- -
- 100%
- +
В. Н. Кудрявцев называет пять оснований, по которым выделяются «формальные» составы: 1) последствия, причиненные объекту, таковы, что они трудно поддаются конкретной регистрации (последствия клеветы, запрещенной охоты и пр.), 2) последствием является создание объективной возможности причинения ущерба (мошенничество, оставление без помощи, оглашение данных предварительного следствия, разглашение государственной тайны и др.), 3) последствия в конкретных случаях малозначительны, но будучи распространенными и повторяясь, они причиняют значительный вред, 4) последствия состоят в создании условий для совершения других преступлений (подделка документов, изготовление и хранение ядов и оружия и др.), 5) последствия неизбежно следуют за совершением действий[92].
Правильными, на наш взгляд, являются первое и последнее основания. Второе и четвертое – базируются на смешении последствий – элементов составов и последствий, лежащих за составом преступлений. Эти основания мы рассмотрим ниже при анализе так называемых «усеченных» составов. Нельзя согласиться и с третьим основанием. Спекуляция, самовольная отлучка, самоуправство, раз уже законодатель признает их преступлениями, не требуя систематичности, не могут считаться малозначительными. При малозначительности эти деяния в силу примечания к ст. 6. УК не наказываются, поэтому неправильно общественную опасность данных деяний выводить из повторяемости этих преступлений, их общественной опасности «в массе».
Практически в конечном итоге, когда речь идет об анализе конкретных составов преступлений, все разногласия по проблеме «формальных» и «материальных» преступлений, как это ни странно, сводятся к словам, а именно к толкованию слова «факт» – «факт» выпуска недоброкачественной продукции, «факт» уклонения от службы в армии, «факт» оскорбления и т. п. Сторонники деления преступлений на «формальные» (беспоследственные) и «материаль ные», (с последствиями) считают фактом совершение только действия или бездействия, их же противники понимают под этим словом деяние, включающее и действие, и результат.
Наглядной иллюстрацией этого может служить дискуссия между В. Д. Меньшагиным и П. С. Мураховским. Последний в своей рецензии на работу В. Д. Меньшагина «Преступления против обороны СССР» (1945 г.) подверг критике утверждение автора о «формальности» большинства преступлений против обороны СССР. Так, при нарушении правил противовоздушной обороны П. С. Мураховский считает последствием создание такой обстановки, при которой отсутствует возможность предупреждения и быстрой ликвидации пожаров. В составе уклонения от выполнения военно-транспортной повинности вредным последствием является, по его мнению, несдача автомашины военкомату[93].
В. Д. Меньшагин же считает, что создание такой обстановки, при которой отсутствует возможность предупреждения и быстрой ликвидации пожаров, не является преступным результатом, включается в само преступное деяние – в нарушение правил по противопожарной безопасности[94]. Затем В. Д. Меньшагин, соглашаясь с В. Н. Кудрявцевым, указывает, что в «формальных» преступлениях результат неизбежно следует за совершением действия и потому нет необходимости его специально доказывать.
Это последнее положение является совершенно правильным. Но в таком случае нарушением, например, военно-транспортной обязанности следует считать не только действие (бездействие), но и его результат.
Правильно пишет В. М. Чхиквадзе о таком «формальном» преступлении, как разглашение государственной тайны, предусмотренное ст. ст. 1 и 3 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 9 июня 1947 г. «Об ответственности за разглашение государственной тайны и за утрату документов, содержащих государственную тайну», что «разглашение здесь одновременно является и действием и преступным результатом»[95]
Деление преступлений на «формальные» и «материальные» неизвестно закону и судебной практике. Нельзя согласиться с утверждением М. Д. Шаргородского, будто Верховный Суд СССР считает необходимым подобное деление преступлений. Только два примера из судебной практики Верховного Суда СССР фигурируют обычно в качестве иллюстрации к этому утверждению. Первый – определение Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда СССР от 20 апреля 1946 г. по известному делу Л. «…статья 179 УК РСФСР карает нарушение указанного в ней запрета независимо от того, повлекло ли оно вредные последствия или нет…»[96].
