- -
- 100%
- +
Любовь — это погрешность в третьем знаке. Без неё уравнения верны, но мертвы. С ней они неточны — но живы.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. НАЧАЛЬНЫЕ УСЛОВИЯ
Глава 1. Теорема, которую нельзя доказать
Первый учебный день сентября в Пекине пахнет типографской краской, хлоркой из технического корпуса и переспелыми грушами — кто-то оставил пакет на подоконнике в коридоре. Ли Цзин терпеть не могла опоздания. В её мире всё должно было раскладываться по полочкам аккуратнее, чем инструменты в боксе дрон-терминатора: утро — три глотка рисовой каши, семь утра — выход из дома, ровно час двадцать на дорогу с двумя пересадками по двадцать второй линии метро.
Но сегодня пластиковая карточка с номером группы выскользнула из кармана и закатилась под кровать. Будто кто-то невидимый — возможно, мелкий дух из бабушкиных сказок, которого Ли Цзин никогда не принимала всерьёз, — нарочно спрятал её в самый угол, где собирается пыль и старые сожаления.
Она влетела в аудиторию прикладной механики на третьем этаже северного крыла, когда стрелка часов уже перевалила за десять утра на целых четыре минуты и тридцать семь секунд. Её кроссовки противно скрипнули по свежевымытому линолеуму, и сорок пар глаз поднялись от конспектов, чтобы уставиться на опоздавшую.
— Извините, — выдохнула она, хотя рот уже пересох от быстрого бега по лестнице.
Профессор Се даже не обернулся. Он стоял у огромной, во всю стену, интерактивной доски, где мерцали бледно-голубые линии расчётов. Окна были распахнуты настежь, и ветер играл с его седыми волосами, как будто сама природа пыталась сбить с мысли этого человека, который уже тридцать лет посвятил одной-единственной мечте — космическому лифту.
— Садитесь, — сухо бросил он, продолжая выводить формулу. — В инженерной физике, мисс… — он на секунду замолчал, давая понять, что не запомнил её фамилию, — опоздание — это погрешность, которую вы закладываете в систему с самого начала. Чем она больше, тем выше вероятность катастрофы.
В аудитории кто-то хихикнул. Ли Цзин почувствовала, как кровь прилила к щекам — горячо, как после чашки малинового чая зимой. Она быстро огляделась, выбирая место, и её взгляд зацепился за пустой стул у прохода на четвёртом ряду. Один свободный. Будто специально для неё.
Она сделала шаг — и в ту же секунду её левая нога зацепилась за лямку чёрного рюкзака, небрежно брошенного прямо в проходе.
Мир кувыркнулся. Тетради, папка с распечатками, телефон — всё, что она держала в руках, разлетелось веером по полу, похожим на стаю испуганных бумажных птиц. Она успела выбросить вперёд руки, но падение было неизбежным, уже почти реальным — где-то на границе между физикой и судьбой.
А потом кто-то поймал её за запястье.
Пальцы — тёплые, сухие, с удивительно точным усилием — сомкнулись вокруг её тонкой косточки чуть выше часов. Движение было настолько быстрым и одновременно экономным, что казалось, будто этот человек заранее просчитал траекторию её падения, решил уравнение с несколькими переменными и выдал единственно верный ответ.
Ли Цзин замерла на полусогнутых ногах, балансируя на границе гравитации. Её лицо оказалось в каких-то пятнадцати сантиметрах от его коленей. Она подняла голову.
И всё внутри неё — каждая молекула, каждый сустав, каждая заученная формула — вдруг перестало подчиняться законам Ньютона.
Он сидел на стуле у прохода. Чёрная футболка с выцветшим логотипом SpaceX, тёмные джинсы, наушник в левом ухе — хотя лекция уже началась. Его лицо было тем особенным типом красоты, который не замечаешь сразу, потому что он не кричит о себе. Никаких резких скул, никаких вызывающих линий. Просто спокойные, почти мягкие черты, тёмные волосы, падающие на лоб, и глаза — тёплого карего оттенка, в котором смешались корица и осенний мёд. Красивое лицо. Негромкое. То, которое замечаешь, только если смотреть в упор.
А она сейчас смотрела именно в упор.
— Осторожнее, — сказал он тихо, почти неслышно, так что единственным доказательством того, что он вообще раскрыл рот, было лёгкое движение губ. — У этой аудитории плохая геометрия.
