Мандариновое дерево (Кукуша #7)

Пролог. Одна косточка

В тот день Кукуша ела мандарин. Обычный, сладкий, с тонкой кожицей, пахнущий Новым годом и чем-то далёким, почти забытым. Она съела дольку, потом другую, наслаждаясь вкусом, как вдруг зубы наткнулись на что-то твёрдое. Косточка. Белая, гладкая, влажная, похожая на маленькую каплю застывшего времени.

Она выплюнула её на ладонь и замерла. Внутри что-то щёлкнуло. Не голос, не мысль — скорее, память тела о том, как когда-то, в другой жизни, она верила в чудеса.

— Павел, — позвала она негромко, боясь спугнуть момент. — Смотри. Косточка.

Он сидел в комнате, уткнувшись в ноутбуком. Слышно было, как клавиши стучат под его пальцами — ровно, деловито.

— Косточки в мандаринах бывают, — ответил он, не отрываясь от экрана. — Это не дефицит.

— Но эта особенная, — тихо сказала Кукуша, рассматривая косточку на свету. — Чувствуешь?

— Чем? — в голосе Павла скользнуло любопытство, хотя он старался его спрятать.

— Она выжила. Все предыдущие косточки — сотни, если сосчитать — я выплёвывала в мусорное ведро. Не задумываясь. А эту я сохраню.

Павел вздохнул — тем особенным вздохом, который означал «ты опять за своё, но мне это нравится». Он отложил ноутбук, подошёл, посмотрел на её ладонь.

— Ты хочешь её посадить? — спросил он, хотя ответ знал заранее.

— Да. Как и обещала себе два года назад.

— Аглая, ты обещала это в прошлом декабре. Тогда ты посадила косточку в стаканчик из-под йогурта и забыла её полить. Она засохла через неделю. Я выбросил.

— Тогда я была другой, — сказала Кукуша, и в её голосе не было оправдания — только констатация факта. — Я искала счастье в мандаринах. Думала, если съем десять штук, мир станет добрее. А теперь… я хочу вырастить счастье своими руками. Из земли, воды и терпения.

Павел посмотрел на неё долгим взглядом — тем самым, каким смотрят на человека, которого любят уже так давно, что перестали замечать изменения. Но сейчас он их заметил. В её глазах горел не прежний лихорадочный блеск спасательницы мира, а спокойный, ровный огонь садовника.

— Хорошо, — сказал он. — Но поливать будешь сама. И разговаривать — тоже. Я в садоводы не нанимался.

— Договорились, — кивнула Кукуша и улыбнулась.

Она завернула косточку во влажную салфетку, положила в блюдце и поставила на подоконник — туда, где утром бывало больше всего света. София, которой уже исполнилось полтора года, подковыляла на неверных ножках, потянулась к блюдцу пухлой ручкой.

— Не трогай, — мягко сказала Кукуша, перехватывая её ладошку. — Это будущее дерево.

— Де-во? — переспросила София, выгибая бровки домиком.

— Дерево. Огромное. С мандаринами. Оранжевыми и сладкими.

Девочка захлопала в ладоши, хотя не поняла ни слова. Но она поняла мамину интонацию — торжественную, необычную, почти сказочную. И этого хватило.

Глава 1. Ожидание

Кукуша ждала. День, два, три. Неделя. Косточка лежала во влажной салфетке на блюдце, но не подавала никаких признаков жизни — ни белого хвостика ростка, ни трещинки на гладкой поверхности, ни малейшего намёка на движение. Она меняла салфетку каждое утро — аккуратно, бережно, как бинты у раненого солдата, — проверяла, не появилось ли что-нибудь. Ничего. Только гладкая скользкая поверхность, блестящая и равнодушная, словно издевалась над её надеждами.

Иногда Кукуша подносила блюдце к глазам, рассматривала косточку под разными углами, поворачивала то одной стороной, то другой. Может быть, росток прячется с другой стороны? Может быть, он уже пробил твёрдую оболочку, но не показывается наружу? Она даже взяла лупу — старую, ещё дедушкину, с треснувшей оправой. Ничего.

— Ты слишком торопишься, — сказал Павел, застав её за утренним ритуалом. Он стоял в дверях кухни, сонный, всклокоченный, с кружкой растворимого кофе в руке. — Деревья растут медленно. Это тебе не твит написать за тридцать секунд.

