Маша-Замараша

Пролог. Формула одиночества

Она родилась в тот самый день, когда умерла её бабушка. Или, может быть, бабушка умерла в тот самый день, когда родилась она — в зависимости от того, с какой стороны смотреть на стрелу времени. Маша никогда не знала этого наверняка, потому что в её семье не принято было говорить о смерти, а о рождении говорили только в контексте «девочка, пять килограмм, кричала так, что в роддоме погасли лампочки».

Лампочки, кстати, погасли не из-за перепада напряжения. В тот день в роддоме действительно случилась авария на подстанции, и на десять минут весь район погрузился во тьму — ровно настолько, чтобы медсёстры успели зажечь свечи, а новорождённая Маша успела сделать первый вдох в мире, где электричество оказалось слабее её крика.

«Она будет необычной, — сказала акушерка, держа в руках мокрый, тёплый свёрток. — Такие дети или становятся гениями, или всю жизнь ищут, куда бы деть свою энергию».

Маша стала и тем, и другим.

***

В детстве она была не Машей-Замарашей, а просто Машей — девочкой с огромными карими глазами и вечно растрёпанными косичками, которые мама заплетала каждое утро, а Маша распускала к обеду, потому что тугие резинки мешали думать. Она думала всегда — даже когда спала. Ей казалось, что сны — это просто продолжение дневных мыслей, только на другом языке, который она пока не выучила, но который чувствовала кожей.

Первый раз о неопределённости она узнала в семь лет, когда отец показал ей фокус с монеткой. Он подбросил монету в воздух, поймал её и спросил:

— Орёл или решка?

— Орёл, — сказала Маша, не глядя.

Он разжал ладонь — там была решка.

— Как ты угадала, что я скажу «орёл», но при этом знала, что будет решка? — спросил он, удивлённо приподняв бровь.

— Я не угадала, — ответила Маша, глядя на монету так, будто видела её впервые. — Монета ещё не упала, когда я говорила. Она была в воздухе. И она была и орлом, и решкой одновременно. Ты просто сделал так, что она стала решкой, когда ты её поймал.

Отец засмеялся, но смех был каким-то невесёлым. Он был инженером-строителем, любил бетон и сталь, всё, что можно измерить рулеткой и взвесить на кране. Слова дочери — про монету, которая одновременно и орёл, и решка — показались ему странными. Он тогда не знал, что через пятнадцать лет его дочь будет доказывать теорему о квантовой запутанности перед профессорами, а пока просто пожал плечами и сказал:

— Выдумщица ты моя.

Маша не обиделась. Она уже привыкла, что взрослые не понимают её. Они видели мир как одно, а она — как другое. Для неё стол был не просто деревянным прямоугольником, а скоплением атомов, которые никогда не касаются друг друга, а только колеблются в бесконечном танце электронных облаков. Для неё свет в лампочке был не просто жёлтым, а потоком фотонов, каждый из которых имел свою историю. И когда она смотрела на небо, она видела не просто звёзды — она видела время, искажённое расстоянием, и свет, который шёл к ней миллионы лет, чтобы умереть на её сетчатке в одно мгновение.

Она пыталась рассказывать об этом подругам в школе. Сначала — с восторгом, потом — с осторожностью, потом — в шёпотом, на переменах, когда никто не слышал. Но подруги смотрели на неё круглыми глазами и отходили подальше. Кто-то шептал: «Она странная». Кто-то: «Врёт, наверное». И только одна, Ира, осталась — не потому, что понимала, а потому, что любила её такой, какая она была.

— Ты ненормальная, — сказала Ира однажды, когда они сидели на подоконнике в школьном коридоре и смотрели на дождь. — Но мне это нравится. С тобой мир не кажется серым.

Маша тогда не знала, что это будет самое важное признание в её жизни — до того самого момента, когда она встретит Андрея и услышит от него: «Ваше квантовое дыхание — это гениально». Но это случится позже. А пока ей было двенадцать, и она сидела на подоконнике, и дождь за окном барабанил по стеклу, и каждая капля казалась ей отдельным миром, который падает, чтобы разбиться о землю и исчезнуть.

