Анна Грант. Что скрывает бесконечность

Глава —6

На главном экране командного отсека теперь редко показывали общий вид планеты — чаще данные с зондов: прямые трансляции, стоп-кадры, сравнительные схемы. И это было совсем другое зрелище. Река — широкая, медленная, коричневато-зелёная. Не такая, как земные: чуть другой оттенок, чуть другая текстура берегов, — но река. Настоящая, текущая, живая — слово, которое здесь применимо буквально. Горный массив в южном полушарии: острые пики, почти лишённые растительности, с чем-то белым на вершинах. Не снег — кристаллические отложения другого состава, но визуально похоже. Почти домашний горный пейзаж — если не смотреть на спектральные данные рядом. И насекомое. Оно появилось на экране три дня назад — случайно, краем кадра биологического зонда, работавшего в экваториальной зоне. Зонд зафиксировал движение, перефокусировался и поймал его: небольшое существо размером с кулак, шесть конечностей, две пары полупрозрачных крыльев с тонким жилкованием, переливающихся в свете местного солнца. Оно сидело на плоском листе-воронке и что-то ело — с тем сосредоточенным видом, какой бывает у маленьких существ, занятых важным делом. С тех пор кадр висел на главном экране постоянно. Никто не просил его убирать, никто не объяснял, почему он там. Первое животное с другой планеты, пойманное в объектив. Пусть висит. Некоторые вещи не нуждаются в объяснении.

— Рамеш, — сказала Мейси, не отрываясь от монитора, — зонд семь снова даёт ошибку забора. Третий раз за день.

Мансур не обернулся: он уже видел это на своём экране.

— Знаю. Это не ошибка, это грунт. Ты видела данные по зоне Д-7? Там поверхностный слой — что-то вроде спечённой породы. Зонд второго типа не рассчитан на такую твёрдость: буровой элемент работает на пределе, и система блокирует забор, чтобы не сломать механизм.

— То есть образец из этой зоны мы взять не можем?

— Этим зондом — нет. — Мансур потёр переносицу. — Нужен другой инструмент. Усиленные буровые насадки есть в резерве, но они ставятся только на носитель. В резервной четвёртой волне — три единицы с таким оборудованием. Как раз для подобных случаев.

— Запустить их раньше срока?

— Можно. Но это решение Анны.

Мейси кивнула и вернулась к монитору. Мансур сделал то же. Разговор кончился так же тихо, как начался: вопрос задан, ответ получен, решение отложено. Так бывает, когда команда работает вместе достаточно долго, — разговоры становятся короткими, всё важное и так понятно.

[Бортовой журнал, 14:22 бортового времени. Тридцать второй день на орбите. Зонды в работе: 187 из 200. Зона Д-7: заблокировано 4 зонда второго типа. Рекомендация: досрочное развёртывание резервных буровых зондов. Решение: ожидает санкции капитана.]

После обеда атмосфера в отсеке стала чуть менее рабочей. Так случалось, когда данные шли штатно и не требовали немедленного вмешательства: люди оставались за станциями, но разговор съезжал с профессионального на человеческое. Это тоже было важно. Анна давно поняла: команда, которая говорит только о работе, рано или поздно перестаёт быть командой.

Начал Алексей — неожиданно, потому что обычно именно он реже всех затевал нерабочие разговоры.

— Я не понял финал, — сказал он, не отрываясь от экрана.

— Финал чего? — спросила Смит.

— Фильма. «Унесённых ветром». Он говорит ей: «Моя дорогая, мне на это плевать» — и уходит. И всё. Это финал?

— Это один из самых известных финалов в истории кино, Алексей.

— Я понял, что известный. Я спрашиваю: это финал? Просто уходит?

— В этом и смысл. Он больше не готов терпеть. А она поняла, что потеряла, только когда потеряла окончательно.

— Бред какой-то.

— Ну, это и называется трагедия, — сказала Смит.

— Я знаю, что называется трагедия. Я говорю: бред. Три часа экранного времени — и он просто уходит.

— Алекс, — Рамеш чуть улыбнулся, — ты только что описал большинство человеческих отношений.

Алексей подумал секунду.

— Ещё больший бред, — сказал он и надел наушники.

Смит засмеялась себе под нос. Мансур тоже. Мейси Чан, не оборачиваясь, произнесла:

— Он прав, кстати.

