты. Больше ничего. Тело — ко дню окончания срока, десятого июля.

— Откуда ты знаешь про январь?

— Из требования. Неустойка считается с двадцатого января, значит, до этого платили.

— Дальше.

— Дальше: материалов на семь миллионов четыреста, станков на один миллион восемьсот, итого девять миллионов двести. Это если всё цело и если продавать по себе, а не по прайсу. Реально выручим миллионов восемь семьсот, в лучшем случае девятьсот.