***

В пятнадцать лет Маша впервые прочитала о принципе неопределённости Гейзенберга. Это случилось в школьной библиотеке, куда она забрела, чтобы спрятаться от физкультуры (она ненавидела физкультуру, потому что мячи летели не по тем траекториям, которые она рассчитывала в уме). Книга была старой, с жёлтыми страницами и выцветшей обложкой — «Физика для любознательных». Она раскрыла её на середине и увидела формулу.

Произведение неопределённостей координаты и импульса не может быть меньше постоянной Планка, делённой на два. Чем точнее ты знаешь положение частицы, тем менее точно ты можешь определить её импульс. И наоборот. Мир на самом глубоком уровне не терпит точности. Он оставляет себе пространство для манёвра — серую зону, где невозможное становится возможным.

Маша читала и чувствовала, как внутри неё что-то щёлкает — как затвор фотоаппарата, который наконец навёл резкость. Она не могла объяснить, почему формула кажется ей такой родной. Может быть, потому, что она сама всю жизнь была воплощением неопределённости — всегда где-то между «гениальной» и «странной», между «понятой» и «одинокой», между «своей» и «чужой».

Она переписала формулу в тетрадь — крупно, красиво, как пишут признания в любви. И с тех пор носила её с собой повсюду. На переменах рисовала на полях учебников. Перед сном шептала в подушку, как молитву. Ей казалось, что в этом уравнении заключена вся её жизнь — стремление к точности, которое всегда натыкается на предел.

***

Когда пришло время выбирать профессию, никто не удивился, что Маша пошла на физический факультет. Мама вздыхала: «Ну зачем тебе эта физика, у тебя же глаза горят, когда ты о звёздах рассказываешь, пошла бы в астрономию». Отец хмурился: «Физика — это для мальчиков. Что ты там будешь делать, пыль с приборов сдувать?» Но Маша уже не слушала их. Она слушала только свои формулы.

В университете она быстро стала своей среди таких же сумасшедших — людей, которые могли спорить до хрипоты о том, существует ли время, или это просто иллюзия. Они сидели в библиотеках до закрытия, пили растворимый кофе из пластиковых стаканчиков, спали на столах, заваленных распечатками. Их называли «ботаниками», а они называли себя «исследователями реальности». И хотя Маша чувствовала себя среди них почти как дома, где-то глубоко внутри всё равно оставалась щель.

Щель, в которую дул ветер.

Она видела, как её однокурсники влюбляются, ссорятся, мирятся, ходят на свидания, дарят цветы. Ирисками, как в том фильме, — просто так, без повода. А ей никто не дарил цветов. Ну, почти никто. Однажды одногруппник Серёжа подарил ей на день рождения кактус в горшке со словами: «Ты же тоже колючая, вот и будете друг друга понимать». Маша засмеялась, поставила кактус на подоконник и поливала его раз в месяц — он выжил, потому что, как и она, не требовал много внимания.

Она видела, как её подруги из школы, в том числе Ира (они продолжали дружить, хотя виделись всё реже), живут совершенно другой жизнью — ходят в клубы, красят волосы, обсуждают парней, у которых есть машины и родители-бизнесмены. А она сидит в лаборатории, смотрит на графики и чувствует, что графики понимают её лучше, чем большинство людей.

Она называла это «формулой одиночества»: чем больше ты знаешь о мире, тем меньше ты знаешь о том, как жить в этом мире. Чем глубже ты понимаешь, что реальность — это волновая функция, которая коллапсирует при измерении, тем менее реальной становится собственная жизнь.

В двадцать три года она уже привыкла к этому. Привыкла, что на восьмое марта никто не звонит. Привыкла, что на её свитерах — пятна от реактивов. Привыкла, что её называют Машей-Замарашей, и это прозвище приклеилось намертво, как квантовое состояние к частице. Привыкла к тому, что её мир — это мир формул, а мир людей — за стеклом. Отдельный. Недосягаемый.

Она не знала тогда, что однажды этот мир рухнет — и не по её вине, а по вине той самой неопределённости, которую она так любила. Что принцип Гейзенберга окажется не просто законом физики, а ключом к двери, которую она даже не подозревала. Что за дверью её будет ждать не только ответ на главный вопрос, но и человек, который скажет ей: «Ваше квантовое дыхание — это гениально».

Но это случится позже.