Но о каком последствии говорится в данном определении? Речь идет о самоубийстве Ю. ядом, который незаконно хранил обвиняемый Л. Такое вредное последствие, действительно, лежит за составом незаконного хранения ядов, предусмотренного ст. 179 УК. Оно учитывается лишь при индивидуализации наказания как отягчающее ответственность обстоятельство. Но это определение вовсе не признает самое хранение яда безвредным, беспоследственным преступлением. Ущерб незаконного хранения ядов носит нематериальный характер и заключается в нарушении установленной в СССР системы обращения с ядами, и к тому же он следует немедленно за самими действиями (бездействием) лица: хранением, несдачей яда, его покупкой, кражей и пр.
В одном из своих определений Верховный Суд СССР указывал, что требование установить сумму убытка фабрики, причиненного выпуском недоброкачественной продукции, противоречит смыслу Указа Президиума Верховного Совета СССР от 10 июля 1940 г., поскольку Указ не предъявляет такого требования, а предусматривает прямую ответственность исключительно за выпуск недоброкачественной продукции и за выпуск продукции с нарушением стандартов.
Это определение также не подтверждает того, что Верховный Суд СССР придерживается деления преступлений на «формальные» и «материальные». Материальный ущерб предприятиям лежит за составом выпуска недоброкачественной продукции, только об этом и говорится в цитированном определении коллегии. Но оно нисколько не доказывает, что Верховный Суд СССР признает самый выпуск недоброкачественной продукции безвредным, беспоследственным, «формальным» преступлением. Понятием «выпуск недоброкачественной продукции» законодатель характеризует общественно опасное деяние, куда входят действие (документальное оформление недоброкачественной продукции в ОТК) и преступное последствие – выпуск с советского завода недоброкачественной продукции.
Вопрос о природе последствий в выпуске недоброкачественной продукции правильно решен Б. С. Утевским, который считает, что для состава выпуска недоброкачественной продукции не требуется устанавливать наступление таких вредных последствий, которые являются уже последующим результатом выпуска недоброкачественной продукции (уплата штрафов, возмещение убытков, срыв графика выпуска готовой продукции и т. д.). Это не те ущербы, которые заключает в себе состав выпуска недоброкачественной продукции. «Сам по себе выпуск недоброкачественной, некомплектной или нестандартной продукции, – пишет Б. С. Утевский, – независимо от дальнейших вредных его последствий, причиняет ущерб предприятию-изготовителю, поскольку он ведет к дезорганизации предприятия-изготовителя»[97].
М. Д. Шаргородский приводит и третий пример из практики Верховного Суда СССР для обоснования практической целесообразности деления преступлений на «формальные» и «материальные». Но приведенный пример, по нашему мнению, никак не может служить подтверждением указанного положения. В деле М. и Ц., на которое ссылается М. Д. Шаргородский, говорится о разграничении преступления и дисциплинарного проступка: «Вопрос об ответственности лица, виновного в несоблюдении правил пожарной безопасности, может стоять независимо от наступления последствий нарушения этих правил». И далее: «Но совершенно очевидно, что суждения о характере ответственности – дисциплинарной или уголовной, которую должно нести это должностное лицо, и о степе ни его ответственности не могут быть одинаковыми в том и другом случае».[98]
Практический смысл всякой теоретической проблемы уголовного права определяется тем, способствует ли эта проблема задачам точной квалификации преступлений и индивидуализации наказания виновных или нет. Концепция деления преступлений на «формальные» (беспоследственные составы) и «материальные» (с последствиями) мало чем помогает при решении этих вопросов.
Сторонники признания беспоследственных составов преступлений обвиняют противников деления преступлений на «формальные» и «материальные» в том, что они слишком широко, вопреки закону, толкуют объективную сторону соответствующих составов преступлений. Последние так же могли упрекнуть сторонников деления преступлений на «формальные» и «материальные», что они слишком узко описывают составы преступлений. Внешне это выглядит как серьезное расхождение, прямо влияющее на правильность квалификации преступлений. Что же имеется в действительности?
