Похороны стрелы

У Дворца Начальника Государства сменялся почётный караул. Площадь перед дворцом была пуста, Северин последний раз был тут перед самой войной, когда в сквере посередине стоял памятник Муравьёву, защищаемый кованой оградой. Теперь здесь было пусто, памятник исчез вместе с Империей, а новая власть ещё не успела установить свои монументы.

У костёла бонифратров Северин на некоторое время задержался, чтобы полюбоваться фреской над входом. Мадонна с младенцем грустно смотрела на него сверху, словно в чём-то осуждая. Он смело смотрел ей в глаза, ведь в том, что он родился с таким даром, не было его вины. Он много раз пытался не замечать очевидного, или сделать вид, что он такой же, как все, но его способности были сильнее самых заветных желаний.

Задумавшись, он вспомнил о времени, и взглянул на часы. До начала выступления оставалось всего полчаса, и он прибавил шагу. У здания Госбанка на тротуаре стояло несколько автомобилей, и Северин понадеялся, что это состоятельные горожане, число которых ежедневно уменьшала инфляция, решили посетить его выступление.

Он вошёл в театр через служебный вход, где директор, толстенький лысый человечек с сияющими, как маяк в ночи, золотыми зубами, нетерпеливо махал ему рукой. В коридоре пахло краской, тканью, деревом, тот своеобразный театральный запах, который сразу поднимал Северину настроение. В целях экономии длинный коридор был освещён двумя тусклыми лампочками, и директор, ухватив Северина за руку, почти наощупь повлёк его в гримёрку.

Там его уже ждали Гемма и Антон, как всегда, между ними чувствовалась напряжённость. Грубо захлопнув дверь перед носом директора, Северин присел на ветхий табурет, глядя на своё лицо в зеркале.

– Шляпу сними, – сказала Гемма.

– Не могу, в зале будут дамы.

– Ты похож в ней на спивающегося комика.

Он вздохнул и снял котелок, повесив на крючок возле зеркала. Видимо, уборная принадлежала приме, потому что на вешалке висело роскошное страусиное боа. Антон, как всегда, молча, прятался в тени. Северин посмотрел на своё отражение и не узнал глядящего на него из мутной глубины усталого молодого человека с грустными глазами. До начала оставались считанные минуты, но он продолжал сидеть, свесив опущенные кисти рук между коленей. В дверь громко постучали. «Пора!» – произнёс чей-то пропитый голос, и Северин послушно шагнул в полутёмный коридор. Под потолком он заметил первых сущностей, ещё зыбких и неявных, как марево над разогретым асфальтом. Привлечённые скоплением людей и его энергетикой, они собирались у выхода на сцену. По опыту Северин знал, что в зале их будет больше, чем людей, и ему может понадобиться помощь Геммы.

Так и есть. Взойдя на сцену, Северин зажмурился, ослеплённый ярким светом и ощущением большого количества человеческих аур. Ещё не заглядывая в зал, он несколько секунд постоял у кулис, стараясь привыкнуть к атмосфере и контрасту ярко освещённой сцены и полутёмного зала, а потом сделал несколько быстрых шагов в середину. Лёгкий шёпоток в зале стих, раздались аплодисменты. Северин отвесил лёгкий поклон невидимым зрителям, ожидая, пока они успокоятся. Этих секунд ему хватило, чтобы полностью овладеть собой. Пелена из неразличимых сущностей колыхалась под потолком, и Северин почувствовал, как его голова заполняется шумом голосов, мужских, женских, детских, словно он стоит не посреди затаившего дыхание небольшого зала, а посреди оживлённой площади в ярмарочный день. Требовались неимоверные усилия, чтобы вычленить из этого хора отдельные голоса. Он резко выбросил вперёд левую руку с растопыренными пальцами и сказал:

– Мальчик, лет восемь-девять, имя на «Я», говорит, чтобы продали его пони, Анеля не любит на нём кататься, боится высоты…

Где-то справа в первых рядах послышались всхлипы, тихий голос, становящийся всё громче: «Янчик! Янчик!», люди рядом зашумели. Северин продолжал:

– Мужчина, худой, высокий, в форме, жалеет, что дочка родилась без него, говорит, хорошо, что назвали в честь бабушки, лавку не продавайте, а Залману простите долг…