А пока она сидит в лаборатории, запах озона, мерное гудение криостата, телефон молчит уже четвёртый час. Она поднимает голову и видит своё отражение в тёмном стекле шкафа с реактивами. На неё смотрит растрёпанная девушка в свитере, который помнит ещё студенческие годы, с пучком, давно потерявшим форму и смысл.

«Маша-Замараша», — думает она.

И улыбается.

Потому что если бы не эта улыбка — лёгкая, ироничная, чуть печальная, — она не была бы собой. А быть собой, даже если себя никто не понимает, — это главное, что у неё есть.

Она протягивает руку к термосу, наливает ещё одну кружку кофе — обжигающего, горького, как её жизнь, — и возвращается к расчётам.

За окном март, восьмое число, и где-то там, за стенами института, мир празднует. Цветы, шампанское, мужские голоса, которые говорят комплименты.

У неё есть только формулы.

Но формулы, как она знает, — это тоже язык. Просто не все умеют на нём говорить.

Она будет учить их. Снова и снова. Пока однажды кто-то не ответит.

Глава 1. Принцип неопределённости её мира

Восьмое марта Маша встретила в лаборатории. Запах озона, мерное гудение криостата и стопка распечаток, где графики волновых функций сплетались в завораживающий узор, похожий на резьбу по дереву. Телефон молчал уже четвёртый час — подруги, вероятно, уже пили шампанское там, за стенами института, в мире, где цветы продают в каждой подземке и мужчины хотя бы раз в год помнят о существовании женщин.

Маша подняла голову и случайно увидела себя в тёмном стекле шкафа с реактивами. На неё смотрела растрёпанная девушка в свитере, который помнил ещё её студенческие годы, с пучком, давно потерявшим форму и смысл. «Маша-Замараша», — усмехнулась она своему отражению. Кличка приклеилась на втором курсе, когда она вышла к доске с пятном машинного масла на щеке и, не заметив этого, двадцать минут доказывала теорему о квантовой запутанности. С тех пор коллеги её любили, но смотрели с лёгким недоумением: как можно забыть помыть голову, но помнить все пять членов уравнения Дирака?

Она отвернулась от стекла. Ей хотелось в тот самый мир — где говорят о пустяках, где на свиданиях дарят ириски, а вечером можно просто лежать на диване и смотреть глупое кино, чьё-то плечо близко, тепло, пахнет дорогим табаком. Ей двадцать три, бог ты мой, почему же никто никогда не звонит ей так, как звонят её подругам: «Привет, ты свободна сегодня? Давай просто погуляем».

Но стоило ей выключить компьютер в лаборатории и выйти в коридор, как в голове уже крутилось другое. Она думала об электроне.

***

Вчера случилось то, что она пыталась объяснить Ире за ужином. Ира — её лучшая подруга ещё со школы, работает в рекламе, знает всё о маркетинге и ничего — о принципе неопределённости.

— Представь, — сказала Маша, накручивая спагетти на вилку. — Что мы пытаемся рассмотреть самую маленькую песчинку. Но чтобы её увидеть, нужно на неё посветить. А свет — это фотоны. И каждый фотон, ударившись о песчинку, сбивает её с места. Мы видим, где она была, но уже не знаем, куда она полетела.

Ира закашлялась от слишком острого соуса и ответила:

— Это как с парнями. Хочешь узнать его поближе — и неизбежно меняешь его своим вниманием. Так что легче вообще ничего не выяснять.

Спагетти повисли на вилке беспомощной нитью.

— Не совсем, — мягко сказала Маша. — Речь о том, что у мира нет абсолютно точных свойств, пока мы его не измерим. Но само измерение разрушает первоначальное состояние. Ты никогда не узнаешь одновременно и координату частицы, и её импульс. Это закон природы. Буквально формула с несколькими неизвестными, но, в то же время, известными.

Ира допила вино и посмотрела на Машу с той особой, хорошо знакомой смесью любви и тоски:

— Завязывай ты со своей физикой. Познакомлю тебя с Костей, он программист, может, вы найдёте общий язык.

Маша улыбнулась и ничего не ответила. Она знала, что не найдёт. Косте нужна девушка, которая умеет смеяться над мемами, и не спрашивает о природе реальности за завтраком.

А она спрашивает. Всегда. Даже когда не хочет.

