В лабиринтах родства

© Кучаев А, текст, 2025

Венец стариков – сыновья сыновей,

и слава детей – родители их.

Книга притчей Соломоновых.

Глава первая

Белый невольник

Та-да-дах – простучала пулемётная очередь. Та-да-да-дах – простучало ещё раз.

Крупнокалиберные пули зацепили палубную надстройку яхты «Амфитрита» и обрушили вздымавшуюся мачту, которая с грохотом свалилась на крышу рулевой рубки; посыпались и разлетелись во все стороны металлические составляющире, куски дерева и стеклопластика.

Капитан яхты Герасимов перевёл работу двигателей на холостой режим. Гребные винты прекратили вращение, затем они были пущены в обратном направлении для замедления хода, и «Амфитрита» довольно быстро остановилась, плавно покачиваясь на пологих океанских волнах.

Минут через пять к борту её подошёл пиратский катер, с которого был открыт пулемётный огонь, и на палубу поднялись восемь темноликих джентльменов удачи, вооружённых автоматами с укороченными стволами.

– Вам, дуракам, ясно было сказано застопорить движение, – проговорил один из них на ломаном английском, пронзив капитана язвительным взглядом. Как позже выяснилось, это был главарь абордажной команды морских грабителей. – Если бы вы сразу встали, то ничего этого не было бы.

И он показал рукой на разрушения, оставленные пулемётными выстрелами.

Кроме Герасимова и одного матроса-моториста, весь экипаж и пассажиров яхты, включая женщин, загнали в кинозал и оставили под охраной двух пиратов. Ещё двое морских разбойников устроились в рулевой рубке, рассевшись на полу по задним её углам.

Главарь злодеев приказал мотористу спуститься в машинное отделение для обслуживания двигателей, а капитану – взять курс на запад, к берегам Африканского Рога.

Делать нечего; Герасимов встал к штурвалу и, повернув судно на сто восемьдесят градусов, взял направление на вест. Пиратский катер шёл впереди в шести-восьми кабельтовых. «Амфитрита» следовала за ним с небольшим левым уступом.

В первые часы пребывания на яхте пираты провели тщательный обыск в каютах и служебных помещениях; проверили капитанский сейф, рундуки, ящики столов, одежду и сумки и изъяли деньги и всё остальное, представлявшее хоть какую-то ценность.

С пленников и пленниц были сняты все ювелирные украшения: кольца, браслеты, запонки, цепочки, брошки, гребни… И было реквизировано содержимое карманов: документы, бумажники, телефоны, несколько золотых портсигаров и зажигалок. Не побрезгали заглянуть даже в рот и под нижнее бельё каждого захваченного человека – на глазах всего остального перепуганного честного народа. Некоторые женщины падали в обморок от этих непристойностей, разбойники же лишь смеялись и карикатурно гримасничали, изображая своих жертв.

Спустя двое суток рано утром оба судна достигли берегов Африки и вошли в длинную извилистую бухту, в самом конце которой была устроена крохотная деревянная пристань. Катер, а затем и яхта встали на некотором расстоянии от неё, ближе к середине залива.

От пристани к захваченному судну подошли четыре большие вёсельные шлюпки. Экипаж и пассажиров кое-как разместили в них и доставили к причалу.

Затем пленников посадили в три грузовичка, похожие на советские полуторки, с кузовами, крытыми брезентовыми тентами. Членов экипажа яхты, мужчин, – в грузовичок, стоявший первым, пассажиров – во второй, всех женщин – в третий. Людей набили, как селёдку в бочки, сидячих местне хватало, и многие вынуждены были стоять.

«Полуторки» одна за другой тронулись и, оставив пристань и примыкавшее к ней поселение из двух десятков глинобитных жилищ, взяли курс опять же на запад, в глубь континента.

Вскоре море исчезло из глаз, и потянулась однообразная, разомлевшая под лучами тропического солнца африканская равнина, саванна по-местному, которая была видна в открытый задний проём и многочисленные прорехи в брезенте; горячий воздух, обдувавший пленников, был наполнен сладковатыми запахами высоких цветущих трав.

Часов через пять остановились в каком-то селении, расположенном посреди возделанных полей, за коими простиралась ровная же местность с редкими деревьями и кустарниками, видневшимися то здесь, то там.

Судя по скорости, с которой двигались машины, было преодолено километров двести, может быть, немного больше.

