Похороны стрелы

ПОХОРОНЫ СТРЕЛЫ

Ловенецкий проснулся от резкой боли в груди. Ему опять снилась война, запах вывороченной снарядами земли и мелинита преследовал его даже теперь, спустя много лет. Стена окопа вспучилась от близкого разрыва и осыпалась, дневной свет померк, комья земли застучали по голове, песок набился в рот. Ловенецкий задержал дыхание, изо всех сил работая руками и ногами, чтобы освободиться от давящей тяжести, чувствуя, что его всё глубже затягивает в глубину.

Он открыл глаза. Свет пробивался через щель палатки, было холодно. Ловенецкий провёл рукой по лицу, пытаясь освободиться от кошмара, не понимая, почему так болит грудь. Да я же не дышу, понял он. Через силу он сделал несколько вдохов, кислород с усилием и хрипом проник в лёгкие. Воздух пах тайгой. Никакого пороха, думал Ловенецкий, никакого дыма. Никакой войны. Он полежал ещё несколько секунд, встал и высунул голову из палатки.

Рассвело недавно, тени сосен длинно стелились по земле. Невдалеке жалобно вскрикивала какая-то птица, от реки тянуло сыростью. Ловенецкий поставил палатку метрах в двухстах от воды, в небольшой ложбине между двумя утёсами, так, что её было невозможно заметить с берега. Он откинул полог, зябко ёжась от утреннего ветра, взял котелок, дном вверх висевший на колышке возле угасшего костра, и отправился за водой. С утра было прохладно, он надел вязаную шапку, карабин брать не стал.

Яхина поблизости видно не было. Ловенецкий негромко свистнул, и через несколько секунд из-за кустов можжевельника выскользнула большая мохнатая лайка, к морде которой кое-где пристали пух и перья. Лайка подбежала к Ловенецкому, виляя закрученным в тугую спираль хвостом, и уселась прямо перед ним, стараясь заглянуть в глаза. Он потрепал её по голове, потом стряхнул перья с морды.

– Опять кого-то ел, – сказал Ловенецкий строго, – а ты меня должен охранять. А вдруг медведь?

Яхин ничего не отвечал, только щурил хитрые глаза и высовывал язык.

Собаку ему привёл полковник Кунгурцев, даже не одну, а целых двух. Совершенно одинаковые, возможно, даже из одного помёта, рыжие с подпалинами, они смирно сидели у его ног и скалили зубы.

– Вот, – сказал полковник, – выбирай любого. В тайге без хорошей собаки нельзя.

Зигфрида, прежнюю собаку Ловенецкого, в феврале задрал медведь-шатун. Из его клыков и когтей Ловенецкий сделал ожерелье, а Зигфрида похоронил в лесу, почти сутки костром оттаивая землю.

– Это Боаз, а это Яхин, – сказал полковник. Он называл себя единственным масоном на триста вёрст вокруг, а в Петербурге был досточтимым мастером своей ложи, поэтому и клички собакам дал масонские. Ловенецкий выбрал Яхина.

Два года назад полковник точно так же привёл в дом Ловенецкого Оэнуш.

– Вот, – сказал полковник, – охотнику нельзя без женщины.

Оэнуш осталась жить у Ловенецкого. Он стал называть её Аннушкой, или Аней. Несмотря на то, что её отец был русским, по-русски она знала не больше тридцати слов, что не мешало Ловенецкому разговаривать с ней на любые темы. Присутствие Оэнуш действительно скрасило и облегчило его жизнь. Сам Кунгурцев жил сразу с тремя женщинами из разных народностей, оправдывая это собственной любовью к этнографии.

– Кроме того, – говорил полковник, – я же последний представитель старинного княжеского рода.

Теперь по его двору бегало три княжича и две княжны в одежде из звериных шкур.

