Саш in блюз. Сборник трогательных и драматичных воспоминаний

Школа – это место, где шлифуют булыжники и губят алмазы.

Итак, солнечное осеннее утро, первое сентября – День знаний, город N, двор школы с глубоко английским знанием языка, толпы малышей, сложно различимых за огромными букетами цветов, песня на repeat’е «Учат в школе» Владимира Шаинского и Михаила Пляцковского, я с огромными бантами… В гольфах и с грустью-тоской в глазах от начала так называемой школьно-взрослой жизни.

А вот и наша первая учительница: «Татьяна Дмитриевна, прошу любить и жаловать». Результативные метания по коридорам в поисках свободного класса. «Вот с этим мальчиком ты будешь сидеть!» – грозно прогремела Татьяна Дмитриевна, над моим ухом. У мальчика было чудное имя – Артём.

Неразборчивая суть первых уроков, выдача букварей, посвящение в то, что делать можно и что нельзя, и… Долгожданная дорога домой.

…Жили мы с моими новоиспечёнными одноклассниками почти все на одной улице, и я ничуть не сомневалась в том, что все они, без исключения, должны быть приглашены ко мне домой (мама учила быть гостеприимной). Девочки оказались не такими сговорчивыми и отправились по домам, как им строжайше было велено родителями, мальчики же в количестве четырнадцати человек проследовали гостить в мою обитель.

Жили мы с мамой в центре города, в однокомнатной хрущёвке. Из развлечений – проигрыватель с пластинками Beatles и Аллы Пугачёвой, чёрно-белый телевизор «Горизонт» и картонная детская игра «Скотный двор».

Предложенных чая и конфет, как ни странно, на всех приглашённых не хватило, супа из термоса, заботливо оставленного мамой, – тоже. По включённому чёрно-белому вещал с трибуны Леонид Ильич Брежнев. Пребывая в беспечном настроении, знакомясь, разговаривая о нашем детском, важном, не заметили мы, как вернулась с работы мама. Каково же было её удивление, когда она увидела, что на всех горизонтальных поверхностях комнаты, ровных и не очень, сидят маленькие мальчики. Маленькие мальчики в маленьких костюмчиках.

Увидев вышеописанное, мама произнесла: «Доченька, ну так же нельзя! Мальчиков, наверное, заждались родители». Грустным взглядом проводила я моих новых сотоварищей. «Приходите обязательно ещё!» – крикнула я им вслед. Ответа не последовало…

Изменилось время. Сейчас моим уже повзрослевшим одноклассникам за сорок. По-разному сложились их судьбы. Редко встречаю я их на улицах родного города или на экране жидкокристаллического и совсем не чёрно-белого. Но, может быть, кто-нибудь из них помнит эту детскую историю? Ведь сейчас уже так – по четырнадцать человек – не приглашают в гости. В однокомнатную.

В детстве для счастья было достаточно одного мороженого.

Летний сад с обилием овощей, фруктов, зелени, свежего воздуха… Что может быть лучше для молодого создания десяти лет отроду, не обременённого заработком «на хлеб насущный», в сезон летних каникул, где из ежедневных обязанностей – только помощь бабушке с посудой (посуду мы мыли, а затем протирали сухим хрустящим полотенцем) и два упражнения по математике и русскому языку? Обязательным также было чтение «по программе» с непременным пересказом прочитанного.

Это были восьмидесятые годы двадцатого века. Жили мы тогда дружной семьёй в двухэтажном доме садоводческого общества «Подгорный». Лето в саду проводили с сестрой Марией, шестью годами моложе, в связи с чем между нами нередки были разногласия по тому или иному вопросу.

Бабушка периодически взывала к нашей совести и из чисто педагогических соображений приобщала к общественно полезному труду.

Из личных занятий были просмотр детско-детективных кинофильмов «Кортик» и «Бронзовая птица», гонки на велосипедах по санаторию «Ливадия», покупка свежего журнала «Чаян» в киоске «Союзпечать» всё в том же санатории, ловля головастиков и стрекоз, обдирание соседских яблок и малины. Верхом же чаще всего несбывшихся мечтаний был переезд через железнодорожные пути и покупка мороженого за пятнадцать копеек в вафельном стаканчике.

Ближе к вечеру съезжалось всё семейство. Дед с неизменным набором свежей прессы и провианта – газеты «Правда», «Известия», ржаной хлеб, литр молока в стеклянной бутылке. На ужин еда была незамысловатая – макароны по-флотски с зеленью собственного производства. Сбор зелени к ужину с грядок поручался мне.