Какие-то черноликие сыны Адама в рваной одежде и грязных чалмах откинули задние борта, и пленникам велено было выходить.

Вышли. Точнее, спрыгнули из кузовов на землю. Огляделись.

Это была деревня, в которой насчитывалось около полусотни хижин с коническими соломенными крышами и стенами, сплетёнными из веток и обмазанными глиной; между ними выделялось несколько добротных кирпичных строений.

В одну из хижин, находившихся в центре селения, завели пассажиров, в другую, соседнюю – пассажирок и женщин из чис ла пассажирской службы, в третью, стоявшую несколько поодаль, – мужчин, входивших в состав экипажа судна.

Никакой мебели внутри этих халабудок – стульев или чего-то подобного – не было, и пленённые люди, постояв недолго, один за другим уселись на земляных полах по углам, противоположным входам.

Ближе к вечеру в хижину, в которой находились пассажиры «Амфитриты», вошёл мужчина лет двадцати восьми, в серо-зелёной камуфляжной униформе, опять же темноликий, коричнево-чернявистый, с непокрытой курчавой головой. В руках он держал сетчатую сумку с загранпаспортами пленных.

– Наши морские друзья взяли вас в полон, – сказал вошедший, бросив секундный взгляд на захваченных людей; он говорил на ужасном, едва понятном английском. – Сейчас вы находитесь на территории великого Сомали, а я – фактический ваш хозяин, настоящий властитель, и могу сделать с вами всё, что мне угодно: казнить или миловать, продать кому-нибудь или оставить у себя для выполнения тех или иных работ. Вам всё понятно, европеоиды?

– Понятно, что мы попали в хреновый переплёт, – раздался чей-то глухой унылый голос.

Раскрыв один из паспортов, «хозяин» – сомалиец, судя по всему, в том числе по сказанному им, – вгляделся в начальные его страницы и внимательно обвёл глазами пленников.

– Георгий Жалмаев – ты? – вопросительно произнёс он, уставившись на человека, который сидел ближе всех к выходу.

– Да, я, – ответил тот.

– Встать.

Пленник поднялся с пола.

– Значит, это ты сын известного промышленника Виталия Жалмаева, одного из главных в продовольственной сфере вашей страны. И тебе принадлежит яхта «Амфитрита».

– Всё правильно, это я, – ответил младший Жалмаев; он говорил на безупречном английском, так как постигал его с младенческих лет. – И я скорее всего уже бывший собственник яхты.

– Моё имя Джамак, – сказал сомалиец. – Я сын Нусратуддина Али, вождя, который владеет всем местным краем. Это просто к вашему сведению, – он гордо поднял голову, глаза его засверкали огнём. – Мы уже известили твоего отца, что ты у нас. За тебя назначен выкуп в размере сорока миллионов долларов. Это не такая уж большая сумма в сравнении с доходами, получаемыми вашим семейством Жалмаевых. Как только она будет выплачена, ты будешь освобождён. И снова вступишь во владение посудиной, которая пока в наших руках. Но её мы тоже отдадим за деньги, коих она стоит, разумеется.

Джамак посмотрел на остальных пленников, переводя взгляд с одного на другого, и продолжил:

– А со всеми вами будем разбираться. Кого вы собой представляете и насколько обеспечены, кто ваши папы и мамы, какие должности они занимают, что за бизнес у них и чем владеют. За каждого из вас тоже будет назначена мзда, исходя из возможностей ваших предков и вас самих. Надеюсь, что они немалые и мы хорошо «настрижём капусты»; ни один не будет выпущен без выкупа. Вы всё поняли?

– Как тут не понять, – ответил за всех один из пленников, сидевший позади.

Через две недели назначенные суммы были внесены за большинство незадачливых любителей морских путешествий, после чего их доставили на ту самую пристаньку, к которой была отконвоирована захваченная яхта. В тот же день выкупленных людей забрало специально присланное за ними судно.

Только Георгий Жалмаев и Марк Вонурт, друг сына знаменитого промышленника ещё со студенческих времён, оставались в хижине.

– За тебя взнос готовится, – сказал как-то Джамак, обращаясь к Георгию; время от времени сомалиец проведывал пленников. – Твой папа собирает необходимую сумму. Уже недолго осталось терпеть.

– А что с командой яхты? – спросил Георгий.