Он так и стоял с протянутой рукой, слова сыпались из него, как у страдающего глоссолалией, шум в зале нарастал, всё больше людей узнавали своих покойных родственников, несколько женщин в голос плакали. Поэтому он и выбрал относительно небольшой зал, чтобы каждый присутствовавший услышал хоть что-то от своих умерших. Северин взмок от пота и быстро охрип. Блестя зубами, мимо задника прокрался директор театра со стаканом воды в руке, и сразу скрылся за кулисами. Над ним огромной летучей мышью колыхалась одному Северину видимая раздражённая сущность, но Северин предусмотрительно ни слова не сказал о припрятанном золоте и подушке, которая однажды ночью накрыла лицо старика. Зал плыл перед ним, человеческие лица сливались в одно, а из его рта продолжали исторгаться бессвязные слова, советы и пожелания давно умерших людей, обрывочные отголоски былого, в которых родственники находили опору для своего сегодняшнего безрадостного существования.

В зале зажёгся свет, первое отделение закончилось. Прежде, чем возбуждённые зрители успели броситься к сцене, как это не раз бывало, Северин ускользнул за кулисы. Как ни странно, вместо усталости он ощущал душевный подъём и почти эйфорию. В гримёрке он выпил ещё один стакан воды, и стоял, утирая лицо полотенцем, когда в комнату ворвался донельзя взбудораженный директор.

– Успех, полный успех! – кричал он, воздев руки к потолку, под которым отвратительным грязным пятном нависла сопровождающая его сущность. Северин молча продолжил вытираться, морщась от прикосновения грубой ткани. Могли бы предоставить полотенце и помягче, думал он. Но зато это хоть чистое, в других местах не было и этого.

– В следующий раз нужно будет подумать об охране, – продолжал говорить директор, почти подпрыгивая, чтобы Северин его лучше слышал.

– Обязательно, – Гемма, как всегда пришла ему на помощь, возникнув из-за спины директора. – Как насчёт ветеранов Легиона? У нас неплохие связи среди их руководства.

Здание «Лютни» не было оборудовано электрическим звонком, поэтому, когда в коридоре зазвонили в колокольчик, Северин вернулся на сцену. Там уже стояли венский стул и невысокий столик, на котором горой были насыпаны записки с вопросами из зала. Сначала служитель театра обносил зрителей маленькой корзинкой, которая заполнилась бумажками уже на третьем ряду, поэтому всякий раз, как записки начинали валиться через край, он просто подходил к столику и высыпал на него содержимое корзинки. Северин поудобнее сел на стул и вытащил из груды первую записку.

Таких записок он в своей жизни видел тысячи. Во всех странах, где ему приходилось выступать, людей интересовали одинаковые проблемы – будущее, здоровье, дети, деньги. За час, который длилось второе отделение, Северин не ответил и на десятую часть записок. Он знал, что большую часть денег принесут индивидуальные клиенты, которые завтра же побегут записываться к нему на приём, впечатлённые его работой в зале. Он действительно считал, что помогает людям, но помощь эта скорее психологическая, как плацебо. Несмотря на то, что он говорил только то, что сообщали сущности, ни слова не добавляя от себя, информация не казалась ему особо ценной. Что толку, что давно умерший дядюшка просит простить его за какой-то проступок, совершённый сорок лет назад? Или матрос, утонувший во время шторма, говорит, что ему сейчас хорошо и спокойно, и вряд ли эта информация принесёт реальную пользу его родственникам. Конечно, иногда с помощью сущностей Северин мог отыскать пропавшую вещь, или сказать, жив разыскиваемый человек, или нет, а иногда почти точно разыскать место захоронения, но такие интересные случаи попадались нечасто, в большинстве случаев Северин выполнял обязанности простого телеграфиста, принимающего и передающего сообщения для людей, которые не знают азбуки Морзе.

После сеанса он сидел в гримёрке, потягивая приготовленный директором жидкий чай. Гемма с Антоном куда-то исчезли, зная, что после выступлений он любит побыть в одиночестве. Директор за дверью сдерживал толпу, желающую попасть внутрь, но Северин знал, что спустя полчаса, после многократных напоминаний, что он не желает никого видеть и ни с кем общаться не будет, все разойдутся. Постепенно шум за дверью стихал, пока не пропал совсем. Северин продолжал сидеть, согревая в ладонях пустой стакан. В такие минуты бездействия его одолевали воспоминания, картинки из прошлого мелькали перед ним, как в немом кино. Он помотал головой, чтобы отогнать навязчивые мысли. У человека его профессии прошлого быть не может. У него не может быть ни родителей, ни детства, ни юности, ни знакомых, которые могли бы рассказать о начале его карьеры. Он должен, как Афина Паллада из черепа Зевса, появиться на свет уже взрослым, в полном расцвете своего проклятого таланта.

