Кино и пр. Vol.1 (fabula historica)

Неистовый (Евпатий Коловрат)

Прокатился по рязанской земле колокольный звон к заутрене, достиг чащобы за погостами. В ельнике посвистывали синицы. Вблизи поляны барабанил по земле заяц. Над травами стелился туман. В небе стлались дымкою прозрачные облака.

Рязанский боярин Булатов Данила Михайлович по родовому прозвищу – Булат Коловратович осенил себя крестным знамением и прошептал:

– Господи, твоя воля.

И улыбнулся в бороду, наблюдая за сыном.

Евпатий крутился волчком, что с одним мечом управлялся отменно, что с двумя – был обоеручен. Он сделал еще несколько стремительных выпадов и последним ударом перерубил ствол молодой осины. Дерево дрогнуло, медленно завалилось, подминая поросль по краю поляны.

– Славно! – похвалил его отец.

Евпатий замер на мгновение и вложил клинки в ножны. Данила Михайлович потрепал сына по светлым волосам:

– Но сила наша не в железе каленом. Идет силушка из старины седой. От тех времен, когда пращуры не знали ни бронзы звонкой, ни булата крепкого. А на врага да на зверя ходили с дубьем, с камнем да с голыми руками. Не забыл слова заветные?

– Помню, батюшка.

– Схорони их, сынок. Схорони как зеницу ока. Их силу легко оборотить против людей да против бога. Многие мóлодцы-хóробры1, берсерки удалые, от силушки голову потеряли и зло родичам принесли.

– Помню о том, батюшка. Со мною этого не случится.

– А теперь плечи разомнем!

И они схватились врукопашную. Да так что земля под ногами загудела.

Несколько минут отец с сыном сшибались, обхватывали друг друга могучими руками, пытаясь сломить супротивника силой, отступали и вновь сходились врукопашную. Временами Евпатий пытался достать отца кулачными ударами, но тот ловко уворачивался.

– Добро, сынок, – наконец сказал он. – Ты и врукопашную стал равен мне. Теперь и медведя голыми руками возьмешь!

В этот миг раскатился над поляной зычный голос:

– Здрав буде, Булат Коловратович! Ты как дед Лесовик все по чащобам хоронишься!

Они обернулись и увидели среди зарослей всадника в боевом облачении, запасного коня он вел в узде.

– Здрав буде, Добрыня Золотой Пояс! – улыбнулся Данила Михайлович. – Куда путь держишь, добрый мóлодец?

Гость спрыгнул с коня – металлические доспехи звякнули, снял с головы остроконечный шелом и расцеловался с боярином по русскому обычаю. Богатырского сложения, рослый человек лет тридцати. Прославленный рязанский удалец Добрыня Никитич по прозвищу Золотой Пояс:

– А тебя, Евпатий, едва признал. Три зимы, три лета не видел, а ты уже витязем стал… А еду я из славного Ростова-города в стольный Киев-град. Дружинники и богатыри со всей русской земли съехались нынче в Ростов и положили ряд – договорились служить одному только великому князю киевскому Мстиславу Романовичу.

– Видно, смута пошла по земле русской, – в этот миг сердце Данилы Михайловича сдавило тоской, словно ангел-хранитель шепнул о судьбинушке на ухо.

– Мало нам было княжеских усобиц, – тем временем говорил гость. – Так с Дикого поля2 табунщики навалились – отчаянные рубаки – всадники хана Чагониза. Кто их мунгалами зовет, кто татарами. Заполонили степь, куманов – кипчаков да половцев погнали от Синего моря3 ко Днепру в земли киевские. Дружинники в Ростове собрали рать немалую на выручку князьям русским. А я мимо дедовского погоста проехать не мог, заглянул к тебе. Не пристанешь ли к нашей рати, Булат-свет-Рязанович?

– Батюшка! – глаза Евпатия сверкнули.

– Да как не помочь русским людям?! – улыбнулся Добрыня. – Не наши ли мóлодцы-хóробры грудью вставали на рубежах половецких и бились с табунщиками испокон века?.. И в нашей рати много славных богатырей! Не посрамим Русь!

– Твоими устами только мед пить, – покачал головой Данила Михайлович. – Сына мне и так и этак не удержать… Мы с тобою в поход идем!