Три недели назад, в начале мая, Ловенецкий вышел из посёлка, попрощавшись с Оэнуш и Кунгурцевым. За это время он прошел больше сотни вёрст, описав большой полукруг в направлении с юга на юго-восток, дважды переправлялся через крупные реки и больше десятка раз через речки помельче, пересёк невысокий горный хребет и едва не погиб, сорвавшись с обледенелого утёса. Результатом этих невзгод и испытаний стали несколько золотых песчинок, не различимые на ощупь на дне мешочка из мягкой оленьей сыромяти, который ему сшила Оэнуш. Те реки и ручьи, которые за прошлый сезон дали ему почти пять фунтов золотого песка, в этот раз не дали ничего. Убедившись в бесплодности попыток намыть хоть что-то в уже разведанных им местах, Ловенецкий круто повернул на восток и, после пяти дней пути, оказался здесь, у подножия невысоких гор, поросших густым хвойным лесом, в местах, в которых он ранее не бывал и о которых не знал ничего. Всё, что у него было – это лишь старая, нарисованная от руки карта, составленная безымянным картографом лет пятьдесят назад со слов тунгусских и ороченских охотников, выменянная Кунгурцевым у старого тунгуса за пачку кирпичного чая.

Яхин рванул к реке, разбрасывая гальку и громко лая. Ловенецкий спустился за ним, наблюдая, как пёс, уже добравшийся до воды, поднимает брызги и распугивает рыбу на мелководье, путаясь в зарослях рдеста и рогоза. Противоположный берег был плохо виден в клочьях утреннего тумана, только верхушки сосен чернел на фоне неба. Ловенецкий отошёл подальше и зачерпнул воды котелком. Спустя десять минут он уже завтракал остатками вчерашнего ужина, скармливая Яхину лучшие куски. Он не считал, что в тайге собака должна прокормить себя и своего хозяина. Допив чай, он долго сидел, глядя на угасающий костерок, Яхин возился поблизости, хрупал костями, догрызая вчерашнего зайца.

Потом Ловенецкий почистил котелок песком и стал собирать снаряжение. Снял и аккуратно свернул палатку, затоптал костёр, увязал оставшиеся вещи, последними прикрепив доски для промывочного лотка, закинул рюкзак за плечи, наклонился из стороны в сторону, чтобы ничего не натирало и не бренчало, повесил на шею карабин и стал спускаться к реке.

Туман рассеялся. Стая уток взлетела из прибрежных зарослей и скрылась за деревьями, где-то недалеко стучал дятел. Лес был полон звуков, которые городскому жителю показались бы непонятными и даже пугающими, но Ловенецкий за столько лет уже привык к ним. Он двинулся вдоль берега вверх по течению туда, где на карте была обозначена небольшая речка, рядом с которой Кунгурцев карандашом изобразил маленькую круглую птицу – глухаря. Ходу было примерно часов шесть. Поначалу идти было легко, пологий песчаный берег с небольшими валунами тянулся до глубоко вдававшейся в воду песчаной косы, но, обогнув излучину, Ловенецкий увидел гряду невысоких утёсов, глубоко врезавшихся в воду. Первые скалы он решил обойти по воде и моментально промочил ноги. За первой грядой он увидел вторую, обрывистее и неприступнее, с поросшими лесом краями.

Ловенецкий повернул обратно, чувствуя, как леденеют ноги в ичигах, выбрал пологое место и вышел на берег. Он тщательно переобулся во вторую пару ичиг, перевязав портянки, мокрую обувь повесил за спину голенищами вниз, вырезал из ствола молодой сосны двухметровую палку, свистнул Яхину и начал восхождение.