Достаточно сравнить «Курс советского уголовного права» 1955 года, написанный сторонниками признания «формальных» преступлений А. А. Пионтковским и В. Д. Меньшагиным, с работами А. Н. Трайнина, придерживающегося противоположного мнения, чтобы убедиться, что и первые и последний одинаково правильно толкуют закон. Преступление признается оконченным ни раньше, ни позже, а именно тогда, когда оконченным его признает сам законодатель. Так, А. Н. Трайнин признает ложный донос оконченным с момента подачи ложного заявления, а не с момента осуждения оклеветанного лица, выпуск недоброкачественной продукции – с момента, когда продукция прошла отдел технического контроля, дезертирство – с момента выбытия из части с целью навсегда оставить службу. Факт соавторства в комментариях к УК РСФСР 1941 и 1946 гг. А. Н. Трайнина и В. Д. Меньшагина достаточно красноречиво говорит сам за себя.
Высказанные соображения позволяют сделать вывод, что проблема «формальных» и «материальных» преступлений в значительной мере оказывается спором о словах (в частности, как понимать слово «факт»). Различие между «материальными» и «формальными» преступлениями не принципиально и не заслуживает того большого внимания, которое ему уделяется в нашей литературе. Особенность некоторых преступлений, в которых ущерб носит не материальный характер, а поэтому он неразрывно связан с действием и специально судом не доказывается, на наш взгляд, не может обосновать необходимости в разделении преступлений на «формальные» и «материальные». Тем более, что многие криминалисты-теоретики неправильно определяют природу «формальных» преступлений как беспоследственных, безущербных и даже безобъектных. Это принципиально неправильно. Вопрос о «материальных» и «формальных» составах – это вопрос не о структуре преступлений или составов преступлений, а вопрос доказательств: нужно или нет специально, отдельно от анализа действия доказывать наличие последствий. Если правильно раскрывать объект посягательства и момент окончания действия, вопрос о последствиях практически никаких трудностей не вызывает.
Общественная опасность всех преступлений состоит в посягательстве на социалистический строй и правопорядок. Посягательство немыслимо без нанесения ущерба социалистическим общественным отношениям, охраняемым уголовным правом. В этой связи нам представляется более правильным определять преступление не как действие или бездействие, лишь направленное на причинение ущерба правоохраняемым объектам (это характеристика лишь преступного действия), а как общественно опасное посягательство на социалистические общественные отношения[99].
§ 3. Существуют ли «усеченные» составы?
Наступление преступного последствия является последней стадией преступной деятельности – стадией окончания преступления. Однако в советской уголовно-правовой литературе существует и иное мнение. Полагают, что в некоторых составах преступлений момент окончания перенесен законодателем на более ранние стадии – стадии исполнения и даже приготовления. В этих составах преступное последствие оказывается таким образом «усеченным», а отсюда и составы были названы «усеченными».
Такой точки зрения придерживаются авторы учебного пособия по общей части уголовного права 1952 года[100], Н. Д. Дурманов[101], М. Д. Шаргородский[102], Н. Красильников, И. Слуцкий, П. Денисов, Н. Дворкин, Н. Меркушев[103]. Авторы учебника считают конструкцию «усеченных» составов законодательно-техническим приемом в целях усиления борьбы с отдельными категориями общественно опасных преступлений. Они пишут, что подобного рода конструкции для советского уголовного права не типичны, редки, ибо по советским законам приготовление и покушение наказываются наравне с оконченным преступлением.
С подобной оценкой значения «усеченных» составов авторами учебника как умаляющей их «политически принципиальное значение для советского уголовного права» не согласны М. Д. Шаргородский и Н. Д. Дурманов.
Сторонники признания «усеченных» составов считают, что эти составы нужны для того, чтобы способствовать активизации борьбы с наиболее опасными преступлениями. Составы, которые законодатель объявляет законченными на стадии приготовления и покушения без реального причинения ущерба объекту целесообразны якобы потому, «что они исключают необходимость при особо опасных формах приготовления доказывать наличие умысла в отношении преступного результата, – это было бы необходимо, если бы ответственность строилась не как за deliktum sui generis»[104].