– Славно, Булат Коловратович! – гость сел на коня. – Жду в Рязани на княжьем дворе! И бьетесь вы славно! Любой ворог дрогнет! А уж завтра как бог пошлет – выйдем в поход! Нас Киев ждет!!!

Зазвенели доспехи коваными пластинами, по кольчугам скользнула рябь от солнечных лучей.

– Куда же ты, Данила Михайлович? – со слезою в голосе спросила мужа боярыня. – Твое ли дело биться с ворогами в диких степях? Весна на дворе, пора уж забыть о забавах молодецких. Смерды палестины4 распахивают, хлеба сеют. Нам ли, рязанцам, за разбойниками бегать, за смертушкой к Синю морю ходить?

– Любонька, – супруг обнял ее. – Не за смертью гоняюсь, не от нее бегу. Испокон веков род наш вставал за землю русскую. А нынче навалилась беда с Дикого поля – мунгалы нечестивые грозной ратью на Киев идут. Теперь место наше в дружине, а не в лавке с товаром. Мы, Любонька, не рязанцы и не суздальцы и не киевляне, мы – русичи. Если Рязань падет, то и Владимир падет следом и Суздаль, и все погосты окрест. А укротим табунщиков, и другим псам неповадно будет из степи брехать.

– Данила Михайлович, сына оставь! Не для того я его растила-поила, чтобы в сече головушку сложил.

– А ты, матушка, не думай о том. Наш сын – богатырь. Еще не выкован кладенец5, что его жизнь оборвет.

– То же и отец твой говорил и матушка, а я за тебя все одно богу молилась.

– Что ж, мать, пришло время за сына молить… Не убивайся, Любонька. Вернемся живыми и невредимыми. Не для того я сына пестовал, чтобы он голову сложил под мечами табунщиков. Вернемся, матушка. Вернемся вскорости!

Он вынул из ножен булатный меч, блеснувший на солнце. Солнечный зайчик пробежал по бревенчатой стене боярского дома и отскочил от расшитого каменьями и жемчугами венца девушки на крыльце. Через мгновение вышел к ней Евпатий. Была на нем льняная рубаха, аксамитовая тонкого бархата безрукавка, льняные же шаровары и кожаные сапоги с острыми каблуками:

– Здравствуй, Настенька!

– Здравствуй, – она взяла его за руку. – Неужто на сечу идешь?

– Выходим с рязанским полком в Дикое поле, – кивнул Евпатий. – На княжьем дворе ратники собираются.

– Бросаешь меня… Не о том я думала, суженый мой. Не о проводах твоих, не о кручине девичьей.

– Настенька, – Евпатий обнял ее. – Побьем мунгалов! А как вернусь, с нашего двора в терем твой в тот же день сваты пожалуют! Люба́ ты мне! И всегда люба́ была!

Отец с матерью смотрели на них с улыбкой.

– А мы тебя и теперь же дочкой рады назвать, – произнесла боярыня.

Евпатий выпустил Настеньку из объятия. Она сошла с крыльца и поклонилась им в пояс:

– А я вас и теперь матушкой с батюшкой величать готова.

Евпатий тоже сошел с крыльца и поклонился отцу с матерью:

– Батюшка, матушка, прошу вашего благословления! Как вернемся с Дикого поля, прошу обвенчать меня с Настенькой!

– Вот вам наше родительское благословение!

И боярин с боярыней ответили поклоном сыну с будущей невесткой.

Челядь боярская с любопытством смотрела на них, на женских лицах вспыхивали радостные улыбки.

Такие вести скоро по белу свету разносятся. Уже к вечеру Рязань знала – к осени боярин Данила Михайлович сына оженит. Настенька была младшей дочерью рязанского боярина Вадима Даниловича Кофа. В лето одна тысяча двухсот двадцать третьего года от рождества Христова пошел ей шестнадцатый год.

На дворе князя было тесно от удальцов, стекавшихся в рязанский полк. Дружинники, носившие единый доспех, только посмеивались, встречая старых знакомых.

– А ты, Еремей Салаватович, никак татар потрепать решил?! – спрашивал одного из витязей княжеский сотник.

– Слыхал я, мунгалы бессчетно половцев разорили, – отвечал тот. – Князей сделали пастухами, женок да дочек наложницами. И пограбили куманов изрядно. Теперь склады татарские ломятся от богатств половецких! Неужто не побьем нехристей?! Неужто не отымем того, что у нас половцы уворовали?