Он отпустил её запястье — медленно, как будто проверяя, твёрдо ли она стоит на ногах. И в этом движении не было ни грамма намерения задержаться дольше нужного, ни тени флирта или неловкой попытки продлить касание. Просто — поймал, убедился, что не упадёт, отпустил. Всё.
Но Ли Цзин почему-то почувствовала, как место под его пальцами продолжает гореть. Ожог первого контакта.
— Спасибо, — выдохнула она, собирая с пола тетради и чувствуя, как кончики ушей становятся пунцовыми. — Простите за…
Она замолчала. Потому что он уже отвернулся к доске, и в его профиле не было ни малейшего интереса к её благодарности. Поправил наушник, перелистнул страницу конспекта — и всё.
Ли Цзин села через ряд от него, на то самое место, которое сначала показалось ей свободным. Выбрала позицию, откуда видна была доска — и, если чуть повернуть голову, его плечо. Сердце колотилось где-то в горле, и она злилась на себя за эту глупую, совершенно не инженерную реакцию. Она пришла сюда за знаниями, за космическим лифтом, за формулами, которые могли бы изменить мир. А не за тем, чтобы трястись из-за какого-то парня с наушником в ухе.
— Итак, — голос профессора Се разнёсся по аудитории, и воздух наполнился той особенной тишиной, какая бывает только в университетских залах, когда старый мастер начинает говорить о деле всей своей жизни. — Космический лифт. Теоретическая конструкция, способная доставлять грузы на орбиту без ракет. Первая идея — Циолковский, тысяча восемьсот девяносто пятый год. Серьёзные разработки — конец двадцатого века. Проблема — материал, способный выдержать собственный вес при длине в девяносто шесть тысяч километров.
Он повернулся к доске и начал выводить формулу. Мелок — хотя доска была интерактивной, профессор Се принципиально пользовался старыми белыми мелками, которые крошились и оставляли на пальцах известковую пыль — заскользил по поверхности, рождая строку за строкой.
Ли Цзин автоматически открыла тетрадь. Она любила этот момент — когда мир сужался до листа бумаги и танцующих на нём символов. Функции, интегралы, пределы. Красивая математика, в которой не было места неловкости, раскрасневшимся щекам и странному теплу в запястье.
Она копировала уравнение, не глядя, — пальцы сами выводили греческие буквы, индексы, степени. На полях появился первый вариант, потом второй, третий. Красивое, элегантное уравнение, описывающее распределение напряжения в тросе космического лифта под действием гравитации и центробежной силы.
А потом профессор Се остановился, стёр мелкой пыльцой маленький участок в середине строки и сказал:
— А теперь посмотрите внимательно на третий знак после запятой, вот здесь.
Ли Цзин перевела взгляд. Там, где должно было стоять строгое, неумолимое число, маячила едва заметная, но неумолимая неточность. Погрешность. Маленькая, почти ничтожная — тысячные доли процента, — но в уравнении такой сложности она была подобна микротрещине в фундаменте небоскрёба.
— Эту погрешность нельзя устранить, — профессор Се обвёл её мелом кружком, который на интерактивной доске выглядел как сияющее кольцо вокруг мухи. — Она заложена в самой природе наших измерений, в несовершенстве датчиков, в квантовых флуктуациях, в конце концов. Вопрос не в том, как от неё избавиться. Вопрос в том, с какой из них вы готовы жить.
Он помолчал, давая словам осесть в сознании студентов.
— В любом расчёте есть допустимая погрешность. В космическом лифте — одна десятимиллиардная. В строительстве моста — три сотых процента. А в ваших личных жизнях… — он усмехнулся, и в этой усмешке была горечь человека, который слишком долго смотрел на звёзды, — в ваших личных жизнях погрешность может быть любой. Но помните: если вы решите жить с ней, она станет частью вашего уравнения навсегда.
Аудитория зашуршала. Кто-то заспорил на заднем ряду, кто-то начал переписывать формулу заново, пытаясь найти способ скомпенсировать погрешность. Ли Цзин замерла с ручкой в руке, глядя на маленькую неточность в третьем знаке.
Она была красивой, эта погрешность. Почти живой. Как будто уравнение само признавалось в своём несовершенстве, в своей неспособности описать мир идеально.