Забравшись на гребень первого утёса, он рассмотрел течение реки на несколько километров вперёд. Правый берег, по которому он шёл, был изрезан утёсами, насколько хватало глаз. Левый был пологим, с подступавшими к самой воде деревьями. По-хорошему, следовало бы переправиться туда, но ширина реки в этом месте была метров шестьсот, с быстринами и водоворотами, и Ловенецкому не хотелось терять остаток дня, строя плот. Он спустился с утёса и пошёл от воды, обходя каменную стену. Начало припекать солнце, появился гнус. Ловенецкий поднял воротник куртки, защищая шею. Путь местами преграждали завалы из гранитных валунов, остатки ледникового периода, приходилось перебираться через них, балансируя на покатых вершинах и опираясь на палку. Особенно мешали доски, упираясь в ногу или землю в самом неудобном месте. Во время одной из передышек Ловенецкий скинул рюкзак и перевязал доски горизонтально. После этого зашагалось легче.

Спустя примерно час гранитная стена повернула к востоку и Ловенецкий с Яхином пошли по равнине параллельно реке, которая текла теперь километрах в трёх от них. Крупные валуны закончились, под ногами на каменистом склоне шуршал щебень, то и дело приходилось огибать заросли кустарниковой берёзы, дважды Яхин поднимал зайца, но для выстрела было слишком далеко. Солнце давно перевалило зенит, когда утомлённый Ловенецкий решил передохнуть. Он снял рюкзак и лёг на траву, с наслаждением закрыв глаза, чувствуя, как ноют плечи. Он лежал так, пока шершавый язык Яхина не ткнулся ему в щёку.

– Пойдём, пойдём, – сказал Ловенецкий.

Солнце уже клонилось к закату, когда кряж закончился покатым каменистым берегом, внизу поблёскивала и шевелилась река, а чуть подальше, справа, с берега, становившегося ещё более пологим, стекал широкий и достаточно полноводный ручей. Ловенецкий стал спускаться, упираясь палкой в землю и внимательно глядя, куда поставить ногу. Он устал, хотелось есть и скинуть рюкзак. Палатку он поставил между рекой и ручьём, под защитой выщербленных ветром валунов, рядом на берегу сохли выброшенные половодьем ветки и прочий речной сор. Быстро развёл костёр, вскипятил чай, на сковородке разогрел копчёную оленину, достал из мешка сухарь, осмотрел его, сунул обратно и достал другой – поменьше. Потом быстро поел, выпив весь чай и не обращая внимания на жалобные взгляды Яхина, которому досталось всего два кусочка мяса. Костёр медленно угасал, Ловенецкий не стал его тушить. Он залез в палатку, завернулся в одеяло и через минуту уже спал.

Утром проснулся бодрым и в хорошем настроении, сбегал к реке, ухая от удовольствия, растёрся до пояса ледяной водой. Искушение нырнуть в эту дышащую силой и свежестью прозрачную волну было велико, но он себя переборол. Ему предстоял тяжёлый день. Ловенецкий развёл костёр на старом месте, позавтракал опять олениной с сухарями, отметив про себя, что неплохо бы наловить рыбы или подстрелить утку или зайца. Яхину не досталось ничего, Ловенецкий развёл руками и показал ему на лес. Яхин заворчал и, стуча когтями по камням, скрылся за валунами.

Ловенецкий вынул из рюкзака небольшой топорик, потрогал лезвие и вытащил из палатки доски. Через час у него было готово длинное узкое корыто без торцевых стенок, на дно которого были поперёк набиты узкие планки. Потом он взял сапёрную лопатку и отправился к ручью. Там он долго рыл длинную, с уклоном, траншею параллельно руслу ручья, потом запрудил его течение камнями и глиной и разрушил стенку между траншеей и ручьём. Вода рванулась по новому ложу, размывая берега и с шумом стекая вниз из расщелины между камнями. Ловенецкий немного ослабил запруду, уменьшив напор воды. Результат работы его удовлетворил. Он сходил за промывочным лотком, поставил его под струю воды, некоторое время постоял, наблюдая, как дерево напитывается влагой. Потом сходил в палатку и вынес оттуда свёрнутый большой кожаный мешок с лямками. Взяв лопату и мешок, он направился вверх по течению ручья.