– А я слыхал, – вступил в разговор другой из витязей, – мунгалы добычу с собой возят и не верят никому, ни сотоварищам, ни родичам. Такое их особое воровское и злобное племя. А десятину хану Чагонизу несут. И такой заносчивый сделался тот хан, что ни злато, ни каменья его не радуют!

– Мы и Чагониза в Диком поле отыщем! – уверенно кивнул Еремей Салаватович. – От узорочья рязанского ни один ворог не ушел!

– Глянь-ка, сват, хоробры пожаловали, – оборвал его сотник. – Здрав буде, Булат Коловратович! – приветствовал он боярина Булатова.

– Здравствуй, Иван Емельянович, – отозвался тот.

– А вот и други мои!

Сквозь толпу дружинников и охочих до ратной брани людей пробирался Добрыня Золотой Пояс.

– Дай, друже, и мне глянуть на сих богатырей! – разнесся над двором голос ростовского удальца Алеши Поповича.

Саженного роста, огромный как дуб он выделялся даже среди рослых дружинников рязанского князя.

– Здрав буде, защитник земли русской! – Коловратовичи земно поклонились ростовскому богатырю.

А Алеша Попович обнял за плечи одного, другого и произнес вполголоса:

– Везу тебе, Булат Коловратович, слово приветное от батюшки. Как в былинные времена прадеды наши игоревы да олеговы ратники бились под хоругвями Господа Вседержителя, так и наш черед встать под один значок… Не успели мы до отъезда рязанской дружины. Но бог даст, нагоним и пронские, и рязанские, и муромские полки. Видит бог, не посрамим земли русской!

К ним подошел высокий статный юноша в простом шеломе, темной кольчуге и накидке дружинника ростовского князя.

– А вот и наперсник6 мой – княжич Василий Константинович, – с улыбкой произнес Алеша Попович. – Нет ли охоты у тебя, Евпатий Коловратович, померяться с ним силушкой?

– Мне с князем делить нечего, – отозвался тот.

– Добрый ответ, – кивнул Попович. – Но я бы княжича испытал в бою с равным. Что скажешь, Булат Коловратович?

– А я согласен, – неожиданно кивнул Евпатий, уже примеряясь к наперснику Поповича.

– Пусть бьются на палках, – Данила Михайлович посмотрел на сына с одобрением. – И силушку покажут. И мы потешимся.

Он помог ему снять латы. Василий Константинович тоже снял доспехи, его светлые волосы рассыпались по плечам.

– Бейтесь честно! – напутствовал их Попович.

А Добрыня Золотой Пояс погрозил пальцем ростовскому княжичу:

– Берегись, Василий! Этот соколик уже оперился!

Первый удар ростовский княжич отбил с улыбкой. Палки хлестко щелкнули, словно дерево высекло искру. Противники разошлись в стороны, теперь уже прицениваясь друг к другу с осторожностью. Что тот, что другой поводил вокруг крепким шестом не длиннее древка копья. И сшиблись в лихой скоротечной схватке.

Собравшиеся загудели как пчелы в улье. Несмотря на молодость, бойцы дрались умело и беспощадно. Редкий среди опытных воинов смог бы устоять против них.

После первой схватки зрители притихли.

На крыльцо княжеского терема вышел с отроками – сыновьями князя рязанский воевода Вадим Данилович Кофа. Пока князя в городе не было, он вершил в нем суд и расправу. А во время вражеского набега брал власть над вольным городом в свои руки, тут уже и вече указом не было.

Он с улыбкой смотрел на удаль молодецкую. Воеводу радовало, что вслед рязанскому полку идет отряд витязей из северных русских земель. Воинская удача призрачна, о хитрости и удаче мунгалов рассказывали всякое. С рязанским полком ушли два брата воеводы. И Вадим Данилович гадал: свидятся ли они вновь? Боярину тревожно было за братьев. В бой они бросались безрассудно, не ведая страха. А северные витязи могучие и непобедимые казались той подмогой, что в любой миг выручит русские полки в Диком поле. И радовало воеводу, что дочка его Настенька слюбилась с добрым молодцом – Евпатием из рода Коловратовичей. Лучшего мужа ей даже опытные свахи не смогли бы сыскать.