— Я знаю, — ответила Кукуша, не отрываясь от блюдца. — Но я хочу увидеть. Прямо сейчас. Сию минуту.

— Увидишь. Через месяц. Или через два. Или через три.

— Ты невыносим, когда прав.

— А ты невыносима всегда. Поэтому мы и подходим друг другу.

Через месяц ничего не было. Косточка потемнела, покрылась бурыми пятнами, как старое яблоко, забытое в холодильнике на неделю. Салфетка больше не пахла свежестью — от неё тянуло затхлостью, чем-то болотным. Кукуша расстроилась так сильно, что сама удивилась собственным чувствам. Подумаешь, косточка. Всего лишь косточка. Их миллионы в мире. Но на душе скребли кошки — те самые, с которыми она уже научилась договариваться за последние два года. Те самые, которые просыпались в моменты, когда что-то шло не по плану.

— Выброси, — посоветовал Павел, увидев её лицо. — Начни заново. С новой косточки.

— Нет, — сказала Кукуша твёрдо. — Эту не выброшу. У неё есть имя.

— У косточки? Имя?

— Да. Я назвала её Надеждой.

Павел открыл рот, закрыл, потом вздохнул тем особым вздохом, который означал «я на тебе женился, значит, сам виноват».

— Хорошо, Аглая. Надейся дальше. Но давай без слёз, хорошо?

Кукуша не заплакала. Вместо этого она собралась, оделась и пошла в магазин. Не в ближайший, а в тот, что на другом конце района — там, где продавали не только продукты, но и товары для сада. Она купила керамический горшок — терракотовый, с дренажными отверстиями на дне, — пакет специальной земли, керамзит для дренажа и маленькую лейку зелёного цвета.

Дома она действовала как заправский садовник. Насыпала на дно горшка керамзит — ровным слоем, чтобы корни не загнивали. Сверху — землю, до половины. Аккуратно, двумя пальцами, положила косточку на глубину двух фаланг пальца — не глубже, не мельче, как вычитала в интернете. Присыпала землёй, слегка утрамбовала, полила отстоянной водой — не холодной, не из-под крана, а той, что простояла в бутылке два дня.

— Хочешь, не хочешь, а расти, — сказала она горшку, как старому знакомому, с которым можно говорить серьёзно. — Я тебе не позволю умереть. У меня теперь есть обязательства. Ты — моя косточка. Я за тебя отвечаю.

Горшок не ответил, но Кукуше показалось, что земля одобрительно вздохнула.

На следующий день пришла баба Зина. Не с пустыми руками — она принесла пакет с надписью «Для цитрусовых: кислотность 5.5–6.5 pH». Кукуша прочитала надпись, ничего не поняла, но прониклась.

— Откуда вы узнали? — спросила она, принимая пакет.

— А ты забыла, где живёшь? — усмехнулась баба Зина, садясь на табуретку и закуривая воображаемую папиросу. Настоящие она бросила десять лет назад, но привычка держать пальцы щепоткой и выпускать дым осталась. — Я всё знаю, Кукушка. В нашем доме стены прозрачные. Или я прозрачная, не знаю.

— Стены.

— Ну, значит, стены. Твоя косточка уже два дня в земле? Я принесла специальный грунт. Пересаживать не надо — просто подсыпь сверху, когда деревце подрастёт. А пока — запомни: цитрусовые не любят, когда их беспокоят.

Баба Зина рассказала, как в молодости пыталась вырастить лимон из косточки. Ей тогда было двадцать пять, она только вышла замуж, жила в общежитии, и лимон был её единственной радостью.

— Выросло дерево, такое корявое, с шипами, — говорила она, покачиваясь на табуретке. — Лимоны были кислые, как моя свекровь. Покойница царствие небесное, не хочу плохого слова, но если она где-то на небесах варит компот — туда сахара не жалеют. Вечно учила меня жить: «Зина, не так соль сыплешь, Зина, не так пол моешь, Зина, сын у тебя худой, не кормишь». А я кормила — просто он был худой по природе. Как тот лимон.

— И что случилось с деревом? — спросила Кукуша.

— Засохло, — вздохнула баба Зина. — Свекровь пережило, а засохло. Я его перелила. Любви было много, а знаний мало.

— А у меня будут сладкие мандарины, — уверенно сказала Кукуша. — Мандарины сладкие по определению. В отличие от лимонов.

— Дай бог, — кивнула баба Зина. — Только ты, Кукушка, не заливай его. Любовь любовью, а корни гнить не должны. Помни: сухая земля — это не предательство. Это передышка.