***

Возвращаясь домовитым вечером (восьмое марта, уже глубокая ночь, цветов никто не подарил, эсэмэсок нет), Маша думала о Гейзенберге. Ей казалось иногда, что принцип неопределённости — это проклятие, придуманное специально для неё. Чем точнее она знает формулы, описывающие мир, тем размытее её собственная жизнь. Чем глубже она понимает квантовую механику, тем меньше понимает себя в мире людей.

В её исследованиях открылось нечто, о чём она не могла рассказать никому. В прошлом месяце, моделируя квантовую декогеренцию в сверхпроводящих контурах, она заметила странную закономерность. Если рассматривать систему достаточно долго, неопределённость начинает… пульсировать. Это не укладывалось в стандартную интерпретацию. Она провела серию расчётов перепроверила — трижды, шесть раз. Ошибки не было. Оказалось, что соотношение Гейзенберга — это не статичный барьер, а динамический процесс. Произведение неопределённостей не просто превышает постоянную Планка — оно дышит, колеблется с частотой, зависящей от кривизны пространства-времени в данной точке.

Она назвала это «эффектом квантового дыхания».

Когда она попыталась рассказать научному руководителю, тот похлопал её по плечу и сказал: «Маша, ты слишком много работаешь. Иди в кино, отдохни». Она хотела возразить, что у неё есть полные выкладки, доказательства, даже предварительная статья, но застряла на полуслове. Потому что поняла: он не увидит. Не потому что глуп — он блестящий физик. А потому что привык смотреть на мир через готовые формулы, как через заляпанное стекло. А она хотела стекло протереть. Или разбить.

***

Дома её ждала пустая комната, плюшевый заяц на подушке и чашка с засохшим кофе на столе. Она заварила новый, села за ноутбук, открыла файл с рабочими расчётами и замерла.

Перед ней было то, чего никто не видел. Там, в этих графиках, скрывалось нечто большее, чем просто поправка к принципу неопределённости. Ей казалось иногда, что она держит в руках ключ к двери, о существовании которой никто не догадывается. Если её гипотеза верна, то квантовое дыхание объясняет, почему константы фундаментальных взаимодействий кажутся нам неизменными — на самом деле они просто колеблются слишком медленно по сравнению с человеческой шкалой времени. Это значило, что Вселенная не просто вероятностна — она живая. Не в мистическом смысле, не в биологическом. В самом глубинном, математическом: она пульсирует, дышит, меняет свои законы прямо сейчас, пока Маша сидит в одиночестве перед экраном.

Но если ткнуть в привычный мир людей — какая разница? Подруги спросят: «И что, это поможет от целлюлита?» Коллеги скажут: «Ещё одна сумасшедшая аспирантка». Мама в трубке заплачет: «Когда ты уже родишь мне внуков?»

И Маша снова одна со своим дыханием Вселенной.

***

В три часа ночи она выключила ноутбук и вышла на балкон. Мартовское небо над городом было грязно-сиреневым, ни единой звезды. Но она знала, что они там есть — и что положение каждой нельзя измерить одновременно с её импульсом, и что Вселенная прямо сейчас делает свой вечный выбор между «где» и «куда». И что сама Маша — тоже частица. И волна.

Ей хотелось, чтобы кто-то стоял рядом, обнимал за плечи и говорил: «Расскажи мне про своё дыхание Вселенной. Я ничего не пойму, но мне интересно». Ей хотелось, чтобы на восьмое марта ей подарили не цветы, которые завянут через неделю, а постоянную Планка — вырезанную из дерева, маленькую, такую же странную, как она сама. Ей хотелось, чтобы кто-то смотрел на неё не как на Замарашу, которая забыла расчесаться, а как на человека, который слышит, как дышит реальность.

Но внизу, в залитой тусклым фонарём арке, целовалась парочка, а в соседней квартире орал телевизор. И весь этот мир — макроскопический, классический, предсказуемый — жил по своим законам, в которых не было места для квантового дыхания. И для неё тоже.

Маша вздохнула и вернулась в комнату. Включила ноутбук. Открыла расчёты. Потому что если нельзя быть понятой в мире людей, можно хотя бы быть понятой в мире формул. А формулы понимают её.

Принцип неопределённости гласит: чем точнее ты знаешь одно, тем размытее другое. Маша знала всё о микромире. И почти ничего — о том, как быть счастливой в этом большом, равнодушном, таком невероятно неточном мире.