Пройдя метров сто, он начал копать песок и складывать его в мешок. Набрав первую партию, он пошёл обратно и высыпал мешок возле корыта, потом сразу отправился за новой порцией. Он работал так часа два, потом стал копать песок у реки, и копал и носил ещё несколько часов. Возле палатки крутился Яхин, но, увидев, что Ловенецкий занят, опять ушёл.

Ловенецкий стал носить песок и камни с другого берега ручья, и носил почти до заката. Возле лотка образовались три большие кучи песка и камней, которые Яхин внимательно обнюхал и пометил своим собачьим способом. На берегу ему удалось поймать утку, так что чувствовал он себя относительно неплохо. У Ловенецкого не было сил и желания разводить костёр, поэтому он обманул чувство голода, выпив полчайника воды и съев сухарь. Потом залез в палатку и провалился в вязкий сон без сновидений.

Проснулся он от чувства жуткого голода. Умылся в реке, наблюдая, как гуляет на рассвете рыба, как отражаются в воде низкие облака. Сходил в палатку за крючком и леской, попутно отрезав небольшой кусок оленины и нанизав его на крючок. Он разулся и вошёл в воду по колено. Кожу обожгло холодом, даже на этой небольшой глубине чувствовалась упругая сила течения. Ловенецкий несильно размахнулся и забросил крючок с болтающимся кусочком мяса в набегающую волну. Почти сразу леска в его руках дёрнулась и, скользя между пальцами, стала уходить под воду. От неожиданности Ловенецкий сжал пальцы только когда до конца лески оставалось не больше метра. Перехватив поудобнее, он стал понемногу выбирать её, помогая себе левой рукой. Рыба под водой сопротивлялась, ходила из стороны в сторону, Яхин прыгал по берегу и отрывисто лаял. Под водой уже виднелась серебристая спина, когда Ловенецкий одним резким движением выбросил рыбину на берег. Это был средних размеров ленок, он бешено заплясал на песке, изгибая дугой сильное, блестящее, желтовато-бурое тело. Рыба уже почти скатилась обратно в воду, когда Ловенецкий сильным ударом ноги, подняв фонтан песка и брызг, отбросил её подальше. Яхин уже был готов вцепиться и растерзать своего маленького отважного врага, но человек отогнал и успокоил пса.

Жареный на костре ленок был необыкновенно вкусен. Запах рыбы волновал Яхина, он сунул морду почти в самые угли и призывно оглядывался на Ловенецкого. Тот тоже едва удержался, чтобы не съесть рыбу полусырой, но всё-таки дал ей время запечься, как следует. Съев половину рыбы, вторую он отдал псу. Разбросав остатки костра, Ловенецкий отправился работать.

До полудня он маленькой сапёрной лопаткой, на которой за три летних сезона стёрлось заводское клеймо, бросал песок и землю из первой кучи на лоток. Вода смывала песок и землю, становясь коричневой. Самые тяжёлые частицы оседали между планками лотка. Ловенецкий работал до полудня, почти разбросав кучу. Когда почувствовал, что ещё немного, и у него оторвутся руки, выпрямился, разминая гудящие плечи. Он убрал лоток из-под потока воды, ладонью стал разгребать скопившийся на дне осадок. Потом достал нож и стал разравнивать частицы лезвием, потом зачерпнул ладонью и тщательно промыл в ручье. В ладони остались тёмные крупицы породы и ни одной золотинки, ни одного проблеска или намёка на золотую пыль. Ловенецкий тщательно вымыл руку в ручье и вернул лоток обратно под струю воды, взял лопату и направился ко второй куче.