Тем временем схватка Евпатия с ростовским княжичем разгорелась пуще прежнего. Юноши вертелись волчками, подпрыгивали в воздух и наносили стремительные удары. Временами они казались хищными птицами, затеявшими брань в ясном небе.

Но Алеша Попович угадал – силы бойцов оказались равными. Как ни ухищрялись, как не пытались обмануть, так и не сумели достать супротивника ни палкой, ни кулаком, ни тяжелым ударом ноги.

Наконец Василий Константинович с улыбкой отбросил шест и протянул Евпатию руку:

– Давай брататься, Евпатий Коловратович!

– Будем нареченными братьями, Василий Константинович!

Побратимы обнялись.

– Верно! – поддержали их со всех сторон ратники. – Братья!!!

– Потешили вы нас, добры молодцы! – обнял их Попович. – Коли назвались ныне братьями, так тому и быть. А я вам дядей буду!

В тот час, когда на дворе рязанского князя русские витязи братались, в стольном граде Киеве среди князей пошли рознь да разлад. Они собрались в хоромах великого князя киевского Мстислава Романовича из рода Мономахов и до хрипоты спорили в княжеской гриднице.

– Половцы слезы льют?! – кричал один из князей. – Память ваша, видно, с гулькин нос! Забыли уже, сколько наших слез было пролито! Да нам на руку, что табунщики перегрызлись меж собой аки псы! Кто сказал, что мунгалы сильней нас?! Покажи мне русича, отведавшего силу мунгальскую!

– Не дело говоришь, сват! – перебил его сосед. – Сам глянь на сбегов7 половецких! Кого татарин не убил, того колодником сделал.

– А когда вы – черниговцы на суздальские города навалились, не так ли себя вели?! – оборвали уже его. – Сколько суздальцев колодниками сделали и продали половцам?! Сколько погостов суздальских в пепелище обратили?!

– Да суздальцам ли нас укорять?! Ваш корень хуже половецкого! За полушку удавитесь!

– Довольно!!! – раскатился по гриднице зычный голос.

Спорщики обернулись. В дверях стоял князь киевский Мстислав Романович. Седые локоны обрамляли его иконописное лицо. Был он среднего роста, сухопарый, и при первой встрече не казался сильным вождем. Однако к его голосу – голосу киевского княжества русские князья до сих пор прислушивались и остерегались перечить воле Мстислава Романовича.

– Не для того мы собрались, чтобы вспоминать обиды старые, – произнес он. – Не для того собрались, чтобы новые распри затевать! На рубежах русских новая напасть – племя злое, не ведающее пощады. Мунгалы как саранча, после них глад и мор! Мужей убивают, женок насилуют и вспарывают животы, а стариков да детей в огонь бросают!.. Мы не в божьем храме, я вас не скончанием времен пугаю! Но все что сказал – верно… – Собравшиеся в гриднице притихли, слушая его властный спокойный голос. – Ежели, братья, мы в сей час не забудем обиды старые – уделы свои потеряем. Только собрав воедино русскую силу, отобьем нечестивых ворогов.

– И кого же мы головой сделаем?! – неожиданно перебил его один из князей. – Уж не тебя ли, Мстислав Романович?..

– Не о том речь, братья, – попытался остановить заново разгоревшийся спор киевский князь, но его уже не слушали.

– Не нам незваных гостей встречать, а киевлянам!.. Да и почем нам знать, а вдруг брешут половцы?! Они подлостей с колыбели алкают!.. Да вам ли киевлянам помощи просить?!

Киевский князь и князь галицкий Мстислав Мстиславович по прозвищу Удатный8 переглянулись. Они уже переговорили накоротке, когда галицкий князь прибыл в Киев.

– Князья русские, воеводы, удальцы! – голос галицкого князя покрыл выкрики собравшихся. – Не дело грызться как псам! Беда постучала в наши ворота, беда и разорение. И не время в сей час отсиживаться за крепостными валами. Мстислав Романович напраслины не возвел! И половцы не лгут! Злей племени мунгальского на наших рубежах не было. Они сотни племен полонили. От иных городов камня на камне не оставили! А на берегах Лукоморья9 устроили склады с добычей. Мы можем в землю по плечи врасти, дожидаясь табунщиков за Днепром. А можем опередить удар – и как в добрые времена выступить в степи половецкие! Истребим племя нечестивое, разорим их товарѝща10 богатые! Что скажете, удальцы?!