– Мы отпустим их, – сказал сомалиец. – После того, как за каждого из них будет внесено по миллиону баксов.

– Ну и аппетиты у вас! А если денег на освобождение моряков не найдётся, тогда как?

– Они будут убиты. Мы уже объявили твоему отцу, что ежели он откажется выполнить наши требования, то каждый день мы будем отрезать головы двум членам экипажа «Амфитриты». Как тем, кто непосредственно управлял судном, так и обслуживающему персоналу: поварам, стюардам, барменам, музыкантам и прочим.

– Неужели вы пойдёте на такое зверство?! Среди них же и женщины!

– Конечно. А что делать, Георгий?! Бизнес есть бизнес, и его условия надо выполнять. Иначе над нами будут просто смеяться и ни во что не ставить нас; тогда мы гроша ломаного не будем стоить.

Джамак повернулся к Марку, сидевшему в противоположном углу хибарки.

– С тобой только не знаем, что делать. Ты безродный. Мы так и не узнали, кто твой отец и что он представляет собой на социальной лестнице; видимо, он где-то в самом её низу. Потому что, как нам стало понятно, у него нет ни собственности, ни денег, и платить ему за тебя нечем. Попросту говоря, он никто.

Сын местного вождя говорил правду. У Глеба Захаровича Вонурта, отца Марка, действительно мало что можно было вытребовать. Это был одинокий старик, влачивший жалкое существование на копеечную пенсию. Поэтому Марк стыдился такого родства и никогда не распространялся о нём.

У всех других пассажиров «Амфитриты» родители были обеспеченными людьми, владевшими многочисленной недвижимостью: промышленными и торговыми предприятиями, виллами, усадьбами, дорогими столичными квартирами большой площади. И обладавшие банковскими счетами, на которых находились бесчисленные миллионы рублей, долларов и евро.

Отец же Марка был человеком, который, окончив химико-технологический институт, ничего не добился в жизни. Одно время был на инженерной должности на заводе ферросплавов, но и ту оставил по причине неспособности руководить подчинёнными людьми. Перешёл в разряд простых работяг, выпахивая на кусок хлеба арматурщиком. Эту специальность он освоил ещё во время учёбы в институте, на практических занятиях. И ещё огородничеством занимался, добавляя кое-что в семейный бюджет выращиванием и продажей овощей. А потом, отказавшись от заводской работы, окончательно превратил себя в огородника; сделался равным старым бабулькам, промышлявшим овощным товаром.

Как такого человека можно было уважать?! «Ужас, да и только! – говаривали знакомые, увидев Глеба Захаровича за базарным прилавком. – Надо же, как опустился человек!» Многие презрительно топырили нижнюю губу при встрече с ним на улице или просто перестали узнавать.

Ещё больше его презирала жена. За низкий социальный статус и неспособность обеспечивать более достойное существование семейства.

Своё пренебрежение к мужу она демонстрировала ежедневно и ежеминутно. Всяческими способами, в том числе фырканьем и поворачиванием к нему задненижней частью тела при каждом его появлении в помещении, где она находилась.

И дети их, сыновья Марк и Артур, относились к нему в определённой степени скептически. Правда, открыто не демонстрируя свой негативизм. Но между собой они не единожды шушукались насчёт его «выдающихся коммерческо-хозяйственных способностей». И произносили не совсем лестные слова, касавшиеся папаши как кормильца. При том, что он изо всех сил старался обеспечить их материально. Небезуспешно, по его мнению, которое он не раз выражал.

– По крайней мере, вы всегда сыты, одеты, обуты, – назидательно говаривал он в присутствии чад.

– Гм, сыты! А вот Кузькины новый палас купили, – возражали отпрыски.

– Палас – это всего лишь половик, тряпка, – глубокомысленно изрекал отец. – Зато вы ходите в секцию рукопашного боя и школу «Айкьюнес», что развивает вас физически и умственно, интеллектуально. Дети же Кузькиных болтаются без толку на улице. В итоге вы будете людьми, занимающими достойное место в обществе, а они – белоручками, не способными к чему-либо стоящему.

– Но, может быть, мы ошибаемся, – продолжал разглагольствовать Джамак, – и твой родитель состоятельный человек, ловко скрывающий накопленные капиталы. А мы, «глупые несчастные африканцы», просто не смогли разведать, что у него к чему. Просвети нас в таком случае.