— Все правы, — сказала Смит. — В этом и суть хорошего кино.

Разговор затих так же естественно, как начался. И именно в этот момент рядом с Анной оказался О'Коннор. Она не сразу поняла, что он хочет поговорить: он просто встал у её станции с видом человека, что-то обдумывающего. Потом сказал тихо, чтобы слышала только она:

— Можешь уделить минуту?

О«Коннор не просил минуту просто так. За полтора месяца она не помнила ни одного случая, чтобы он подходил с чем-то неофициальным.

— Конечно.

Они отошли к дальней стене, где стоял небольшой диван, ни разу до этого не использованный по назначению. Сели.

— Я хочу спросить о досрочном спуске на планету, — сказал О'Коннор без предисловий.

Лицо Анны осталось спокойным.

— Объясни.

— Мы на орбите уже месяц. По плану — ещё почти десять. — Он говорил ровно, методично, как всегда. — Данные хорошие. Атмосфера понятна. Грунт в большинстве зон доступен. Угроз пока не зафиксировано. Я думаю, можно начать наземную фазу раньше срока. Хотя бы ограниченно: двое-трое человек, защитные костюмы, узкая зона высадки, жёсткий временной протокол. Несколько часов — просто взять образцы, которые зонды взять не могут.

— Зона Д-7, — сказала Анна.

— В том числе. Да.

Анна смотрела на него. Он смотрел в ответ — спокойно, изложив аргументы и ожидая решения.

— Итан, ты понимаешь, почему существует десятимесячный протокол орбитальной ф…

Договорить она не успела.

Корабль тряхнуло. Сначала — руки и ноги, потом всё вокруг. Вибрация нарастала; по жилому модулю полыхнул красный свет, взвыла сирена, и корабль потянуло на левый бок.

— Тревога. Вращение жилого модуля нарушено, — сказали динамики: не голосом Стека, а записанным ещё на Земле голосом для экстренных ситуаций. — Тревога. Вращение жилого модуля нарушено.

Со столов посыпались кружки. Где-то вскрикнула Мэри. Анна и Итан рванули в командный отсек — и на бегу их потянуло сильнее.

— Стек! — крикнула Анна. — Что с кораблём?

— Выясняю, — сказал Стек.

Гравитация плыла. Анна с трудом держалась на ногах.

— Стек, разгерметизация? — крикнула она, опираясь ладонью о пол.

— Разгерметизация жилого модуля отсутствует.

Корабль качнуло обратно, на прежний уровень, — будто что-то от него оторвалось. Анна снова могла стоять. Команда добралась до отсека; вопросы посыпались почти одновременно — разные, но об одном: что случилось и цел ли корабль.

— Причины выясняю, — ровно сказал Стек. — Разгерметизация отсутствует во всех модулях.

— Реактор?

— Реактор в полной безопасности.

Все немного выдохнули. Воздух держится, реактор цел — значит, основа на месте. Но что произошло, всё ещё было непонятно, и весь экипаж чувствовал: что-то оторвалось. Слишком уж резко вернулось вращение после толчка.

— Стек, полная диагностика корабля, — сказала Анна, тяжело дыша.

Несколько секунд — и Стек заговорил:

— Диагностика показывает: оторвалась нижняя секция солнечной панели. Всё остальное невредимо.

Облегчение — именно это слово подходило к «невредимо». Команда перепугалась не на шутку: вся их жизнь, вся миссия могла рухнуть за секунду. Все понимали: солнечные панели — не главное на корабле. Но Анну это не устраивало: она понимала, что любая деталь корабля есть часть миссии.

— Стек, выведи наружные камеры.

На главном экране появилась картинка: оторванная секция панели — около четырёхсот квадратных метров тонкого композита — висела на двух оставшихся креплениях; по краям в невесомости плыли обломки.

— Почему не сработала защита крепления? — спросила Анна. — Почему мы узнали об этом от сирены, а не заранее?

— Разрушение носило лавинный характер, — ответил Стек. — Усталостная микротрещина в узле развивалась ниже порога чувствительности датчиков, затем крепление разрушилось за доли секунды. Предупредить было невозможно. Это отклонение внесено в журнал для последующего осмотра.

Анна кивнула. Ответ был исчерпывающим. И всё же где-то на краю сознания осталась крошечная зарубка — не мысль даже, а её тень: за триста лет ни одно крепление не подвело, а стоило им выйти на орбиту этой планеты — подвело. Она отложила зарубку на потом. Сейчас была панель.