После плотного ужина глава семейства шёл осматривать свои плантации. Женщины рассаживались за круглым столом в надежде завершить-таки начатое на работе. Поясню: все женщины нашего клана, без исключения, – врачи. На каждого пациента, как известно, в стационаре выделяется пятнадцать минут времени. А что такое пятнадцать минут времени на пациента? Ни-че-го! Так и складывалось, что общение с больным – на работе, а вся бумажная составляющая – дома. Истории болезни раскладывались по периметру, в центр водружалось что-нибудь съестное. Спустя время написание историй болезни плавно перетекало в полуночное чаепитие и рассказы о курьёзных случаях, произошедших в той или иной медицинской клинике. Когда после очередного рассказа дом взрывался от смеха, на шум выбегал глава семейства и возмущённо провозглашал: «Надо всё это прекращать!»

После полуночи смех и разговоры утихали.

…Утро летом в саду, помню, чаще солнечное. На траве – капельки росы, благоухание цветов и трав. Отодвигая занавеску, провожаю взглядом отбывающих на службу родственников.

В одно такое утро у нашего порога появился пёс. Был он гигантских размеров. Напоминал чем-то собаку Баскервилей Артура Конана Дойла, был взлохмачен, с тоскливо-умными глазами.

Четвероногий гость безотлагательно был накормлен, но уходить не собирался. Ждал, видимо, любви, ласки, а может быть, и верности. В саду мы с Марусей соорудили ему ковчег из листьев и веток. Пёс моментально в нём прижился. Имя дали ему Дик. Был странно предан этот пёс – охранял наш фруктово-овощной сад от незваных гостей, никогда не заходил в дом, терпеливо ожидая на пороге. Своих же признавал, любил и приветливо махал хвостом. Деликатесов не выпрашивал, всегда слушал, что ему говорили, и как будто понимал. Так продолжалось долгое время, и мы все к нему привыкли.

День был будничный, но на сестре моей Марии внезапно начали появляться красные пятна, которые впоследствии врачи окрестили «ветряной сыпью». Делать ничего не оставалось, как закрыть на замок дачный дом и отправиться на консультацию к врачу-инфекционисту на предмет обнаружения ветрянки и у меня.

Отчётливо помню, как Дик провожал нас до остановки и долго бежал за троллейбусом.

Мария благополучно поправилась. Ветрянку у меня так и не выявили, но Дика я никогда больше не видела. В очередной раз собака не поверила человеку.

Более сорока лет назад мои родственники приобрели щитовой дачный домик на территории базы Казанского медико-инструментального завода (КМИЗ). База находилась за городом, в сельской местности, в деревне Боровое Матюшино.

В двухэтажном маленьком доме летом умещалось три-четыре семьи, было место и домашним питомцам. Условия жизни – самые обычные: железный умывальник, кровать с панцирной сеткой, чёрная лампа с негнущейся ножкой, холодильник «ЗИЛ», плитка на газу. На территории базы находился клуб – пятнадцать рядов жёстких жёлтых стульев в небольшом щитовом доме зелёного цвета и чёрно-белый телевизор, по которому в определённые часы мы бегали смотреть детские передачи, в том числе и фильм «Приключения Электроника».

Помню, как в один из летних дней наелась я волчьей ягоды, произрастающей на территории Борового. Подумала, ягоды красные, вкусные, много их, отчего бы не попробовать. Друзья мои, сверстники, пояснили, что ягоды эти ядовитые и что жить мне осталось недолго. Отправилась я на второй этаж нашего двухэтажного дома прощаться с так недолго длившейся детской моей жизнью. Час прощаюсь, два, три… Никаких пагубных изменений в организме. «Жизнь продолжается!» – решила я и помчалась к друзьям.

После обеда – бильярд, до которого допускалась только мужская часть населения базы отдыха. За бильярдом главы семейств вели светские беседы и попивали предварительно заготовленное домашнее вино.

Вечером – кино под открытым небом. Никогда не забуду тот летний вечер – ряды зелёных скамеек, натянутый на железные штыри белый экран, сосновый воздух, шум волжского прибоя и фильм «Жестокий романс» Эльдара Рязанова. Наряжались на это действо как на бал королевы Виктории. После просмотра отдыхающие расходились в состоянии некоторой задумчивости, осмысляя увиденное.

В восьмидесятых годах ХХ века в Боровое ходил автобус – строго по расписанию, от улицы Павлюхина. Магазин был единственный – в Боровом; в нём, кроме спичек, хлеба и мыла, ничего купить было нельзя, и всё необходимое везли из города на автобусе.

В грибную пору чудным казался поход за грибами – в еловые посадки за маслятами с подъёмом в пять утра. Набирали по четыре ведра, а затем до полуобморочного состояния обрабатывали их, солили, мариновали, жарили. Помню, руки после таких процедур были чёрные-чёрные, и никакими подручными средствами их было не отмыть.

К началу двухтысячного года не стало базы отдыха КМИЗ, обветшал клуб и бильярд, заржавел рукомойник, закрыли кинотеатр под открытым небом.

В Боровом сейчас летние резиденции, санаторий «Санта» и элитные коттеджи казанцев на берегу Волги. Появился даже ночной клуб, в который пускают лишь декольтированных дам на высоких каблуках и мужчин, упакованных в дорогие костюмы. Почти у каждого жителя сейчас своё авто, баня, детская площадка, скутер, брусчатка, забор… По мнению некоторых казанцев, Боровое – место, ничуть не уступающее средиземноморским курортам.