Работал он автоматически, мозг его был занят мыслью о возможной ошибке, закравшейся в карту, о том, что если золота он здесь не найдёт, то весь благоприятный сезон может пройти в бесплодных поисках металла на территории, по площади равной небольшой европейской стране. Старый тунгусский охотник Ютай, у которого Кунгурцев в прошлом году выменял эту карту, утверждал, что именно возле этого ручья три года назад подстрелил глухаря, в желудке которого обнаружил несколько маленьких золотых самородков, которые птица заглотила вместе с мелкими камешками, чтобы лучше перетиралась хвоя, обычная пища глухаря по весне. Ютай не стал бы обманывать Кунгурцева намеренно, обман был несвойственен тунгусам, да и золото они целенаправленно не добывали, жили охотой и рыболовством. Значит, он мог случайно ошибиться, указав другой ручей, а может, тот безвестный старовер, рисовавший карту много лет назад, ошибся с масштабом или местоположением, а, может быть, за столько лет ручей сменил русло или просто пересох.

За несколько часов Ловенецкий разбросал и вторую кучу, взятую им на берегу реки, и опять не получил ничего. Оставалась ещё одна груда песка, но Ловенецкий решил оставить её до завтра. Надежды было мало, но он не хотел разочароваться сегодня. За долгие зимние месяцы он убедил себя, что без больших усилий намоет на ручье много золота, но, видимо, без усилий золото не даётся никому. Впрочем, ничего страшного не произошло, даже если третья куча окажется пустой, он свернёт палатку и отправится пытать счастья дальше, надеясь теперь лишь на собственную удачу. Но пусть маленькая надежда поживёт хотя бы до завтра. Ловенецкий убрал лоток и лопатку, вымылся в ручье и отправился к реке ловить рыбу.

Вечером клёв был хуже, чем утром. Ловенецкий основательно закоченел, пока выловил трёх средних ленков и одного крупного хариуса. Хариуса тут же зажарил, а ленков сунул в сетку из конского волоса, привязал к ней камень и опустил в ручей. Рыбы ему хватит дня на два, но и о мясе стоило подумать. Уже при свете костра Ловенецкий разобрал, почистил и снова собрал свой «маннлихер». Пересчитал патроны, которые с большим трудом добывал Кунгурцев, поскольку после эвакуации Чехословацкого корпуса прошло уже много времени. Патронов было ровно сорок, восемь латунных пачек по пять штук в каждой. Ловенецкий зарядил карабин одной пачкой, остальные сунул в рюкзак и завалился спать.

Наутро сильно похолодало, туман нависал от берега до берега, но дождя не было. Ловенецкий согрел чаю, позавтракал остатками холодной рыбы и отправился к ручью. Вода глухо журчала, шевеля разноцветные камешки на дне. Ловенецкий установил лоток и принялся за работу. Он с остервенением швырял камни под струю воды, зачерпывал новую порцию и опять швырял. Спустя десять минут он разделся, несмотря на холод, оставшись в одних штанах. Воздух приятно холодил кожу, лишь шрамы на груди и плечах начали зудеть от холода.

За два часа он расправился с горой песка, попутно заметив, как помутнела вода у устья ручья. Не торопясь, он смыл с себя пот чистой водой и досуха вытерся сорочкой. Не одеваясь, он поднял лоток и провёл рукой по осевшей на дне породе. В пасмурном свете хмурого утра среди чёрно-коричневых камней тускло блеснула маленькая жёлтая частица, живая молекула среди мёртвой земли. Ловенецкий не испытал особой радости, не заплясал на берегу и не заорал от счастья. Жизнь научила его, что ели что-то будет дано, то столько же и будет потом забрано, во исполнение всемирного закона сохранения энергии. Он опустил лоток в воду и аккуратно промыл осадок, словно музыкант, исполняющий пиццикато на маленькой скрипке, пальцами сбрасывая в воду отдельные песчинки и наклоняя лоток в разные стороны. После этой работы на дне осело около десяти граммов золота – тончайшие чешуйки, пыль и несколько кусочков покрупнее, но не больше рисового зерна.