Не думая, она поставила ручку на бумагу и вместо третьего знака — сухого, механического числа — нарисовала маленькую звезду. Пятиконечную, неровную, детскую почти. Звезду, которая смотрела с листа так же нелепо и трогательно, как она сама, наверное, сейчас выглядела со стороны.
— Классная звезда.
Голос раздался слишком близко. Ли Цзин вздрогнула и резко обернулась.
Парень с наушником стоял прямо за её плечом, чуть наклонив голову, и смотрел на её тетрадь с выражением — нет, не насмешки. Скорее тихого, почти грустного узнавания, как будто он сам тысячу раз рисовал такие же звёзды вместо цифр.
Он выглядел иначе, чем за минуту до этого. Или просто она не успела рассмотреть его как следует? Тени под глазами — как будто он не спал несколько ночей. Лёгкая небритость, которая на других выглядела бы небрежно, на нём — устало. И этот негромкий голос, который, казалось, создан для того, чтобы шептать формулы на ухо.
— Простите? — переспросила Ли Цзин, хотя отлично всё слышала.
— Звезда, — повторил он, кивнув на тетрадь. — В третьем знаке. Красивое решение.
Она не знала, шутит он или нет. Его лицо оставалось невозмутимым, как у человека, который привык, что его слова понимают с полуслова.
— Это не решение, — сказала она, чувствуя, как глупо это звучит. — Это… просто.
Он ждал, чуть наклонив голову. И в этом ожидании было что-то бесконечно терпеливое, как будто у него в запасе была целая вечность.
— Это напоминание, — договорила она, наконец. — Что даже в самой точной науке есть место… ну, не точности.
Он посмотрел на неё. В упор, как смотрят на формулу, которую никак не могут решить. Смесь любопытства, сомнения и — ей показалось, да? — нежности.
— Чэнь Юй, — сказал он вдруг. — Второй курс, прикладная механика, группа 204.
— Ли Цзин, — ответила она, и её голос прозвучал хрипло, как после долгого молчания. — Тоже второй курс. Группа… — она заглянула в карточку, которая чудом не выпала из кармана во время падения, — 203.
— Соседняя, — кивнул Чэнь Юй. — Значит, будем видеться.
Он развернулся и пошёл на своё место, не оглядываясь. Его походка была спокойной, почти ленивой, но в ней чувствовалась скрытая энергия — как в свернутой пружине, которая вот-вот распрямится.
Ли Цзин смотрела ему вслед, пока он не сел на своё место через ряд от неё. Он сразу же уткнулся в телефон, наушник снова оказался в ухе. Отгородился от мира тонкой пластиковой стеной.
А она всё смотрела. На его плечи, на то, как свет из окна падает на его тёмные волосы, на едва заметное движение пальцев, когда он листал что-то на экране.
— Второй курс, — прошептала она себе под нос. — Группа 204. Чэнь Юй.
Имя было простым. Обычным. Таким, какие носят миллионы молодых людей по всему Китаю.
Но когда она произнесла его вслух — прошептала, скорее, чтобы просто услышать, — оно зазвучало иначе. Как нота, взятая в пустом зале. Как строка, которая вдруг обрела ритм.
Лекция закончилась через полтора часа. Профессор Се стёр доску, оставив на ней лишь одно слово: «Погрешность». Как заклинание. Как вопрос, на который у каждого будет свой ответ.
Студенты зашумели, засобирались, зашуршали куртками и рюкзаками. Ли Цзин медленно сложила тетради, стараясь не смотреть на звезду в третьем знаке, но каждый раз, когда взгляд случайно падал на неё, внутри разливалось что-то тёплое и тревожное одновременно.
Она вышла в коридор последней — намеренно, чтобы не искать его глазами, чтобы не казаться себе жалкой. Но когда она повернула к лестнице, то заметила его в конце длинной галереи с застеклёнными окнами. Чэнь Юй стоял у стены, прислонившись плечом к холодному стеклу, и смотрел на неё. Не прячась. Не отводя взгляда.
Просто смотрел — так, как будто хотел запомнить её лицо.
Она замерла. Метр, отделявший их друг от друга, вдруг показался бесконечным. Коридор заполнился вечерним светом — золотистым, почти жидким, похожим на мёд. Где-то открылось окно, и ветер принёс запах сухих листьев и далёкого жасмина.
— Ты забыла, — сказал он, когда она приблизилась.
Она вопросительно подняла бровь.