Она улыбнулась собственному отражению в тёмном окне — спутанные волосы, тёмные круги под глазами. «Маша-Замараша, — подумала она. — Частица, потерявшая свой импульс».

На столе ожил телефон. Сообщение от неизвестного номера: «Мария, ваш препринт прочитал. Эффект квантового дыхания — это гениально. Можем встретиться, обсудить?»

Она посмотрела на экран. На графики. На плюшевого зайца. На чашку с кофе.

И поняла, что произведение неопределённостей в её жизни только что перестало быть бесконечным.

Глава 2. Наблюдатель и наблюдаемое

Она не отвечала на сообщение три дня.

Не потому, что раздумывала. И не потому, что боялась. Просто на следующее утро после восьмого марта случилось то, что случается с любой системой, за которой слишком пристально наблюдают: она изменилась.

Маша пришла в лабораторию и обнаружила, что её рабочий компьютер не загружается. Чёрный экран, мерцающий курсор, и больше ничего. Администратор, дядька лет пятидесяти с вечно помятым лицом, покопался в системном блоке и развёл руками:

— Винчестер чистый. Словно ничего и не было. Вы точно сохраняли файлы?

Она точно сохраняла. Три копии. На жёсткий диск, на флешку, в облачное хранилище. Все три исчезли одновременно. Флешка, которую она достала из сумки, оказалась пуста — форматирование, выполненное за пятнадцать минут до этого. Облачный сервис выдавал ошибку аутентификации, а когда она сбросила пароль, аккаунт был девственно пуст, дата регистрации — сегодняшнее утро.

Кто-то стёр три года её жизни за одну ночь.

Маша стояла посреди лаборатории, сжимая в пальцах бесполезный USB-накопитель, и чувствовала, как мир вокруг неё теряет чёткость. Как будто огромный внешний наблюдатель решил измерить её координату с максимальной точностью — и в награду за это обнулил её импульс. Всё, что она двигала, что разгоняла, что неслось вперёд — остановилось.

Научный руководитель, узнав о пропаже, посмотрел на неё с выражением, которое она уже видела сто раз: смесь сочувствия и облегчения. Сочувствие — потому что ему было жаль аспирантку. Облегчение — потому что теперь не надо разбираться в её странных «эффектах квантового дыхания», которые не вписывались ни в одну защищённую теорию.

— Маша, — сказал он мягко, как говорят с ребёнком, у которого разбилась любимая игрушка. — Это к лучшему. Ты увлеклась какой-то ерундой. Вернись к своей диссертации по установленной теме, и через год защитишься. А от этих… фантазий тебя никто не ждал.

Она не заплакала при нём. Дождалась, пока выйдет в коридор, спустится на первый этаж, выйдет на улицу, пройдёт два квартала, завернёт за угол — и там, у мусорного бака, где пахло кислой капустой и кошачьей мочой, разрыдалась.

Не от жалости к себе. От ярости. Потому что она знала, что эффект существует. Потому что видела графики собственными глазами — пульсацию неопределённости, это дыхание самой материи. И теперь эти графики жили только в её голове. А голова — ненадёжный носитель. Вчера она помнила все пятьдесят три страницы выкладок. Сегодня — только общую структуру. Завтра останутся одни эмоции. Послезавтра — просто легенда, история о том, как одна сумасшедшая девчонка вообразила себе открытие.

Это было похоже на то, как если бы электрон, которого ты только что измерил, решил стереть твою память о своём положении. Иррационально. Невозможно. Но факт.

Она вернулась домой, рухнула на кровать и проспала двенадцать часов. Ей снился Гейзенберг. Старый, седой, в мятом костюме. Он сидел в пустой аудитории и писал мелом на доске формулу за формулой, а потом обернулся и сказал: «Маша, ты поняла самое главное: неопределённость не ограничивает знание. Она его порождает. Если бы мир был абсолютно точным, в нём не было бы ничего нового». Она хотела спросить его, как жить с этим знанием, но проснулась.

Телефон пиликнул. Тот же незнакомый номер: «Мария, я понимаю, что вы могли испугаться. Но то, что вы открыли, — не случайность. Я знаю, потому что у меня было то же самое. Приходите завтра в 19:00 в книжный на Невском, третий этаж, отдел научной литературы. Спросите Андрея».