Каждое утро Кукуша подходила к горшку — сразу после того, как открывала глаза и до того, как идти умываться. Она садилась на корточки, вглядывалась в чёрную землю, ждала. Каждое утро — ничего. Только чёрная, влажная, непроницаемая поверхность, плотная и молчаливая, как будущее.

София тоже проверяла. Она уже твёрдо ходила и проявляла ко всему живой интерес. Подковыляла к горшку, ткнула пальчиком в землю — так, что на подоконник вылетели крошки — и сказала своим требовательным, не терпящим возражений тоном:

— Де-во?

— Ещё нет, — отвечала Кукуша.

— Нет де-во? — огорчалась девочка. Губы начинали дрожать, брови съезжались домиком — ещё секунда, и начнётся концерт.

— Будет, — Кукуша гладила её по голове. — Терпение, маленькая. Оно не на кнопке. На кнопке — мультики. А дерево — это долго.

— До-о-о-лго? — София пыталась понять это слово, растягивая гласные.

— Очень. Намного дольше, чем ждать вечернюю сказку.

Девочка вздыхала, садилась на пол рядом с горшком и принималась рассматривать его с такой серьёзностью, будто это был телевизор, который вот-вот покажет мультфильм. Иногда она что-то бормотала на своём, детском языке — Кукуша не понимала слов, но понимала интонации. Это были заклинания. Просьбы. Молитвы, обращённые к будущему дереву.

Однажды вечером, укладывая Софию спать, Кукуша спросила:

— Ты чего шептала у горшка?

— Кы-кы не кусай, — ответила София серьёзно.

— Кто — кы-кы?

— Зе-лё-ны-кы. Который вы-ра-стет.

Кукуша не стала объяснять, что деревья не кусаются. Она просто поцеловала дочку в нос и выключила свет.

Глава 2. Сомнения

На двадцатый день Кукуша начала сомневаться. Не мягко, как обычно — лёгкое облачко на горизонте, которое можно разогнать чашкой чая и разговором с Павлом. Нет. Она сомневалась со всего размаху — так, что заныло под ложечкой, засосало под лопаткой, зачесалось в кончиках пальцев.

Она сидела на кухне одна. За окном моросил октябрьский дождь — мелкий, назойливый, какой бывает только в этом месяце. Серое небо, серые дома, серая лужа под окном, в которой отражался серый мир. На столе — остывшая кружка чая, в чашке уже образовалась плёнка. Кукуша смотрела на горшок, который стоял на подоконнике, и он казался ей маленькой могилкой. Аккуратной. Керамической. С землёй вместо надгробного камня.

«А вдруг косточка мёртвая? — думала она, обхватив кружку холодными пальцами. — Вдруг она сгнила в этой влажной салфетке ещё на второй неделе, а я каждое утро ходила смотрела на труп? Вдруг я зря трачу время, силы, деньги на лампы и удобрения, на разговоры с бабой Зиной и советы дяди Гриши? Вдруг это не символ новой жизни, а просто косточка, как миллион других, которые лежат в мусорных баках по всей стране?»

Она вспомнила, как говорила Павлу: «Это особенная косточка». А что, если она не особенная? Что, если все косточки особенные, просто никто не обращает на них внимания? Что, если «особенная» — это просто слово, которым мы прикрываем свой страх перед обычностью?

— Ты опять философствуешь, — сказал Павел, заметив её застывший взгляд. Он зашёл на кухню за кружкой кофе — уже второй за день, потому что в университете была тяжёлая пара, — и замер, увидев это лицо. То самое лицо, которое появлялось у неё в моменты экзистенциальных кризисов. Он знал его лучше, чем свои студенческие работы.

— Нет, — ответила Кукуша, не поворачивая головы. — Я просто думаю.

— О косточке?

— Да. О том, имеет ли смысл ждать, если результат не гарантирован. О том, не глупо ли верить в живое, когда вокруг столько мёртвого. Не только вокруг — внутри. О том, не идиотка ли я со своим деревцем, со своим садовничеством, со своими разговорами с растением.

Павел поставил кружку на стол, сел напротив. Серьёзно, без обычной иронии, без привычных подколов. Он положил руки на стол, сложил их замком — жест, который Кукуша видела только в самые важные моменты их жизни.