– Нет, вы не ошибаетесь, – процедил сквозь зубы Марк Вонурт. – Мой отец действительно не богат, и ему нечем платить за меня.

Наконец наступил день, когда был внесён выкуп за Георгия Жалмаева, весь экипаж «Амфитриты» и само судно.

Когда Георгию сказали выходить и он, улыбаясь, покинул халупу, в которой пленники были заточены больше месяца, Марк, потеряв самообладание из-за неудержимого страха оказаться навсегда забытым в страшной чужой стране, рванулся вслед за ним. Джамак, стоявший у двери, машинально преградил ему дорогу, но тот, не помня себя, с силой оттолкнул его и выскочил наружу.

Лучше бы пленнику не прикасаться к гордому сомалийцу. При толчке он отросшим ногтем зацепил ему кожу возле ярёмной ямочки и оставил на ней неглубокую царапину.

В нескольких шагах от входа его задержали слуги Джамака.

Спустя пару секунд из хижины вышел и их начальник. Он дотронулся кончиками пальцев до красноватого следа, оставленного ногтем, и посмотрел, нет ли крови. Затем коротко произнёс что-то на языке, непонятном пленнику.

После этого слуги свалили Марка на землю и, удерживая за голову, руки и ноги, нанесли ему не менее двадцати ударов кнутом, карбаашем по-сомалийски. Почти все они пришлись по туловищу начиная от лопаток и до ягодичной области.

– Хватит ему пока, – сказал Джамак, удовлетворившись зрелищем совершённого наказания. Он снова потрогал царапину. – А то как бы не искалечить; почки ещё отобьёте или печень. Что тогда он будет стоить?! Ничего, за него не дадут ни шиллинга.

Вся спина пленника горела огнём, в глазах вспыхивали разноцветные искры, изо рта текла обильная слюна, которую не было сил удержать, и он стыдился своей слабости.

– Подымайся, хватит валяться! – раздался повелительный голос сына вождя. – Или ещё хочешь испробовать карбааша?

Вдохнув воздух, Марк кое-как встал на дрожащие ноги и отёр ладонями слюни с губ и подбородка; глаза его были опущены долу.

– Ещё дотронешься до меня или до кого из наших, тебя зарежут, – сказал Джамак. Он провёл ребром ладони по горлу. – А пока иди и жди там. И веди себя – руки по швам.

Он показал в сторону жалкого строения, в котором пленники находились до этого.

Перед тем как зайти в халупку, Марк успел заметить, как Георгия Жалмаева посадили в легковую машину и как она тронулась и, оставив клубы пыли, исчезла за склоном невысокого пригорка, вокруг коего проходила наезженная грунтовая дорога.

Устраиваясь в салоне автомобиля, младший Жалмаев даже не обернулся на своего несчастного друга. Глаза его светились задором, лицо, окрашенное ярким весёлым румянцем, приняло прежнее самодовольное выражение. По всему было видно, что он уже живёт предвкушением полной свободы и неисчислимыми радостями, предоставляемыми ею.

Так Марк остался один среди инородных людей в дикой, по имевшимся у него сведениям, африканской стране, где фактически десятки лет шла гражданская война, сопровождаемая кровопролитными боевыми действиями между разными племенами, населявшими её, и многочисленными бандитскими формированиями.

Вечером, незадолго до наступления сумерек, в хижину вошёл Джамак.

– Сперва я хотел убить тебя, – сказал он после непродолжительного молчания, уставившись на пленника неподвижным холодным взглядом. – Хотел отрезать голову. За твою строптивость. Когда ты оцарапал меня. Но потом подумал: зачем добру пропадать! Это было бы нерационально. И решил продать тебя другу моего отца, которому нужны рабы на сахарной плантации. Там в основном используют темнокожих из племени оросо. Теперь вместе с ними будет гнуть спину и белый невольник, ха-ха.

Пленник с выражением беспомощности расширил глаза, и это ещё больше позабавило сомалийца и придало ему дополнительного куража.

– Как тебе моё намерение? Ты, белый мен, вкалываешь посреди чёрных оросойцев! Хорошая картина получится, не правда ли?.. Мне нужны деньги, и я получу их за тебя тем или иным способом. Слышишь, что говорю, ты, проклятая европейская полуобезьяна?!

По сути, Джамак издевался над пленником, ораторствуя таким образом.