Характерной чертой «усеченных» составов, по мнению Н. Д. Дурманова, является то, что законодатель признает преступление оконченным, «когда деяние, прямо направленное на объект, охватываемый умыслом виновного, еще не совершено, но этот объект уже ставится в явную опасность причинения ему ущерба.
От так называемых “формальных” составов эти составы отличаются тем, что прямым умыслом виновного охватываются не только действия, входящие в состав преступления, но и дальнейшие, направленные на тот же объект действия и их результат, находящиеся за пределами данного состава»[105].
В качестве примеров «усеченных» составов авторы учебника 1952 года называют состав оставления в опасности (ст. 156 УК), понуждения женщины (ст. 154 УК), поставления в опасные условия работы (ч. 3 ст. 133 УК). Авторы рецензии на учебник советского уголовного права 1938 года относят к «усеченным» составам также угрозу (ст. 731 УК) и подлог (ст. 72 УК), Н. Д. Дурманов считает «усеченными» составы бандитизма (ст. 593 УК), разбойного нападения, подлога.
Проблема «усеченных» составов уходит своими корнями в работы немецких криминалистов конца XIX и начала XX веков. Наиболее обстоятельно она впервые была изложена в восьмитомной монографии Биндинга «Нормы и их нарушения». Биндинг, ярко выраженный сторонник нормативистской теории, делил составы на три вида в зависимости от характера запретительных норм (Verbot). Первый, нормальный вид – норма, запрещающая причинение результата (Verletzungsverbote). Эта норма предполагает полный состав преступления – состав причинения ущерба (убийство, хищение и т. п.).
Второй вид нормы – норма, запрещающая создание опасности причинения вреда (Verbot der Gefahrdung). Ей соответствуют делик ты опасности (оставление в беспомощном положении и т. д.). Наконец, третий тип норм – простой запрет (Verbot schlechthin). В соответствии с этой нормой конструируются составы простых правонарушений (быстрая езда, недозволенное хранение оружия и т. п.).[106]
Первый состав – нормальный, два остальных являются «усеченными», при этом во втором нужно доказывать не реальное причинение ущерба, а лишь опасность такого причинения, а в третьем доказывается только наличие самого действия.
Даже с точки зрения буржуазных криминалистов теория «усеченных» составов не была бесспорной. Так, Белинг писал, что преступление есть деяние, запрещенное под страхом наказания, поэтому нельзя противопоставлять законодательную структуру преступления какой-то несуществующей, нормальной, естественной его структуре. Если в деянии имеются все признаки, указанные в законе, то это полное целое преступление и оно не может считаться «усеченным»[107].
В русском дореволюционном уголовном праве теория об «усеченных» и «не усеченных» составах не имела сторонников. Исключение составляли лишь А. М. Круглевский и С. П. Мокринский[108]. А. М. Круглевский в монографии «Имущественные преступления» отстаивал и развивал точку зрения Биндинга об «усеченных» составах. Он также признавал основные и не основные нормы. «Усеченный» состав, по его мнению, «не заключает в себе всех признаков, принадлежащих акту нарушения основной нормы»[109]. «Усеченный» или, как он его называл, «урезанный» состав полностью выполняет состав правонарушения и частично состав преступления[110].
К сожалению, многие ошибочные положения буржуазной теории «усеченных» составов некритически восприняты отдельными советскими теоретиками.
Так, Н. Д. Дурманов начинает главу о понятии оконченного преступления тем положением, что «об оконченном преступлении можно говорить в двояком смысле или в смысле конструкции оконченного преступления в законе, то есть в соответственной статье особенной части, или же в смысле определения конкретного оконченного преступления в судебной практике»[111] (курсив наш. – Н. К.). Далее Н. Д. Дурманов критикует авторов учебника, которые не учитывают этого обстоятельства, говоря о конструкции так называемых «усеченных» составов в законе. Сам же Н. Д. Дурманов пишет в различных параграфах об оконченном преступлении в законе (§ 1 гл. II) и об «установлении момента окончания конкретного преступления судом» (§ 4 гл. II). Сопоставляя закон и судебную практику, автор делает следующий вывод: «В общем судебная практика Верховного Суда СССР при определении оконченного преступления исходит из характера формулировки состава данного преступления в статье особенной части советского уголовного закона»[112] (курсив наш. – Н. К.).