Маша долго смотрела в потолок. Потом встала, впервые за долгое время открыла шкаф, вытащила платье — то самое, синее, которое подарила мама на прошлый день рождения, ни разу не надеванное. Посмотрела на себя в зеркало. Маша-Замараша с опухшими глазами и всклокоченными волосами. Одиночество в реальном мире — оно ведь не от того, что ты не умеешь надевать платья. Оно от того, что даже в платье ты продолжаешь думать о соотношении неопределённостей. А люди вокруг чувствуют это и отворачиваются. Не потому что злые. Потому что твоя частота не совпадает с их частотой.

Она надела платье. Расчесалась. Даже подвела ресницы — первый раз за полгода. Вышла на улицу, и весенний ветер ударил в лицо, неожиданно тёплый, пахнущий тающим снегом и первой травой. Было 10 марта. Никто не нёс цветы, но солнце светило так, будто извинялось за восьмое.

***

На Невский она пришла ровно в семь.

Отдел научной литературы на третьем этаже был почти пуст. Только седой профессор дремал над «Квантовой электродинамикой» в углу, да на диване сидел парень лет двадцати пяти — обычный, даже невзрачный: серые глаза, тёмные волосы, джинсы, свитер. Он читал статью в распечатанном виде, и, когда Маша подошла, поднял голову и улыбнулся. Улыбка была странная — не радостная, не приветливая, а какая-то… знающая. Как будто он уже видел её раньше. В другом состоянии.

— Мария? — спросил он тихо. — Я Андрей. Физик-теоретик. Два года назад у меня тоже стёрли все файлы. Тоже в одно утро. Тоже никто не поверил. Только я успел запомнить главное. — Он отложил статью. — Ваше квантовое дыхание — это не эффект, который можно запатентовать или опубликовать. Это не открытие в обычном смысле. Это… способ существования самой реальности. И я знаю, почему оно исчезло из вашего компьютера.

Маша села напротив. В горле пересохло.

— Почему?

Андрей помолчал, словно подбирая слова, которые не звучали бы безумием.

— Потому что вы измерили то, что не предназначено для измерения. Не в том смысле, что кто-то запретил. В том смысле, что само устройство нашего мира — знаете, как в квантовой механике: есть наблюдаемые величины, а есть не-наблюдаемые. Например, фаза волновой функции — она существует, но её нельзя измерить напрямую. Только через интерференцию. Вы наткнулись на величину, которая является фундаментальным свойством Вселенной, но при попытке зафиксировать её в виде данных — в виде информации — она коллапсирует в шум. Это как если бы вы пытались записать на бумагу своё собственное дыхание. В тот момент, когда ручка касается листа, вы перестаёте дышать. Не потому, что не можете. А потому, что акт фиксации и акт существования несовместимы.

Маша слушала, и в груди у неё разгоралось то самое чувство, которое она испытывала каждый раз, когда понимала что-то по-настоящему важное. Смесь страха и восторга. И ещё — странного, почти запретного покоя. Кто-то говорил с ней на её языке. В первый раз за много лет.

— Так что же мне делать? — спросила она шёпотом. — Забыть? Притвориться, что ничего не было? Вернуться к «нормальной» физике и защитить скучную диссертацию, как советует руководитель?

Андрей покачал головой.

— Нет. Вы будете жить с этим знанием. Прятать его внутри, не пытаясь извлечь наружу. Потому что именно в этом и состоит принцип неопределённости Гейзенберга, доведённый до своего предела: есть истины, которые можно познать — но нельзя передать. Они останутся только с вами. Это проклятие? Возможно. Но это же и дар. Вы теперь видите мир иначе, чем те, кто никогда не заглядывал за горизонт.

Он встал и протянул ей руку.

— Я не предлагаю вам любви или романтики. Я предлагаю вам редкую вещь в этом мире: понимание. Мы — может быть, единственные во всём городе, кто знает о квантовом дыхании. И если вам станет совсем невмоготу — пишите. Я отвечу.

Маша взяла его ладонь. Рука была тёплой, сухой, уверенной. Не той, какой представляется рука возлюбленного в девичьих мечтах. Скорее — рука штурмана, который берёт тебя за локоть в густом тумане и говорит: «Держись, здесь обрыв, я знаю тропу».