– Так как тебе моя прихоть? – повторил он, похохатывая. – Смотрю, ты не в восторге. Скажу, кстати, что твой друг Георгий уже на пути к себе домой. На своей яхте, которой управляет всё тот же экипаж под началом «великолепного» капитана Герасимова.

Он ещё помолчал немного, затем криво усмехнулся и высокомерно произнёс:

– Старший Жалмаев уплатил полную стоимость «Амфитриты». И, как мы и требовали, по миллиону баксов за каждого матроса, стюарда, музыканта и остальную обслугу. Всего получилось до умопомрачения немало. А вот с самим Георгием мы, пожалуй, продешевили. Надо было миллионов пятьдесят баксов за него содрать или шестьдесят. И никуда бы его папаша не делся, заплатил бы столько, сколько было бы назначено.

Перед тем как уйти, Джамак сказал:

– А вы глупцы, что зашли в тот район океана. Неужто вам неведомо было, что он под полным нашим контролем, что мы хозяева морской акватории не только возле Африканского Рога, но и на многие сотни миль на восток и юг дальше от него! Но вы, самонадеянные европеоиды, попёрлись в эту зону – и получили по заслугам.

Он громко захохотал в лицо Марку, и у того зазвенело в ушах.

– Наши люди, – продолжил далее сын вождя Нусратуддина Али, – регулярно прослушивали вашу беспечную телефонную болтовню и ловили радиограммы, и каждую минуту знали, на каких географических координатах, широте и долготе, «Амфитрита» находится и куда движется, да, – сомалиец небрежно махнул рукой. – Ладно, всё это уже в прошлом, это я просто так сказал, к твоему сведению, чтобы ты лишний раз убедился, какие вы, белые твари, безмозглые. Теперь мы продадим тебя, и, ещё раз говорю, ты станешь рабом. Где и как тебя будут использовать, мне лично глубоко наплевать.

На другой день Марка Вонурта вывели из хижины, посадили в кузов опять же полуторатонного грузовика и отвезли километров за сто пятьдесят южнее и несколько западней.

Так он оказался в деревне Техель-Юкубе, в середине плантации сахарного тростника. В качестве раба – он запомнил сказанное Джамаком. Об этом ему, посмеиваясь, говорили и другие рабы, чернокожие, вместе с которыми он теперь находился. Их забавляло, что между ними появился белый невольник, такой же бесправный, как и они сами, и они нередко подтрунивали над ним и пощипывали за бока.

Ещё через день их главный местный начальник по имени Барре – управляющий обширного земледельческого хозяйства, – неплохо изъясняясь по-английски, спросил, где и в качестве кого он трудился до пленения. Марк сжато объяснил, что был одним из ведущих инженеров продовольственно-промышленной империи «Марда», включающей в себя множество фабрик и оптовых торговых сетей.

– Инженер, значит, – пробормотал управляющий, прищуриваясь. – Гм, интересно. Тогда для начала, – он показал на колёсный трактор, похожий на «Беларусь», – поработаешь на этой самодвижущейся машине. Посмотрим, какой ты специалист в области техники, а там решим, куда тебя лучше поставить. Ну что, сможешь на нём?

Марк кивнул головой и сказал, что да, конечно, причём легко.

Трактор этот использовали на разных работах, в том числе на уборке сахарного тростника и перевозке скошенной зелёной массы к заводу по производству сладкого пищевого продукта.

– Хорошо, покажи, на что ты способен, – сказал Барре. – Прямо сейчас. А я погляжу, как это у тебя получается. Ну, что стоишь! Давай, форвард.

Белый раб проверил наличие топлива в баке и системе питания трактора, охлаждающей жидкости в радиаторе и уровень масла в картере, забрался в кабину, осмотрелся в ней, завёл двигатель и, выждав, когда он прогреется, проехал немного вперёд, назад и вкруговую и остановился возле начальника.

– Годится, – сказал Барре на английском же, увидев, как инженер уверенно управляет железным конём. – Так и решим: на первых порах будешь трактористом.

Глава вторая

На сахарной плантации

Белый раб поднимался с восходом солнца, заводил вверенный ему колёсник и крутил баранку до позднего вечера. С получасовыми перерывами на завтрак и обед. Ужинал он по окончании трудового дня, уже после того как солнце скрывалось за горами, возвышавшимися далеко на западе, где, кажется, до бесконечности простирался африканский континент.