Он встал и надел котелок, захватил стоящую в углу трость и вышел из комнаты. Коридор был тёмен, лишь в дальнем конце светилась одинокая лампочка, и он пошёл к ней, как большой, разучившийся летать мотылёк. Театр был пуст, как копилка банкрота, шаги гулко отражались от тёмных стен. Северин вышел на улицу, захотелось курить. Он похлопал себя по карманам, но трубка осталась в номере. Заметно похолодало, и он пожалел, что не взял пальто. Полная луна освещала узкие улочки. Северин решил идти в гостиницу другой дорогой, через Кафедральную площадь, мимо Замковой горы и вниз по Большой. Колокольня, освещённая тусклым светом фонарей, перекрывала вид на башню Гедимина, мимо, опустив голову, цокала лошадь, запряжённая в какой-то древний тарантас. Северин перешёл на другую сторону, где светились вывески нескольких кафе. Он подумал, а не пропустить ли пару рюмок коньяку перед сном, но перед самыми дверями в лицо ему пахнуло табачным дымом, он представил саму атмосферу этого места, скопище людей, пьяный гам, который так любили сущности, и заходить не стал. Едва не споткнувшись на брусчатке, он прибавил шагу. Любоваться архитектурой при свете уличного освещения было не самой лучшей идеей, то же самое, что осматривать залы Лувра с зажжённой спичкой в руках. Дорога к гостинице показалась ему длиннее, за каждым углом поджидала темнота. Проехал автомобиль с выключенными фарами, потом ещё один. Северин осматривал фасады, ему показалось, что он проскочил нужный ему дом. Пешеходов не было, только в закоулках трепыхались серые тени. Северин едва сдерживался, чтобы не побежать, как вдруг заметил знакомую вывеску «Италии». Распахнув дверь, он постоял, опираясь на неё спиной и переводя дух под удивлённым взглядом портье. Тот кивнул Северину и протянул ключ от номера.

3

Первое воспоминание из его детства – звуки дождя по крыше, ласковые руки матери. Он не помнил, сколько ему было лет, всё остальное он помнилось очень хорошо, вплоть до расположения комнат в их старой квартире. Передняя, гостиная, длинный коридор, направо комната его матери, цветы в горшках, голубые обои, фортепиано, налево – кабинет отца, дубовый стол, шкафы с книгами в коленкоровых переплётах, над столом портрет человека с густыми усами. Эти розовые, слюнявые воспоминания – всё, что осталось у него от раннего детства. Когда повзрослел, оказалось, что родом он из зажиточной семьи. Небольшое, ещё дедовское, имение, утопавшее в зарослях черёмухи, первый на много вёрст в округе автомобиль, купленный отцом, ежегодные поездки на воды (мама была не очень крепка здоровьем), гувернантки, благодаря которым он раньше заговорил по-французски, чем на родном языке.

Не правда ли, вы много раз читали что-то подобное? Где старый мир до тошноты идеализирован, где маршируют розовощёкие упитанные крестьяне, в пояс кланяющиеся помещику, а он в ответ говорит им «бонжур!» и одаривает каждого пятиалтынным; где всё подчищено, протёрто и поблёскивает настоящим, а не сусальным золотом; где нет места голодным бунтам, стачкам, коррупции и сифилису.