Ловенецкий долго рассматривал первую в этом сезоне добычу. Выходит, Ютай не обманул Кунгурцева, и золото тут действительно есть, пусть и в небольших количествах. Значит, в следующие несколько недель ему нужно произвести разведку всего русла, потому что золото может смываться с верховья, или вымываться из прибрежной россыпи в середине течения. Ловенецкий убрал лоток и ссыпал золото в кожаный мешочек. Возвращаясь к палатке, он уже мысленно представлял себе очерёдность своих последующих действий. Первое – заготовить достаточно вяленого мяса и рыбы, чтобы при промывке не отвлекаться на добычу пропитания. Уходя в тайгу, он брал с собой минимальное количество продуктов, чтобы не стеснять себя при длительных разведочных переходах. Муки и соли было в достатке, а мясо было уже на исходе. Второе – перенести лагерь выше по течению в удобное место, которое ещё предстояло найти.

Осуществлению первого пункта мешала погода. Пасмурные дни могли затянуться, а вялить мясо было лучше на берегу, потому что найти в тайге хорошо продуваемое ветрами место было нелегко. Ловенецкий решил сняться на несколько дней, пока погода не исправиться, и исследовать ручей выше по течению, делая пробные промывки через каждые несколько сотен метров.

Он вернулся к палатке и кликнул Яхина, удивляясь, как туман заглушает звуки. Мелкая морось висела в воздухе, делая противоположный берег невидимым, вода в реке казалась почти чёрной. Из-за кустов выскочил Яхин, распространяя вокруг себя запах псины, вся шерсть его была усеяна мелкими капельками, словно он вышел из реки.

– Мы собираемся, – сказал ему Ловенецкий. Иногда многодневное молчание его тяготило, и он разговаривал с собакой, кустами, деревьями или самим собой.

Он начал сворачивать палатку, понял, что замёрз, и с удивлением обнаружил, что по-прежнему разгуливает по берегу в одних штанах. Натянув свитер, он принялся укладывать вещи, сунув кожаный мешочек на самое дно.

Собравшись, он окинул взглядом берег. Волны перекатывались между камнями, молочная дымка поднялась выше, на противоположном берегу пела какая-то птица. Ловенецкий развернулся и пошёл по берегу ручья в сторону леса. Он решил сперва добраться до истока, чтобы потом спускаться по течению и брать пробы грунта. Если верить карте, путь мог занять около двух дней. Это вполне укладывалось в планы Ловенецкого, поскольку пасмурная погода могла продержаться ещё несколько суток.

Миновав узкую прибрежную полосу, человек и собака оказались в густой хвойной тайге. Ручей становился шире, течение его замедлилось, кое-где он промыл себе русло между переплетённых кедровых корней. Ловенецкий перевесил карабин, тут можно было встретить и косулю, и оленя. Яхин то убегал на полчаса, то возвращался и крутился у самых ног человека. Мешал лоток, который Ловенецкий закрепил на спине вертикально. Он был похож на маленькую лодку и цеплялся за ветки. Под ногами пружинил мох, кое-где приходилось перебираться через поваленные деревья.

Спустя какое-то время, равнина, по которой шёл Ловенецкий, начала ощутимо подниматься, теперь ручей тек между невысокими сопками, поросшими лесом. Вокруг значительно посветлело, хотя солнце так и не выбралось из-за туч. Устраивая привал, Ловенецкий внезапно вспомнил о ленках, оставленных в устье ручья в волосяной сетке. Сейчас они бы ему пригодились, вряд ли нежная рыба доживёт до его возвращения.

Он лежал на земле, подложив под голову рюкзак и закрыв глаза. Изо всех сил старался не вспоминать прошлое, семью, последние годы, мировую и гражданскую войны, но, как и всегда, очень тяжело было не думать о белой обезьяне. Ловенецкий вскочил, забросил на плечи рюкзак и лоток, схватил ружьё и быстрым шагом направился вверх по течению, интенсивной ходьбой стараясь отогнать тяжёлые мысли. Яхин, чувствуя настроение хозяина, понуро трусил позади. Ловенецкий старался запомнить места, где он потом будет брать пробы. Первое добытое золото помимо его воли окрыляло, в нём проснулся азарт, сходный с азартом закоренелого охотника перед открытием сезона. Он старался изгнать эти мысли, потому что весь предыдущий опыт говорил ему, что надеяться на лучшее бесполезно, но этот лес, свежий воздух, молодость, хорошее самочувствие и даже запах мокрой шерсти, исходивший от Яхина, заставляли ноги идти быстрее, а губы кривить в подобии улыбки.