Подобное утверждение ни на чем не основано и должно быть отвергнуто. Судебная практика понимает оконченное преступление так и только так, как законодатель формулирует составы преступлений. Противопоставление понятия оконченного преступления в судебной практике и в законе является причиной ошибочной трактовки так называемых «усеченных» составов.
Правильно пишут Т. В. Церетели и В. Г. Макашвили в рецензии на книгу Н. Д. Дурманова «Стадии совершения преступления по советскому уголовному праву», что «признание существования двух понятий оконченного преступления, по нашему мнению, лишено оснований. Оно может создать впечатление, что точка зрения суда на оконченное преступление расходится с точкой зрения закона по данному вопросу. Но разве это допустимо, чтобы законодатель и суд вкладывали в одно и то же понятие разное содержание? С таким положением согласиться нельзя»[113].
Рецензенты далее правильно отмечают, что концепция «усеченных» составов – буржуазная концепция. Ее реакционный характер заключается в том, что она вопреки закону решение вопроса об оконченном деянии предоставляет свободному усмотрению буржу азных судей и, кроме того, ведет к расширению уголовной ответственности. Т. В. Церетели и В. Г. Макашвили правильно заключают, что «следует избегать двух понятий оконченного преступления в каком бы то ни было виде, так как с этим связаны тенденции, неприемлемые для советского уголовного права»[114].
В самом деле, понятие «усеченности» состава весьма относительно. Определить, «усечен» ли состав, можно, лишь сравнивая его с другими «не усеченными», то есть «полными», «целыми» составами преступлений. Следовательно, неизбежно появляется необходимость в том самом нормальном, полном преступлении, о котором в свое время писал Биндинг.
А. Н. Трайнин справедливо отмечал: «Закон “усеченных” составов не знает и знать не может. Закон все составы заполняет надлежащими элементами. Необходимо учесть и другое: различие “усеченных” составов логически предполагает существование какой-то средней нормы составов, ниже которой, очевидно, и опускается так называемый “усеченный состав”… Однако хорошо известно, что никаких средних “нормальных” составов не существует и существовать не может: состав преступления таков, каким он описан в законе»[115].
Н. Д. Дурманов считает неудачным термин «усеченный состав» и предлагает в подобных случаях говорить о составах, в которых момент окончания преступления перенесен на более раннюю стадию, то есть приготовление и покушение. Но от подобной замены положение не меняется. Покушение и приготовление, наказуемые якобы как оконченное преступление, тоже предполагают соответствующее оконченное преступление, стадией которого они являются.
Признать «усеченным», например, состав оставления в опасности (ст. 156 УК) можно лишь в сопоставлении с «неусеченным» составом убийства, сравнительно с убийством в составе оставления в опасности не хватает смерти жертвы. Отсюда и делается вывод, что оставление в опасности есть покушение на убийство[116], наказуемое как оконченное преступление.
Приобретение яда или огнестрельного оружия опять-таки рассматривается в виде наказуемого как оконченное преступление приготовления к тому же «целому» составу убийства.
О составе угрозы (ст. 731 УК) авторы учебника «Советское уголовное право» 1952 года пишут даже как о самостоятельно наказуемой стадии убийства (не существующей в действительности) – обнаружении умысла на убийство. Н. Д. Дурманов пишет об угрозе как о действии, создающем условия для причинения вреда объекту[117]. Какому объекту? Очевидно, жизни человека, ибо действительному объекту угрозы, предусмотренному в ст. 73[118] УК, то есть общественно-политической деятельности граждан, интересам коллективизации и т. п. – ущерб причиняется реально[119]. С этой точки зрения разбой, как «усеченный» состав, оказывается самостоятельно наказуемой стадией покушения на хищение, а подлог так же наказуемым, как оконченное преступление приготовлением к хищению и другим преступлениям.