Тем не менее, Ловенецкий родился именно в такой карикатурно-счастливой семье. Он много раз думал, а как бы всё выглядело, если бы не было войны, революции, что бы стало с ним и его семьёй? Он закрывал глаза, представлял, что жива мама, папа, Женя, что он продолжает служить в своём полку, а оружие достаёт только для того, чтобы почистить. Представлял обычную мирную жизнь, которую люди обычно не замечают и относятся к ней, как к чему-то само собой разумеющемуся, и, ослеплённые самомнением, самоуверенностью и гордыней, не замечают, на каких тонких подпорках и невидимых нитях зиждется весь многосложный механизм повседневного, мирного, обывательского существования. Ловенецкий закрывал глаза, напрягал разум, но представить это реальным и непротиворечивым не мог. Слишком много лет прошло с тех пор, слишком многое изменилось вокруг и внутри него самого. Говорят, за семь лет все клетки человеческого тела полностью меняются, и он верил в это, потому что, глядя из колодца памяти на себя десятилетней давности, Ловенецкий не верил, что мог быть таким. Чёрт с ним, с румянцем во всю щёку, трёх месяцев в окопах под Сморгонью хватило, чтобы румянец исчез навсегда, но глаза, глаза! Куда девалось это наивное, можно сказать восторженное выражение, да и цвет как будто поблёк. Хорошо, хоть руки-ноги целы, сколько его ровесников ковыляют сейчас на костылях или держат вилку в правой руке, потому что вместо левой – выструганный из ясеня протез, ведь сейчас фабричных немецких не достать. Да и весь целиком он ссутулился и выцвел, как фотография, долго лежавшая на солнце. Но нет смысла смотреть на себя теперешнего, тут нет ничего интересного. Компаративистика не приведёт в данном случае к положительным результатам, лучше просто вернуться на много лет назад.

Итак, маленький Ловенецкий безраздельно царствовал в семье до семи лет, пока не появилась Женя. Конечно, она не появилась ниоткуда, несколько месяцев мама ходила с большим животом, любовно его поглаживая и как бы прислушиваясь к происходящему внутри чародейству. Конечно, Ловенецкому сказали: будет у тебя братик или сестричка, но что значат слова для семилетнего эгоиста. Лето в деревне – что ещё может быть увлекательнее для познающего мир человеческого существа? Речка, лес, пруд, поля, деревенские дети, коровы, лошади, первая настоящая гроза с молниями и градом составляли его вселенную. Поэтому в один из дней, когда мама, и до этого частенько испытывавшая недомогание, осталась в своей комнате, он не обратил на это внимания, с деревенскими мальчишками сбежав на речку. Заигравшись, он сильно опоздал к обеду, и, предчувствуя наказание, стоял в передней, рассматривая висящие на стенах картины так, как будто сейчас впервые их увидел. К нему вышел улыбающийся отец с каким-то свёртком на руках, который он держал так, словно там было что-то очень хрупкое, вроде той китайской вазы, что маленький Ловенецкий разбил недели две назад.

– Посмотри, – говорит отец, – это твоя сестричка.

Отец присел. Возле лица Ловенецкого оказалось что-то сморщенное, торчащее из пелёнок, красное, напоминающее что угодно, только не человеческое лицо. Ловенецкий смотрел очень внимательно, отец ждал от него какой-то реакции, но мальчик не знал, что нужно говорить. Вдруг на этом красном клубне прорезалась тёмная щель, из которой исторглись резкие мяукающие звуки. Ловенецкий отшатнулся, а отец встал и быстро унёс свёрток вглубь дома. Нагоняя за опоздание так и не последовало, его покормили и оставили в покое.

Потребовалось очень много времени, чтобы привыкнуть к тому, что теперь он не может единолично привлекать внимание родителей, что у него появился очень опасный противник, в борьбе с которым он первое время будет терпеть болезненные поражения. Этот маленький, казавшийся Ловенецкому бесконечно уродливым, комочек притягивал всё внимание папы и мамы. Ладно мама, женщинам положено умиляться сюсюкать над любым существом, которому не исполнилось пяти лет, но даже и отец добродушно шевелил усами над колыбелькой, а по его обычно суровому и надменному лицу пробегала тень улыбки. Ловенецкий не понимал, что же в этом существе, умеющем только спать, есть и плакать такого замечательного для взрослых. Вот он, семилетний мальчик, умеет бегать и прыгать, может ножиком выстругать кораблик из куска коры и не боится мышей. Его сестрёнка просто спит в своей кроватке, но любой гость, попадающий в их дом, даже случайный, обязательно подвергался ритуалу её созерцания, с обязательными восторженными восклицаниями «ах, какой ангелочек!» или «у неё папин нос». Глупости, думал Ловенецкий, у папиного, довольно внушительных размеров носа не могло быть ничего общего с крохотной пуговкой с двумя дырочками на лице младенца.

На восьмой день её окрестили Евгенией. Ловенецкому это имя показалось странным, слишком взрослым, запинающимся на втором слоге. Теперь праздников в их семье прибавилось, ещё один день рождения и ещё одни именины. Именно праздники примирили Ловенецкого с существованием младшей сестры, потому что он любил, когда к ним в дом приходили гости, когда накрывался богатый стол, а ему позволяли идти спать позже обычного.