Они шли так несколько часов по однообразной тайге вдоль русла, пока солнце не начало ощутимо клониться к закату. Ловенецкий поставил палатку под защитой вывернутых бурей корней огромной упавшей сосны. Развёл костёр, подогрел мясо, заварил чай и устроил себе подобие древнеримского ложа, накидав веток в небольшое углубление в земле, улёгся и с наслаждением выпрямил натруженные за день ноги. Яхин лежал подле, вылизываясь, как кот, вдруг внезапно вскочил, оскалил зубы и громко залаял, задрав морду к небу. Жизнь в тайге научила Ловенецкого не пренебрегать собачьим чутьём. Он дотянулся до карабина, проверил патрон в патроннике и положил винтовку рядом, заслонив своим телом.

Спустя несколько секунд издалека послышался ответный лай. Яхин завилял хвостом и бросился в лес. Ловенецкий подбросил в костёр ещё валежника и пересел по другую сторону, ближе к палатке, чтобы пламя не слепило и не мешало ему наблюдать за лесом. Карабин положил на колени и снял с предохранителя.

Спустя несколько минут из тайги бесшумно появился Яхин и с ним ещё одна лайка, крупнее и светлее. Яхин бросился к хозяину, а пришелец остановился, глядя на костёр. По светлым пятнам на груди и морде Ловенецкий опознал Хопа, любимого пса тунгусского охотника Ютая, подстрелившего того самого глухаря и с чьих слов Кунгурцев наносил пометки на карту. Ловенецкий слегка расслабился и опустил ружьё.

Ютай появился так же бесшумно и с другой стороны от того места, откуда из леса вышли собаки. В широкой меховой шапке, кожаных штанах и высоких, пропитанных рыбьим жиром непромокаемых сапогах он был бы похож на выходца из каменного века, если бы не брезентовая куртка и виднеющийся из-за плеча ствол винтовки. Ютай подошёл к своему псу, потрепал его по голове.

Ловенецкий встал, отряхнул колени.

– Здравствуй, Ютай, – сказал он.

– И твоя здравствуй, – ответил охотник.

У тунгусов не приняты рукопожатия, поэтому Ловенецкий сказал, указывая на место у костра:

– Садись, Ютай, отдохни, выпей чая.

Ютай степенно снял заплечный мешок и винтовку, и уселся прямо на землю, по-особенному подобрав под себя ноги. Ловенецкий тем временем снял котелок с закипевшей водой с огня. Ютай порылся в мешке и достал маленькую, очень красивую фарфоровую чашку тонкой работы, неожиданную в столь диком и безлюдном месте.

После чая Ютай, в ответ по обычаю тунгусов, угостил Ловенецкого большим куском вяленой лосятины. Откусив и прожевав кусок, Ловенецкий спрятал остальное мясо в рюкзак. Допив чай, Ютай закурил маленькую трубку, выпуская дым через нос.

Ловенецкий не видел его месяца два, когда Ютай пришёл в посёлок, чтобы купить разных припасов. Перед этим он сдал советскому уполномоченному соболиные шкурки, жалуясь на малочисленность зверя и ослабевшее зрение. Уполномоченному сдавались самые негодные шкурки, по государственной цене. Лучшие шкурки Ютай продавал приходившим из Маньчжурии китайцам, платившим гораздо больше. Раньше, до революции, он сбывал свой товар купцам-зверопромышленникам, которые обычно снабжали охотников в долг свинцом, порохом и солью, чего советские уполномоченные, конечно, не делали.