Сейчас на территории посёлка три магазина, несколько пиццерий. В выходные можно покататься на скутере, о чём в восьмидесятые годы мы не могли даже мечтать. Несказанным счастьем нашего детства было, если кто-то из деревенских ребят прокатит на обычной деревянной лодке с вёслами.

Постепенно коренные жители Борового стали распродавать свои дома, напоследок, из вредности или из сожаления, заламывая жуткие цены на продаваемые фрукты и овощи с ещё своего огорода.

Жаль, но тот дух сплочённости, который присутствовал в восьмидесятые годы, исчез. Все отдалились друг от друга, каждый живёт в своём мирке, каждый – за своим забором, со своим скелетом в шкафу.

Новый год – всегда праздник, особенно в детстве. Причём подготовка к Новому году производит намного большее впечатление и запоминается лучше, чем сам праздник. Перед Новым годом мама сочиняла мне письма «от Деда Мороза», в которые я до определенного возраста верила. Содержание письма было следующим: «Здравствуй, девочка Саша, если бы ты хорошо себя вела в этом году, я подарил бы тебе индейцев, о которых ты так давно мечтаешь. Но, по моим сведениям, ты вела себя плохо, поэтому получай в подарок куклу». «Откуда он всё про меня знает?» – думала я про Деда Мороза и забрасывала подаренную куклу в ящик с игрушками.

Как полагается, отмечать этот волшебный зимний праздник нас с сестрицей Марией под прикрытием преемственности поколений отправляли к бабушке и дедушке, дабы мы не приобщались к тому, чего видеть нам по возрасту не полагалось.

Итак, виновница торжества – ель – наряжалась заранее, игрушки, тщательно упакованные в пожелтевшую за год газету «Правда», бережно разворачивались и гармонично развешивались. Коробка мандаринов в чулане, припрятанная от наших детских глаз, банка солений из погреба, зимний салат, холодец, неизменный капустный пирог – все эти яства ждали нас к новогоднему ужину.

Подарки бабушке и дедушке были готовы: литровая стеклянная банка, обильно смазанная синим пластилином, с надписью «С Новым годом», щедро выложенная горохом. С маленькими Сашей и Машей дед традиционно играл в игру «найди игрушку на ёлке». Например, «Найдите мне девочку в жёлтых штанишках с красной лопаткой», и Мария, чуть ли не опрокидывая ель, залезая на табурет, искала ту самую девочку с лопаткой. Быстро обнаружившему игрушку полагался бонус в виде сладостей или фруктов.

Когда румяные пироги уже готовы были выпрыгнуть из печки, хрусталь и фарфор торжественно возвышались на столе, глава семейства командовал: «Сборы! Всем на прогулку!». И мы отправлялись в парк Чёрное озеро, предварительно утеплившись. Поездка от Кольца на красно-жёлтом трамвае №5 до парка тоже была своеобразным аттракционом, полупустые вагоны позволяли нам раскачиваться на поручнях и вырисовывать на заледеневших стёклах причудливые фигуры.

В парке было людно, снежно, ярко и празднично. Отовсюду гремела музыка, детвора каталась с гор, смеялась и веселилась. Атмосфера безоблачного счастья… Ёлка на Чёрном озере устанавливалась заранее и представляла собой огромный металлический штырь со множеством отверстий для фиксации в них натуральных еловых ветвей. «Арку влюблённых» мы также не обходили своим вниманием, нашёптывая заветные желания на следующий год. Арка эта и по сей день славится своим удивительным акустическим свойством: если встать по разные её стороны и говорить шёпотом, можно превосходно услышать друг друга.

Снеговик слеплен, вокруг картонных фигур из «Ну, погоди!» сделано несколько кругов, некоторое количество снега съедено – программа максимум выполнена, теперь можно и домой. Мокрые от растаявшего снега, усталые, но радостные, мы возвращались домой. Дома нас ждал праздничный новогодний ужин и бой курантов. Все писали желания на клочке бумаги, проглатывая её, сгоревшую дотла.

После курантов особым ритуалом для нас был поход к друзьям-соседям – обязательно с бенгальскими огнями. Вместе с морозным воздухом, песнями и танцами врывались мы к ним в дом. В огромном зале у них красовалась пихта. Она стояла долго и никак не хотела сбрасывать хвою даже после новогодних праздников.

Концерт артистов зарубежной эстрады мы ждали уже полусонными и счастливо засыпали под Тото Котуньо и его Solo Noi.

У каждого из нас жизнь делится на этапы, чаще возрастные. Самым счастливым этапом моей жизни было детство, окрашенное, как светлый праздник, бескорыстной любовью близких и родных мне людей. Всё, что было позже, было уже слишком осмысленно-реальным и взрослым.