— Свою звезду, — Чэнь Юй кивнул на её тетрадь. — Точнее, не забыла, а… — он замолчал, подбирая слова, но так и не подобрал. Вместо этого он протянул руку и легонько провёл пальцем по обложке, где Ли Цзин машинально, не глядя, карандашом набросала маленький контур звезды. — Я тоже часто рисую звёзды, когда не знаю, как решить задачу.
— Ты… — начала она, но он уже развернулся и пошёл к лестнице, не сказав больше ни слова.
Всё произошло так быстро, что она не успела ни испугаться, ни обрадоваться, ни спросить, зачем он вообще подошёл. Только сердце — глупое, непослушное сердце — пропустило удар.
Она смотрела, как он спускается по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, как его тень мелькает между пролётами. И только когда он скрылся за поворотом, Ли Цзин позволила себе выдохнуть.
— Какая глупость, — сказала она пустому коридору. — Какая невозможная, нелепая глупость.
Но губы уже не слушались её. Они растянулись в улыбке — робкой, удивлённой, похожей на первые цветы сакуры в марте, когда ещё холодно, но уже понятно, что весна пришла навсегда.
Она закрыла тетрадь. Звезда в третьем знаке осталась на месте, как обещание, которое она не давала, но уже не могла забрать обратно.
В метро, когда поезд трясло на стыках рельсов, Ли Цзин сидела и смотрела на своё отражение в тёмном стекле напротив. Такая же, как всегда: собранные в хвост волосы, очки в тонкой оправе, скромная футболка. Ничего особенного. Ничего, что заставило бы парня из соседней группы смотреть на неё так, как смотрел он.
Но он смотрел. И это было первым доказательством теоремы, которую нельзя доказать, первым лучом в спектре, которого не существует в природе, первым звуком на частоте, которую не улавливает ни одно устройство.
Она ещё не знала, что этот человек станет для неё самой — погрешностью, которую невозможно вычислить.
Глава 2. Человек, который не смотрел на неё
Воздух в лаборатории органической химии пахнет ацетоном и чьей-то несбывшейся надеждой. Ли Цзин пришла на двадцать минут раньше, чтобы занять место у окна. Не потому, что там лучше видно доску. Просто оттуда открывается вид на платан, который уже начал ронять листья, и можно делать вид, что ты смотришь на него, а не на дверь.
Он вошел без звука. Как сквозняк. Сначала она почувствовала — сдвижение воздуха, едва уловимое изменение давления, — и только потом увидела. Чёрная ветровка, молния застёгнута ровно на три четверти, рюкзак через одно плечо. Чэнь Юй не сел за свою обычную парту. Он вообще никогда не садится на одно и то же место. Каждый раз — новая точка в системе координат аудитории, будто он проверяет, зависит ли от этого что-то в уравнениях квантовой запутанности.
Он сел в третьем ряду у стены. Слева от него — пустое место. Справа — пустое. Впереди — никого. Сзади — пара первокурсников, которые шепчутся о зачёте по матанализу. Ли Цзин замерла. Третья парта, второй ряд от окна. Если она повернёт голову на сорок пять градусов, то увидит его затылок. Если он повернётся — увидит её. Но он не поворачивается.
Она начала замечать это ровно семнадцать дней назад. Первая неделя казалась случайностью: ну, мало ли, человек погружён в свои мысли. Вторая неделя начала раздражать. На третьей она поймала себя на том, что специально роняет ручку, когда он проходит мимо. Ручка падала с металлическим звоном. Он не оборачивался. Ни разу.
Сегодня она решила провести эксперимент. Строго говоря, эксперименты были запрещены правилами внутреннего распорядка, но её диссертация касалась хаотических систем, и Чэнь Юй вёл себя как идеальный хаос — непредсказуемый, но подчиняющийся скрытым аттракторам.
Она встала. Обогнула стол преподавателя. Прошла мимо его парты на расстоянии вытянутой руки. Тая, её однокурсница, подняла бровь:
— Ты куда?
— Воды попить, — соврала Ли Цзин, хотя бутылка стояла у неё в рюкзаке.
Она прошла туда и обратно. Тридцать два шага. Чэнь Юй читал статью на планшете. Его указательный палец скользил по экрану, поднимаясь вверх медленно, как уровень ртути в термометре. Он не поднял глаз. Даже ресницы не дрогнули. Ли Цзин села на место и почувствовала странное, иррациональное бешенство.