— Аглая, слушай меня внимательно, — сказал он. — Ты можешь выбросить эту косточку прямо сейчас. Прямо в эту минуту. Взять горшок, высыпать землю в мусорное ведро, а горшок вымыть и поставить в шкаф. А завтра можешь пойти в магазин и купить готовое мандариновое дерево. Вон в том садовом центре на окраине, где мы лейку покупали, они есть. С листьями, с цветами, возможно, даже с плодами. Маленькими, но уже мандаринами. Это быстро, надёжно, без ожидания, без сомнений, без риска.

Он помолчал, глядя ей в глаза.

— Но ты же не хочешь магазинный мандарин. Ты не хочешь чужое дерево, которое кто-то вырастил в теплице, привил, обработал стимуляторами. Потому что оно чужое. Потому что в нём нет твоего ожидания, твоих слёз, твоей надежды. Ты хочешь свой плод. Своего дерева. Поэтому жди.

— А если не вырастет вообще? — спросила Кукуша, и в её голосе прозвучала детская обида — та самая, которую она прятала годами. Обида на мир, который не даёт гарантий. Обида на вселенную, которая не подписывала с ней договор. — Если оно просто сгниёт в земле, а я буду поливать пустоту?

— Посадишь другую, — сказал Павел просто, как о чём-то само собой разумеющемся. — Косточек много. Мандариновый сезон — раз в год. Зимой купишь килограмм, съешь, выберешь самую красивую косточку — и начнёшь заново. С чистого листа. С новой надеждой.

— А эта? — Кукуша кивнула на горшок.

— А эта будет первой. Чертновиком. Пробой пера. Ты же не бросаешь писать, если первый абзац не получился?

— Это другое.

— Это то же самое. Только буквы зелёные.

Кукуша задумалась. Косточек действительно много. Каждый мандарин — это целый арсенал будущих деревьев. Но эта — первая, которую она решила сохранить. Первая, которую она не выплюнула автоматически, в рассеянности, а рассмотрела, взвесила на ладони, почувствовала её прохладную гладкость. Она не хотела её предавать. Это было бы похоже на то, как она когда-то предала свои мечты — тихо, без скандала, без криков, просто перестала в них верить.

— Я подожду ещё, — сказала она твёрдо. — До весны. Как дойдёт до весны — решу.

— Разумный срок, — кивнул Павел. — Через полгода что-то прояснится. Или прорастёт.

— А если нет?

— Тогда я куплю тебе десять килограммов мандаринов, и мы устроим фестиваль косточек. Переберём каждую, выберем лучшую. И назовём её Надежда-2.

Кукуша улыбнулась — впервые за день.

— Ты издеваешься.

— Немного. Но люблю тебя. Поэтому издеваюсь аккуратно.

В тот вечер, когда София уснула, а Павел сел проверять студенческие работы, Кукуша достала дневник. Она не писала в нём почти месяц — руки не доходили, мыслей не было. Но сегодня перо легло на бумагу само собой.

Она написала:

«Я не знаю, вырастет ли это дерево. Не знаю, жива ли косточка, которую я закопала в землю. Не знаю, придёт ли весна с зелёным ростком или с пустым горшком. Но я знаю одно: я вырасту. Потому что я учусь ждать. А ждать — это не пустота. Это не замершее время, не потерянные дни. Ждать — это тихая работа души. Это когда ты не требуешь от мира ответа, но продолжаешь задавать вопрос. Это когда ты не видишь результата, но продолжаешь верить в процесс. Это трудно. Но, кажется, это единственное, что остаётся, когда все гарантии аннулированы».

Она перечитала написанное, подумала и дописала внизу, уже мелко, на полях:

«Павел говорит, что я философ. Может быть. Но я всё чаще думаю, что философия — это просто способ не сойти с ума, когда реальность отказывается подчиняться твоим желаниям. Если так — то да, я философ. Философ с лейкой и горшком на подоконнике».

Она закрыла дневник, убрала в ящик стола и пошла спать. За окном всё так же моросил дождь, но Кукуша его уже не слышала.

Глава 3. Росток

Сороковой день. Сорок дней и сорок ночей. Почти библейский срок.

Кукуша уже почти перестала надеяться. Не то чтобы она махнула рукой — нет, она продолжала поливать, рыхлить, разговаривать. Но внутри что-то сломалось, какая-то пружина, которая держала её веру. Она уже начала мысленно подбирать место для новой косточки — прикидывала, какой горшок купить, какую землю выбрать, в какой день лучше посадить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.