– Дело говоришь, Мстислав Мстиславович! – почти единодушно поддержали его собравшиеся. – Идем на Лукоморье!

– А кто рать поведет?!

– Давайте рядить так, – сказал галицкий князь. – Каждый с ратью идет сам по себе! Дорогу друг другу перебегать не будем! Кто первый татар побьет, тот с остальными добычей поделится.

На том и порешили. Князья целовали крест, потом целовались между собой, поклявшись не нарушать договора.

Три года прошло, как Чингисхан послал ту́мены11 Субудай-богадура12 и Джебе-нойона13 в погоню за Хорезмшахом Мухаммедом. Они так и не нашли его на бескрайних просторах северного Ирана. Но продвигаясь все дальше на запад, стерли в пыль немало городов и покорили все встреченные народы. Северный Иран, Азербайджан, Грузия, кавказские племена и племена кипчаков покорились бешеной монгольской силе. Сыновья покоренных народов вливались в орду и вскоре под началом монголов было уже не двадцать, а пятьдесят тысяч бесстрашных головорезов.

Почти год орда отдыхала в разбитом лагере на берегах Калки. В орьгу – ставку Чингисхана летели гонцы от полководцев.

– Выполняя поручение Непобедимого, – передавали они слова Субудай-богадура и Джебе-нойона. – Твои верные нукеры готовятся продолжить поход на запад. Перед нами раскинулась богатая земля урусутов. Урусы раздроблены на мелкие улусы14. Среди их коназей нет Непобедимого. Мы испытаем урусутскую силу в бою и вернемся под твое крыло с богатой добычей. Наши бунчуки треплет ветер последнего моря!

Ковыльная половецкая степь ласкала взор монголов. Тучные стада из разоренных половецких кочевий паслись на необозримых просторах Дикого поля. И разносилась над степью заунывная песнь монгола о родных краях и прозрачных водах Онона и Керулена15.

Два всадника стремительно поднялись на курган с отесанным обломком скалы на вершине – знаком древнего народа, похоронившего здесь павших героев.

Поднявшиеся на курган всадники были похожи на богатырей из древних сказаний. Их потемневшие лица словно высечены были из камня, в узких темных глазах затаилась угроза. Субудай-богадур, прославленный во всех походах Чингисхана. И Джебе-нойон, возвысившийся из нукеров благодаря бесстрашию и воинскому таланту. Субудай-богадур – одноглазый старик с обезображенным от глубокого шрама лицом и высохшей правой рукой, был умен, проницателен и беспощаден. В походах он не потерпел ни одного поражения. Джебе-нойон – среднего возраста, гордый и самоуверенный высокий монгол с неподвижным пристальным взглядом. Они всегда соперничали и всегда помогали друг другу в битвах. Когда Джебе-нойон безрассудно бросался в бой, Субудай-богадур ждал подходящий момент и наносил решающий удар противнику, обескровленному бешеной атакой всадников Джебе. Конница Субудай-богадура, закованная в китайские латы, встречала врага в западне или неслась с диким визгом, опрокидывая вражеские ряды.

– Коназ Киваменя (Киева) собрал пять туменов урусутских дружин и пять туменов кипчакских ханов, – произнес Субудай-богадур.

– Их кровью я орошу копыта своего коня, – отозвался Джебе.

– Урусуты бьются как степные волки. Бьются до последнего вздоха. Сильное и злобное племя.

– Что предлагает мудрый Субудай? – Джебе-нойон продолжал вглядываться вдаль, словно видел за горизонтом богатые города урусов.

– Мы не пойдем на Кивамень. Мы заманим урусов в степь. Они будут идти много дней. Ты, Джебе, оставишь им брошенные стада. Пусть урусы объедаются бычьим мясом и теряют страх. Пусть гоняются за нашими быстрыми нукерами и думают, что монголы слабы и трусливы. Пусть урусы разбредутся по степи как брошенный скот. А мы встретим их внезапно среди курганов и сотрем в пыль.

– Урусы решат, что мы слабы, – кивнул Джебе-нойон. – А кипчаки, увидев наши тумены, разбегутся по степи как зайцы… Да будет так, мудрый Субудай. Я со своими отрядами выступаю навстречу урусам.

Джебе-нойон повернул коня и поскакал в лагерь.