— Почему меня бесит, что он меня не замечает? — прошептала она в кружку с остывшим чаем.
Тая, которая обладала почти клинической способностью слышать то, что не предназначено для её ушей, наклонилась:
— Ты про Чэня?
— Я про погоду.
— У него девушки нет, — сообщила Тая с видом шпиона, который только что раскрыл сеть вражеских агентов. — Сяо Ли из шестьсот тринадцатой говорила, что он даже не смотрел на неё, когда она приглашала его на кофе. Представляешь? Она в короткой юбке пришла. С кружевами.
— Мне неинтересно, — сказала Ли Цзин и тут же поняла, что прозвучало это так, как будто ей очень интересно.
Лекция началась. Профессор Хуан рассказывал о синтезе ароматических соединений, его голос ровно жужжал, как старый вентилятор. Ли Цзин писала конспект автоматически, выводя иероглифы красиво, почти каллиграфически — привычка, оставшаяся от школьных занятий гунби. Она всегда успокаивалась, когда выводила линии тушью. Но сейчас линии получались нервными, с дрожью.
Она взяла телефон под партой. Открыла астрономический форум, который вела в тайне от всех, кроме горстки таких же безумцев. Новое сообщение от пользователя Orion_127: «Расхождение в третьем знаке после запятой. В расчётах орбиты 2024 YR4. При таком раскладе через двадцать лет — коридор вероятности 0,006 процента. А ты говорила, что вселенная предсказуема».
Она улыбнулась. Orion_127 был единственным человеком, который не пытался с ней флиртовать на форуме. Они спорили о гравитационных возмущениях и природе тёмной материи, и эти споры были чище, чем дистиллированная вода. Она набрала ответ: «Предсказуемость — это иллюзия с малым масштабом. Как у тебя с диссертацией?» — и отправила, чувствуя, как тепло разливается под рёбрами.
Потом подняла глаза.
Чэнь Юй потянулся. Медленно, как кот после долгой спячки. Его правая рука поднялась к затылку, пальцы на мгновение замерли на позвонках. Он поправил очки — не той рукой, которой обычно, а левой, большим пальцем сдвинул дужку чуть вверх. Жест был неловким, почти детским. Очки съехали снова через три секунды, но он не стал их трогать. Просто прищурился и наклонил голову на пятнадцать градусов к доске.
В этом наклоне было что-то такое, от чего у Ли Цзин пересохло в горле. Не красота. В классическом смысле Чэнь Юй не был красивым. Лицо слишком узкое, скулы слишком острые, под глазницами — синева постоянного недосыпа. Но когда он так наклонял голову, казалось, что он слушает что-то, чего никто другой не слышит. Может быть, звезды. Может быть, собственные мысли. Может быть, тишину на частоте, недоступной человеческому уху.
Она отвернулась к окну. Платан ронял листья. Один жёлтый, с прожилками, ударился в стекло и медленно сполз вниз, как слеза.
После лекции коридор превратился в муравейник. Кто-то смеялся, кто-то спорил о стипендии, чей-то телефон играл поп-песню, где слова были про любовь, а мелодия — про кредитные карты. Ли Цзин шла в библиотеку, держа перед собой стопку книг как щит. Она знала, что Чэнь Юй где-то позади. Не потому что обернулась. Просто слышала его шаги — ровный ритм, ботинки с мягкой подошвой, без стука каблуков.
На лестнице она уронила книгу. «Астрофизика для пешеходов», толстый томик с потрёпанной обложкой. Книга упала на ступеньку, раскрылась на главе о гравитационных волнах. Ли Цзин нагнулась. В ту же секунду чья-то рука — не её — подхватила книгу с другой стороны.
Пальцы. Длинные, с чёткими суставами, ногти коротко острижены, на указательном — слева от ногтя — маленькое пятнышко от синей ручки, которое не отмывается уже несколько дней. Она узнала эти пальцы раньше, чем лицо. Они семь раз брали одни и те же журналы на кафедре, трижды — одни и те же задачники. Они никогда не прикасались к ней. До этого момента.
Она подняла голову.
Чэнь Юй смотрел на книгу. На её пальцы, которые держали книгу с другой стороны. На закладку из старого билета на метро, торчащую между 118 и 119 страницами. Он не смотрел на неё. Он смотрел на книгу. Так внимательно, как будто она могла заговорить.
— Спасибо, — сказала Ли Цзин. Голос прозвучал сипло, как после долгого молчания.