— Риски потери в ближайшее время?

— Секция полностью вышла из строя. Вероятность полной потери — восемьдесят семь процентов в течение двух часов из-за орбитального движения.

— Варианты починить?

— Только выход в открытый космос. Рабочих зондов для этой задачи на борту нет: все зонды второго типа заняты на планете.

— Значит, надеваем костюм и выходим, пока не потеряли, — сказала Анна. — У кого больше часов в открытом космосе?

— У меня, — сказал Алексей. — Тридцать восемь. Правда, все на околоземной орбите, в тепличных условиях, с тремя страховочными командами наготове. Здесь я один. Но это всё равно больше, чем у любого из вас.

— Отлично. Пойдём вместе.

Анна двинулась к выходу, и Алексей остановил её.

— Анна, я справлюсь. Там работа для одного.

— Отклонено. Выходим вместе.

Алексей взял её за плечи обеими руками и остановил.

— Анна. У меня больше часов в вакууме. Двоим незачем рисковать.

Анна опустила голову. Выдохнула. Подняла взгляд.

— Будь осторожен. Я не могу потерять никого из команды.

— Ну и панель, — вставил Итан, разрядив обстановку.

Все улыбнулись. Алексей уверенным шагом двинулся к модулю B12, где находился шлюз.

Такие ситуации ещё на Земле разбирают до мелочей: группа инженеров просчитывает, что может случиться, как это исправить и — главное — чем. В открытом космосе не приваришь металл и не приклеишь одно к другому: там нет ни гравитации, ни воздуха, ни давления. Все эти нюансы были учтены, и на каждый случай существовал чёткий протокол. Пока Алексей шёл надевать скафандр, Стек вёл его по шагам — хотя опытный космонавт и так всё знал.

— Алексей, наденешь костюм — включи фронтальную камеру, — сказала Анна, стоя у главного экрана; за ней собралась вся команда.

— Как раз этим и занимаюсь, — отозвался Алексей под шум надевания.

На экране появилась картинка с его нагрудной камеры: чёткая, связь устойчивая. Как требует протокол, Алексей комментировал каждый шаг.

— Поднимаюсь по лестнице. Чувствую невесомость. Открываю шлюз.

Его вёл Стек, так что комментарии команды были излишни.

— Дошёл до секции. Осматриваю крепления.

— Два узла из четырёх целы, — сказал Стек. — Два сорваны. Секцию удерживает остаточное натяжение. При отделении она получит импульс — учитывай это.

— Учитываю. Цепляю карабин. Запускаю лебёдку.

Панель пошла к креплениям — медленно, тяжело, послушно. Четыреста квадратных метров композита в космосе ничего не весят, но массу сохраняют, и масса эта немалая: секция плыла к корпусу, как плывёт к причалу гружёная баржа, — не остановишь ладонью. Алексей вёл её ровно, гася лебёдкой инерцию.

А потом что-то пошло не так.

— Стоп, — сказал Стек, и впервые за всё время в его ровном голосе появилось то, что у людей было бы напряжением. — Алексей. Остаточное натяжение во втором узле. Секцию разворачивает.

На экране было видно, как дальний край панели, освобождённый лопнувшим креплением, повело в сторону — медленно, неотвратимо, всей своей огромной массой. И повело прямо на Алексея.

— Вижу, — сказал он. Голос был ровным, но короче обычного: так говорят, когда всё внимание ушло в руки. — Идёт на меня.

— Оттолкни и уходи, — быстро сказала Анна. Сердце подскочило к горлу. — Алексей, брось её. Секция не стоит…

— Если оттолкну — потеряю. Второй такой возможности не будет.

— Алексей!

В командном отсеке никто не дышал. На экране огромная тёмная плоскость надвигалась на маленькую фигуру в скафандре, заслоняя половину кадра, а потом накрыла её целиком, перекрыв собой антенну связи, — и картинка дёрнулась, пошла полосами, погасла. За эту секунду черноты у Анны внутри оборвалось всё.

— Алексей, доложи! — крикнула она.

Тишина. Одна секунда. Две.

Картинка вернулась.

— …Здесь, — раздался наконец голос: тяжёлый, сквозь стиснутые зубы. — Поймал ребром. Гашу.