Над юртами тысячников ветер трепал бунчуки – шесты с конскими хвостами и рогами буйволов. Над юртами Джебе-нойона и Субудай-богадура развевались родовые знаки, составленные из конских хвостов и рогов буйвола. Монгольский лагерь напоминал богатые стойбища кочевников.

С отрядом в две тысячи нукеров Джебе-нойон достиг берегов Днепра. К древнему Залозному16 шляху его воины сгоняли со всей степи кипчакские стада – Джебе-нойон следовал плану Субудай-богадура – усыпить бдительность русских князей и ратников.

Увидев приближающихся монголов, сторожевые разъезды вернулись к реке и отплыли от берега. Их гнедые держались рядом с лодками, фыркая и косясь на резвых монгольских лошадок, разъезжающих возле кромки воды.

– Русские! – крикнул через толмача Джебе-нойон. – Где ваши князья?! Я хочу говорить с главным из них!

– А чего же?! – отвечали ему ратники. – Переплывай на тот берег. У нас князей много. С любым разговаривай!

– На кой ляд пришел?! – неожиданно завопил один из дружинников, погрозив Джебе кулаком. – Поворачивай обратно или я тебе голову срежу!

– Что он лает как пес? – спросил Джебе-нойон у толмача.

– Поносит тебя и грозится голову срубить, – ответил тот.

Джебе-нойон перевел цепкий взгляд с толмача на дерзкого урусута, выхватил из колчана тугой лук и, почти не целясь, пустил стрелу в небо и сбил ею парящего в высоте жаворонка. Он всегда отличался меткостью в стрельбе из лука, даже имя ему дали Джебе – стрела.

– Скажи бродникам17, пусть лодки найдут, – буркнул толмачу. – Я отправлю к урусам нукеров.

Он подозвал к себе четырех монголов:

– Поедете к ханам урусов. Ведите себя дерзко! Скажите урусам, что мы воюем не с ними, а с кипчаками. Скажите урусам, чтобы били кипчаков и отнимали их скот и богатства. Посмотрим, что из этого выйдет.

– Внимание и повиновение! – в голос выкрикнули послы и, спрыгнув с коней, осторожно спустились к воде.

С застывшим лицом Джебе-нойон проводил их взглядом до другого берега и, не шелохнувшись, ждал до тех пор, пока не появились кипчаки. Они размахивали отрубленными головами послов и толмача.

Джебе-нойон подозвал одного из гонцов:

– Скажи Субудай-богадуру: урусы кипчаков не предали. Урусы ищут битвы!

На следующий день с восходом солнца поплыли над Днепром перестуки топоров и многоголосый гомон.

Джебе-нойон выехал на берег в сопровождении телохранителей-тургаудов. Его обычно бесстрастное лицо дрогнуло в усмешке. Русские сооружали из лодок переправу. План Субудай-богадура пришел в действие.

Десять дней после переправы нукеры Джебе заманивали врага в расставленные силки. Уже через неделю русские перестали огораживать стоянки телегами и забыли об осторожности. Русские и кипчакские удальцы гонялись по степи за ускользающими от них монгольскими всадниками. За десять дней русское воинство растянулось по шляху и рассыпалось по степи на десятки верст. Как того добивался Субудай-богадур.

На двенадцатый день конные отряды галицкого князя и отряды половцев прискакали на берега Калки. Перед ними лежал покинутый лагерь: брошенные впопыхах юрты, ковры и мешки с зерном.

Галицкий князь сменил коня, выхватил из ножен меч и выкрикнул на всю степь:

– Вперед!!!

– Вперед!!! – отозвались ратники, и конная лава бросилась вслед убегавшим.

Всадники стремительно взобрались на ближние курганы и в замешательстве осадили коней.

На поле ждало их свежее монгольское войско. Нукеры сидели в седлах неподвижно, засучив рукава нагольных полушубков и положив кривые мечи на плечо. Над рядами монгольского войска трепетали бунчуки.

Увидев монгольскую рать, кипчаки с визгом и криками ужаса бросились врассыпную. Они сминали подходивших русских ратников и сеяли вокруг панику.

Мстислав Удатный оглянулся на ратников. Русичи смотрели на ряды монгольских всадников с мрачной решимостью. Опытные воины понимали – этот день переживут немногие.

– Дети мои! – крикнул галицкий князь с такой силой, что соседние кони присели, а его жеребец взвился на дыбы. – Не посрамим земли русской! Не пощадим живота своего!!!