Нетрудно убедиться, к какой невероятной путанице приведет на практике реализация подобного рода положений. Если признать оставление в опасности (ст. 156 УК) «усеченным составом убийства» или самостоятельно наказуемым покушением на убийство, «когда виновный еще не закончил действий, выражающихся в посягательстве на объект»[120] (на жизнь человека), когда «прямым умыслом виновного охватываются не только действия, входящие в состав преступления, но и дальнейшие, направленные на тот же объект действия и их результат, находящийся за пределами данного состава»[121] (на лишение жизни), то это означает, во-первых, полное искажение как состава оставления в опасности, так и самого учения о составе преступления вообще, и, во-вторых, лишает суды какой бы то ни было возможности решить практически важный вопрос о разграничении оставления в опасности и покушения на убийство.
Получается следующая картина: последствия при оставлении в опасности (ст. 166 УК) «усечены», то есть лежат за составом, и так как эти последствия охватываются прямым умыслом виновного, то вина оказывается также за составом оставления в опасности, ибо вина есть субъективное отношение к общественно опасным последствиям. Кроме того, и объект (жизнь и здоровье жертвы) также находится за составом. Таким образом, оказывается, что все элементы, за исключением действия и субъекта, вынесены за пределы состава.
В действительности же состав оставления в опасности ничего общего с убийством не имеет. Объектом его является не жизнь, а безопасность человека. Объективная сторона выражается в действиях, которые вполне закончены и причиняют реальный ущерб своему объекту. Они представляют собой поставление лица, находящегося в беспомощном состоянии, в опасное для жизни и здоровья положение. Умысел субъекта при этом не выходит за пределы состава, ибо это противоречило бы понятию умысла как признака субъективной стороны преступления. Содержанием умысла всегда является предвидение элементов состава преступления. В данном случае умысел состоит в том, чтобы заведомо подвергнуть жертву известной опасности, но не лишать ее жизни. Если же будет установлено, что «прямым умыслом виновного охватываются не только действия, входящие в состав преступления, «но и дальнейшие, направленные на тот же объект действия, и их результат, находящийся за пределами данного состава»[122] (курсив наш. – Н. К.), то, как правильно пишут Т. В. Церетели и В. Г. Макашвили, виновные будут отвечать не за оставление в опасности, а за покушение на убийство[123].
Именно по тому, направлен ли умысел субъекта на причинение смерти или только на оставление в опасности, и можно разграничить состав преступления, предусмотренный ст. 156 УК, и покушение на убийство. Верховный Суд СССР в определении от 15 марта 1944 г. по делу Г., решая вопрос о разграничении оставления в опасности и покушения на убийство, указал, что умышленное создание родите лями тяжелых условий для ребенка с целью привести его к смерти должно квалифицироваться как покушение на убийство[124].
Не менее ошибочным является также рассмотрение изготовления и хранения оружия и ядов как наказуемых в форме оконченных «усеченных» составов приготовления (создание условий) к убийству. Законодатель не случайно поместил статьи, предусматривающие эти преступления, в главу о нарушении правил, охраняющих народное здравие, общественную безопасность и порядок. Объектом этих преступлений являются не жизнь человека и его здоровье, а установленный в СССР порядок хранения и обращения с ядами и оружием. Лицо, разумеется, может, приобретая оружие, готовиться к убийству. Но от этого объект преступления, указанный в ст. 182 УК, не меняется. Появляется лишь необходимость в дополнительной квалификации по совокупности (ст. ст. 19 и 136 УК). Умысел на убийство при незаконном хранении оружия доказывать не приходится, но вовсе не потому, как пишет М. Д. Шаргородский, что это состав особого рода, где умысел на убийство презюмируется законодателем[125]. Он не доказывается потому, что не имеет ничего общего с умыслом состава хранения оружия. Для ответственности по ст. 182 УК с субъективной стороны достаточно того, что субъект предвидит нарушение им системы обращения с огнестрельным оружием и желает ее нарушить.