Он кивнул. Один короткий наклон головы. Отпустил книгу. И ушёл. Не спросил, как дела. Не сказал «пожалуйста». Просто пошёл дальше по коридору, чёрная ветровка мелькнула за углом, и всё.
Тая подбежала, запыхавшись:
— Он тебе помог? Он? Чэнь Юй? Он что-то сказал?
— Ничего.
— Вообще ничего?
— Абсолютно.
— Странный, — выдохнула Тая. — Он вообще человек?
Ли Цзин не ответила. Она смотрела на свою руку — на то место, где пальцы Чэнь Юя были в пяти миллиметрах от её кожи. Пять миллиметров — это расстояние, на котором гравитация уже действует, но ещё не греет. Как между двумя нейтронными звёздами перед столкновением.
Она пошла в читальный зал, хотя до закрытия оставался всего час. У неё не было никакой необходимости там быть. Дома ждали кипящий чайник и тапочки с зайцами. Но ноги сами понесли её к высоким дверям с табличкой «Тишина».
Чэнь Юй сидел в дальнем углу. Не за столом у окна, не у стены с розетками, а в самом дальнем, самом неудобном углу, где свет падал под углом, и половина стола оставалась в тени. Он читал. Ли Цзин села так, чтобы видеть его в профиль, но сделать вид, что она видит только книгу.
Она наблюдала. Не стыдясь этого, потому что никто не смотрел. Читальный зал — идеальное место для вуайеризма: все опускают глаза в страницы, и никто не замечает, куда смотрят другие.
Он пил кофе из автомата в пластиковом стаканчике. Всегда чёрный, без сахара. Она заметила это ещё неделю назад. Он отпивал маленькими глотками, морщился — кофе был отвратительным, это знали все, — но пил до конца. Он не делал пометок на полях. Никогда. В его книгах не было ни одной подчёркнутой строчки, ни одного восклицательного знака на полях. Чистые страницы. Как будто он боялся оставить след.
Когда он уставал — а уставал он примерно через каждые сорок минут, — он поправлял очки. Не так, как другие: не дужку, не переносицу. Он снимал их полностью, двумя руками, держал перед собой три секунды, смотрел сквозь линзы на свет, потом надевал обратно. И в эти три секунды его лицо становилось другим. Беззащитным. Близоруким. Почти испуганным.
Ли Цзин поймала себя на том, что ждёт этих трёх секунд больше, чем лекций профессора Хуана, больше, чем писем от Orion_127. Она ждала их, затаив дыхание, как ждут грозу в душном июле.
Библиотекарь, тётя Чэнь, женщина с лицом, которое видело всё от основания университета, дважды подходила к ней:
— Девочка, у тебя книга вверх ногами.
Ли Цзин смотрела на страницу. Действительно, вверх ногами. Она перевернула книгу. Текст был про звёздную эволюцию, но буквы плыли. Она не читала. Она считала моргания Чэнь Юя. Тринадцать раз за минуту. Норма для взрослого человека, но у него было неравномерно: пять быстрых, потом пауза в семь секунд, потом снова. Как пульс. Как сигнал азбуки Морзе, который никто не расшифровал.
Она закрыла книгу и вышла. В коридоре было прохладно, пахло хлоркой и старыми обоями. Она прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.
«Что я делаю?» — спросила она себя. Голос в голове был похож на голос её матери, всегда разумный, всегда практичный. «Ты хочешь, чтобы он заметил тебя. Зачем? Чтобы он понял, что ты существуешь? Он и так знает. Вы учитесь на одном потоке. Вы дышите одним воздухом. Он просто не хочет смотреть. Это его выбор. Уважай его».
Другой голос, тот, что просыпался только ночью, когда город за окном затихал, и звёзды становились видны даже сквозь световое загрязнение, шептал: «А вдруг он смотрит, когда ты не видишь?»
Она открыла глаза. И решила проверить.
На следующее утро она пришла на лекцию раньше всех — настолько раньше, что преподаватель, протиравший доску, удивлённо крякнул. Она села в первом ряду. Прямо перед кафедрой. Место, откуда её было невозможно не заметить. Ярко-красный свитер, который она специально достала из самого дальнего угла шкафа, волосы распущены (обычно она собирала их в высокий хвост), на столе — ничего, кроме одной ручки и телефона. Никакой стены книг. Никакого щита.