Для ночного сна ему было выделено место в лачужке, на матрасе, набитом сорговой соломой, в компании трёх тощих, мало на что способных молчаливых стариков, почти полностью выработавших свой жизненный ресурс.

Кормили Марка неплохо; еда была вкусная и разнообразная, грех было жаловаться; сам он был ещё сравнительно молод, и потому сил у него в общем-то хватало. Но к вечеру усталость всё равно проявлялась в определённой степени. Не столько от самой работы, сколько из-за жары, нередко даже в тени достигавшей сорока градусов.

Барре похлопывал его по плечу и на довольно хорошем английском говорил, что тот очень полезный работник, можно сказать, настоящая находка для местного аграрного производства. Поэтому важно, чтобы он и впредь оставался выносливым и здоровым и приносил всё возрастающий доход Хуссену Кадушу, здешнему вождю и владельцу сахарной плантации и других окрестных сельхозугодий.

Так, в трудах, проходили дни за днями. Каждый из них Марк Вонурт считал и пересчитывал по многу раз, лелея надежду, что вот скоро, может, завтра или уже сегодня, ещё до конца рабочего времени, его друг и товарищ Георгий Жалмаев с помощью своего могущественного богатого отца соберёт необходимую денежную сумму и выкупит его.

И тогда он вернётся в Москву, к себе домой, и заживёт прежней вольной жизнью, которая казалась ему теперь особенно чудесной и необыкновенно счастливой, почти что райской. Тем более что она протекала среди друзей и знакомых, обаятельных, образованных и культурных.

Но миновал месяц, за ним другой, третий, а никаких вестей о готовящемся освобождении не приходило.

Раз пять, может, даже шесть Марк ненадолго задумывался о своём отце Глебе Захаровиче Вонурте, и тогда он говорил себе: «Ну что может сделать для моего освобождения не способный ни к чему толковому семидесятишестилетний седовласый старик с ослабленным зрением, не могущий шагу ступить без очков! Ничего не может, абсолютно ничего».

При этом в душе белого раба возникало раздражение, досада против родителя, влачившего полунищенское существование на крохотную пенсию, обходиться которой ему в какой-то мере помогали овощи и ягоды, получаемые на приусадебном земельном участке размером в несколько соток.

«С высшим образованием родимый батюшка, – с горечью восклицал Марк, – и ничего не добился в жизни! Ноль без палочки, а не человек. Что он может дать за меня? Ничего! Нет у него ни гроша. Горе, не родитель! А поучал, бывало, как нужно жить, как мух ноздрями ловить. Э-хе-хе, вот не повезло с батянечком».

Перед глазами рисовалась неряшливая старческая фигура в замызганной куртке с махрившимися обшлагами, и он морщился и мычал, словно от зубной боли. Отцу даже на простенькую одежду денег не хватало, какой уж тут может быть выкуп.

При этих думах глухая неприязнь к предку, всегда тлевшая в глубине души Марка, перерастала в нестерпимую ненависть. От неё начинало болеть за грудиной, занимало дыхание, и тогда он усилием воли переключался на что-нибудь другое, не имеющее отношение к этому пустому, никчёмному человеку, психологически и во многих других отношениях совершенно чужому.

Особенно неприятное, тягостное чувство, непонятное ему самому, вызывало у него пребывание с отцом среди других людей – в каком-нибудь магазине, например, наполненном покупателями, или в автобусе с пассажирами. В таких случаях Марк максимально дистанцировался от родителя и даже поворачивался к нему спиной, тем самым показывая окружающим свою непричастность к этой «старой калоше». Он понимал, что отец видит его отчуждённость, но не хватало мочи преодолеть себя.

Совсем другое дело – Виталий Иванович Жалмаев, отец Георгия. Вот кто личность! Титан! Сравнивать даже нельзя с «дорогим Глебом Захаровичем». Когда-то едва ли не с нуля взялся за бизнес – с махонького денежного приданого любимой жены Марии Даниловны, – и гляди, прошли годы, и такими богатствами овладел! Одних только предприятий по выпуску продовольствия сколько! Плюс трикотажные фабрики! Действительно, целую промышленную империю создал. А ещё у него… Сразу не перечислить всё. Как результат – многие миллиарды на счетах. И наличности, можно сказать, горы. И разных драгоценных камней бессчётно.