На один из таких дней рождения Ловенецкий получил в подарок от своего дяди атлас. Дядя Андрей, мамин брат, не делал разницы между днями рождения племянника и племянницы, подарки получали оба вне зависимости от того, чей день рождения праздновался. Спустя много лет Ловенецкий уже не мог вспомнить, чей же это был праздник, но навсегда запомнил увесистость и основательность завёрнутого в красивую бумагу свёртка, перевязанного зелёной лентой. Руки неуверенно теребили бумагу, пока мама не подала ему ножницы. Рядом стоял улыбающийся дядя Андрей и делал вид, что сам не знает, что же там завёрнуто.

– Открывай, открывай скорей! – Женечка подпрыгивала от нетерпения. Даже отец, подняв очки для чтения, смотрел с явным интересом.

Ловенецкий аккуратно развернул шелестящую, как крылья стрекозы, бумагу. Сверкая золотым тиснением, из-под обёртки показалась огромная книга. Постепенно латинские буквы выстроились в стройный ряд, давая понять, что дядя подарил ему атлас мира, чудо полиграфии, изданное в Париже несколько месяцев назад. Он не верил собственным глазам. Меньший по размерам и беднее изданный атлас в книжном магазине Френкеля стоил целых десять рублей. Сколько стоит этот даже представить страшно. Наверняка дядя купил его по подписке.

Ловенецкий открыл атлас посередине, пальцы пробежали над коричневыми горными хребтами и окрашенным в синий морем, над местами, где ему наверняка не придётся побывать. Женя заглянула через плечо и разочарованно отвернулась.

– Книга? – жалобно спросила она.

Видимо, она ожидала чего-то необычного, хотя подарки брата её никогда не впечатляли. В прошлом году, например, она так же без интереса посмотрела на подаренную родителями модель действующей паровой машины, и ушла к своим куклам.

– Тебе нравится? – спросил дядя Андрей.

Ловенецкий повернулся, чтобы ответить, но ответ уже был написан на его улыбающемся лице.

– Я решил, тебе уже пора получать взрослые подарки, – сказал дядя Андрей, поправляя галстук. За его спиной мама всплеснула руками:

– Ну зачем же, Андрей, ведь это так дорого.

Он только отмахнулся, мол, могу себе позволить. Ловенецкий продолжал сидеть с книгой на коленях, бережно перебирая листы. Жёлтые пески Гоби шуршали под его пальцами.

– Давайте все за стол! – сказала мама.

С этого дня атлас стал любимой книгой Ловенецкого, старый уголовник Карл Май и анемичное «Задушевное слово» были позабыты. Часами он просиживал, рассматривая карты неведомых областей. Голубой анакондой среди зелёной сельвы извивалась Амазонка, пронзали облака пики Гималаев, на которые не ступала нога человека. Северный и Южный пояса манили своей недоступностью. Ловенецкий представлял себя рядом с Нансеном, Свердрупом или Норденшельдом, пробирающимся во мраке полярной ночи среди ледяных глыб, или топориком очищающим от намёрзшего льда такелаж дрейфующей во льдах шхуны. Иногда в его комнату вбегала Женечка и останавливалась, застенчиво глядя себе под ноги. Он сажал её на колени, раскрывал цветастую карту Вест-Индии или Мадагаскара, и сестра пальчиком тыкала в разные точки на карте, а Ловенецкий называл ей имена гор, заливов и островов.

– А акулы знают, как называется море, в котором они живут? – спрашивала Женя.

– Это вряд ли, – отвечал Ловенецкий, переворачивая страницу.

Он спросил у отца, как рисуются карты. Тот рассказал ему о топографии, о том, как производится съёмка. Ловенецкий брал альбом для рисования, поднимался на ближайший холм и пытался изобразить карту, которую потом тщательно раскрашивал карандашами. За лето у него образовался свой собственный маленький атлас, который он сам переплёл в картонную обложку.

– Не похоже, – сказала Женечка, со скучающим видом перелистав жёсткие страницы.

– Почему не похоже? – возмутился Ловенецкий, считавший свои карты максимально точными и подробными.

– Деревья не похожи, – сказала Женечка.

Он попытался объяснить ей, что такое масштаб, и обратил её внимание на легенду, которую он изобразил на первой странице, но сестра только засмеялась и убежала. Девчонка, что с неё возьмешь.