На экране было видно, как он упёрся обеими руками в край панели и, разворачиваясь всем телом, медленно, миллиметр за миллиметром, переводит её чудовищную инерцию вбок: не останавливает — остановить нельзя, — а уводит по дуге, мимо себя, к точке крепления. Скафандр не создан для такой нагрузки; было слышно, как рвётся дыхание Алексея в наушниках — коротко, часто, на пределе. Секунды тянулись как минуты.

— Момент погашен, — сказал Стек. — Секция стабилизирована. Точка крепления в допуске.

— Держу, — выдохнул Алексей. — Держу. Всё. Она на месте.

По отсеку прошёл общий выдох — тот, который вырывается, когда лёгкие вдруг вспоминают, что забыли работать. Мэри прижала ладонь к груди. Рамеш, сам того не заметив, стиснул спинку кресла так, что побелели пальцы.

— Завожу первый штифт, — сказал Алексей уже спокойнее.

Корабли такого класса проектируют так, чтобы в подобных случаях не пришлось сверлить в вакууме: под ремонт заранее выведены резьбовые гнёзда и фиксаторы.

— Второй штифт.

Всё это — с тяжёлым дыханием: каждое движение в скафандре давалось трудно, а после схватки с панелью — вдвойне.

— Всё. Закрепил, — выдохнул Алексей.

Команда захлопала. Итан даже свистнул пару раз — и поймал неодобрительный взгляд Рамеша.

— Молодец, Алексей, — сказала Анна, и в голосе её было больше, чем похвала: было облегчение человека, который минуту назад мысленно уже прощался.

— Спасибо, кэп. — Алексей коротко вытянулся, держась правой рукой за страховочный трос.

Пока команда радовалась спасённой панели, он на секунду позволил себе просто смотреть.

— Какая красота, ребята, — сказал он, глядя на светящийся шар внизу.

Потом опустил голову — и взгляд его зацепился за другую сторону корпуса. Алексей чуть нахмурился.

— Анна. Я тут нашёл кое-что непонятное…

Глава —5

Слова Алексея повисли в командном отсеке — короткие, будничные, но было в них что-то, от чего радость по спасённой панели осела сама собой. Он всё ещё был снаружи, за бортом: маленькой фигурой в скафандре на фоне светящейся планеты. Команда стояла у главного экрана. Анна шагнула ближе.

— Что там, Алексей? — Она ещё улыбалась, думая, что сейчас последует очередная шутка вслед за остротами Итана.

— Сейчас наведу камеру. Посмотрите сами.

Алексей повернул корпус, и картинка на главном экране поехала вдоль тёмного борта «Атласа» — мимо панелей, мимо секций. Медленно, потому что каждое движение в скафандре давалось медленно, — и остановилась. На правой стороне грузового отсека, на тёмно-сером композите корпуса, был вмят металл. В командном отсеке стало тихо.

— Вы это видите? — спросил Алексей.

— Да. — Улыбка сошла с лица Анны. — Это… вмятина?

— Именно. Только вот откуда она?

Никто не ответил. На экране медленно поворачивалась планета, а на переднем плане висел этот участок корпуса — с раной, которой на нём быть не могло.

— Подожди, не своди камеру, — сказал вдруг Рамеш. Он подошёл к экрану вплотную, и Анна впервые за месяц увидела, как инженер смотрит на корабль не с любовью, а с тревогой. — Алексей, подсвети её. У тебя на плече фонарь.

Пятно света легло на повреждение, и вмятина проступила во всех подробностях. Она была не круглой. Продолговатая, вытянутая, с гладким, почти отполированным углублением в центре и чуть загнутыми внутрь краями: металл не пробило, а именно вдавило — будто в него с силой упёрлись чем-то большим и тупым и медленно нажали. Ни трещин, ни оплавления. Ни следов копоти, которые оставила бы высокоскоростная частица.

— Странно, — тихо сказал Рамеш.

— Что странно? — спросила Анна, не отрывая глаз от экрана.

— Всё. — Он покачал головой. — Микрометеорит на орбитальной скорости оставил бы кратер: пробоину с оплавленными краями, маленькую воронку. Это не кратер — это вдавливание. Так металл выглядит, когда на него давили. Долго и сильно. А чтобы так продавить наш композит… — он не договорил, подбирая цифру, и, судя по лицу, цифра ему не понравилась.