В училище, куда он поступил на будущий год, его интерес не угас. Преподаватель рисования и черчения Отто Карлович отметил способного мальчика и подарил ему немецкий учебник топографии, из которого Ловенецкий понял едва ли половину слов. Он перечитывал книгу каждый год, и с каждым годом она становилась понятнее и понятнее. Летние каникулы он проводил, выводя изогипсы на собственноручно нарисованных картах и измеряя высоты близлежащих холмов. Частенько компанию в его вылазках ему составляла Женя, повсюду таскавшая с собой сачок для ловли бабочек.

К моменту окончания училища он твёрдо знал, где будет продолжать своё образование. Отец, узнав о том, что Ловенецкий собирает документы для поступления в Военное топографическое училище, нахмурился и ничего не сказал. Он видел своего сына на дипломатической службе, или в правлении крупного акционерного общества, но отговаривать не стал. У них в роду не было военных, сплошь дипломаты, профессора и чиновники, но мерилом успешной карьеры для отца Ловенецкого была возможность принесения максимальной пользы отечеству, а на военной службе возможностей таких было много. Ловенецкий подал документы, а через два месяца пришло письмо с уведомлением о зачислении.

Началась новая, интересная, почти самостоятельная жизнь. С родителями и сестрой он стал видеться лишь во время коротких увольнительных. Мама вытирала ненароком набегавшую слезинку, глядя, как мужает её сын, отец только попыхивал трубкой, но в его взгляде можно было прочесть что-то, похожее на родительскую гордость. Женечка постепенно превращалась в красивую молодую девушку, смешливую и взбалмошную. Когда в дом приходили её подруги, Ловенецкий ловил на себе их хитрые взгляды и поспешно отводил глаза, слушая, как они хихикают за его спиной.

Свободного времени почти не было, зимы проходили в душных классах за изучением кипрегеля и вычерчиванием карт, зато летом наступало настоящее раздолье. Практические занятия длились по два-три месяца, за время учёбы Ловенецкий побывал в самых разных уголках империи – от Архангельской губернии до Дальнего востока, и отовсюду привозил собственноручно начерченные карты. Несколько раз он поднимался в воздух на аэростате, оборудованном для аэрофотосъёмки, изучил основы фотографического дела и научился водить автомобиль.

Он не любил писать письма, не чаще раза или двух в месяц и с удивлением смотрел на своих друзей по курсу, многие из которых каждый день строчили письма в несколько страниц. Ему чаще всего писала Женя, гораздо чаще, чем он, в её непритязательных письмах было много неподдельной радости и жажды жизни. Как-то один из юнкеров заметил фотографию Жени среди вещей Ловенецкого, разложенных на койке. Сам Ловенецкий наводил порядок в тумбочке.

– Твоя невеста? – спросил он.

– Сестра, – недовольно ответил Ловенецкий.

Юнкер выгнул шею, чтобы рассмотреть карточку внимательнее. На фотографию родителей, лежащую рядом, он не обращал никакого внимания.

– Может, познакомишь нас?

Ловенецкий выпрямился, собираясь сказать резкость. Его визави был из того сорта мужчин, которых очень интересует вся низменная часть жизни, они любят рассматривать непристойные открытки и стыдливо посещают публичные дома.

– Она ещё маленькая, – тихо сказал Ловенецкий, встав так, чтобы вещи на постели были не видны из-за его плеча.

– По карточке не скажешь, – хмыкнул юнкер, не почувствовав угрозы. – Выглядит вполне себе.

Он облизнул губы, мелькнул белый налёт на языке. Ловенецкому стало противно. При мысли, что такие губы будут прикасаться к его сестре, потные ладони будут трогать её, а вожделеющие глаза любоваться её красотой, его замутило. Он не был ни ханжой, ни пуританином, как любого молодого мужчину его влекло к женщинам, просто удовлетворение своих инстинктов он никогда не ставил на первое место, стараясь отвлекать себя занятиями спортом, чтением или учёбой. Случались дни, когда он, мучимый естеством, ворочался на жёсткой постели и не мог уснуть, а когда засыпал, ему снились яркие, разнузданные сны. Тогда на следующий день он посещал какой-нибудь из весёлых домов почище, где случайная подружка своими ласками на некоторое время избавляла его от оков инстинкта. Он чувствовал себя свободным до следующего раза, обычно около трёх недель, пока опять становилось невмоготу, и он опять уходил в поисках избавления от поднимавшегося изнутри и затмевавшего все прочие чувства.