- -
- 100%
- +
– Да как хочешь! Ну, вот спишь ты, а там жизнь идет. И шла она сама по себе и до того, как ты заснул, и будет идти после того, как ты проснешься. Только проснешься ты не один…
– Послушай, как не один? – широко раскрыл глаза Нугзар. – У меня подушка одна, одеяло односпальное?!
– Ничего, позавтракаете, поедете в магазин и купите еще одну. И одеяло двуспальное.
– Слушай, зачем двуспальное? У меня диван узкий! – разволновался Нугзар.
– Кровать себе купите. Деревянную. С балдахином! Вечером, как люди, спать ляжете! – повысил голос Николай. – Слушай, ты в футбол играл защитником?
– Обижаешь! Нападающим, по центру!
– Вот, вот, нападающим! Бегал, наверное, быстро, а сейчас не догоняешь! С девушкой проснешься ты утром. И жизнь будет идти по-прежнему, но вы по ней пойдете вместе! – скатился в высокий пафос Николай. – С девушкой, то есть. По жизни! – поставил он, наконец, логическую точку в гипотезе.
– Так это не гипотеза? Ты мне что, жениться предлагаешь? – разочарованно протянул Нугзар.
– Ну, зачем сразу жениться? Поживете, присмотритесь, а там жизнь подскажет, как дальше быть.
– Э, нет, Коля, жизнь ничего не подсказывает! И у нас принято к девушке перед женитьбой присматриваться, а не утром. Вот представь себе гипотетически: проснусь утром я, посмотрю на нее – вроде ничего. Тут она проснется – я к ней начну внимательно присматриваться. А тут она заговорит. Скажет, поехали кровать покупать, подушки, одеяла там. И голос мне ее не понравится. Но я виду не подам, да? Я же человек воспитанный. И поедем мы кровать искать. Ей понравится, как ты советуешь, деревянная, с балдахином, темного цвета. А я не люблю темные цвета. И я опять смолчу. Потом еще смолчу. Слушай, так жить нельзя, да?
– А ты попробуй! – рассмеялся Николай железобетонной логике приятеля. – Ты посмотри для начала по сторонам, прислушайся – вон, сколько симпатичных девушек вокруг!
– Не смотрел, думаешь? Вот с тобой сейчас разговариваю и смотрю, смотрю. Ты кино «Завтрак у Тиффани» с Одри Хепберн смотрел? Покажи мне здесь хоть одну девушку, которая на нее похожа?
Помолчали, посмотрели на девушек. Друг на друга. Рассмеялись. Договорились, что через два дня Нугзар получит информацию о прохождении заказа и будет звонить Николаю по ходу дела.
* * *1814 год. Франция, март.
…Поход по Франции у русских офицеров в первые недели вызывал по большей части разочарование. Они вспоминали своих преподавателей в военных училищах – с каким восторгом эти блестящие знатоки рассказывали о Франции, ее истории, культуре. О женщинах.
Но так всегда случается – столкновение с действительностью приводит к утрате иллюзий. На самом деле и тогда существовали две страны – одна называлась Париж, а другая – Франция. И они разительно отличались, словно между ними был океан, отделявший Европу от Америки. И на пути в страну «Париж» надо было пройти через «Францию».
То, что в деревнях в основном люди были малообразованные, безграмотные, не удивляло – император воевал, и потому просвещение нации, которая не была для него все-таки родной по крови, интересовало его меньше всего.
Единственное, что как-то примиряло с тяготами похода, так это то обстоятельство, что сопротивление французов было не столь яростным, как того ожидали. Что же касается русских офицеров, то они, по большей части, были людьми хотя и молодыми, с присущей возрасту горячностью, но весьма воспитанными и образованными. Да и солдат своих они умели сдерживать.
Партизанская война во Франции, по крайней мере, против русских, так и не началась. Русских опасались рассердить – а ну, как те захотят поквитаться за разоренные города, деревни, за сожженную Москву?!
А вот всюду, где проходили прусские и австрийские войска, оставалась выжженная земля, разграбленные дома, истерзанные трупы, что мужчин, что женщин. В русской армии, правда, разбоями и грабежами отличались, в основном, казаки-ногайцы. Стало ясно, что казаков придется выводить из Франции, не дожидаясь, пока появятся французские шуаны-партизаны.
* * *Париж, 2009 год.
В Париже Николай любил утром шагать от своей улицы Дагорно до метро Насьон – идти недалеко и легко, поскольку на тротуарах не так много людей, как в центре. Из кафе и брассри, разбросанным вокруг красивой площади, доносится запах свежесваренного кофе и подогретых круассанов, тротуары и мостовые отмыты ночными уборщиками. Порой он заворачивал в какое-нибудь кафе, соблазненный именно этими запахами, и, не в силах удержаться, заказывал себе чашечку эспрессо. Больше того, однажды он поймал себя на том, что намеренно не пользуется дома кофеваркой, чтобы иметь внутреннее оправдание, почему он завернул в кафе. Вот только французские блинчики – крепсю, ему не нравились, и он никогда их не брал. Хотя в Москве, оказавшись в «Шоколаднице» или еще какой-нибудь забегаловке, непременно заказывал блинчики с творогом или с медом.
На этот раз, смакуя первую утреннюю чашку кофе и круассан, он решил, что надо сейчас же позвонить Анюте. Все-таки вернулся из Москвы, надо доложиться, так сказать, отметиться.
Часы показывали без пяти девять, когда он нажал зеленую кнопку старомодной «Нокии». Самым приятным было то, что девушка сразу же ответила, и после традиционного «привет – привет» сразу похвасталась, что успешно защитила курсовую, а еще познакомилась с интересной дамой-фехтовальщицей (повода для ревности нет!), сходила в клуб ветеранов фехтования и там встретила много интересных людей. Даже кого-то из актеров, кто поддерживает форму, надеясь, если выпадет случай, принять участие в съемках какого-нибудь историко-приключенческого фильма.
– Аня, а можно мне посмотреть, как ты фехтуешь? – поинтересовался Николай. – Я могу даже поболеть за тебя.
Он, как говорится, попался на слове. Договорились созвониться поближе к вечеру. Все-таки сегодня пятница, и можно планировать жизнь на ближайшие два дня.
В лабораторию он приехал в хорошем, даже веселом настроении.
* * *Чем отличаются женщины в возрасте от шестнадцати до шестидесяти? Только разнообразием занятий, которые они придумывают для мужчин.
Все утро у Николая ушло на то, чтобы по просьбе Анюты найти в справочнике адрес какой-то фехтовальной школы, где ей вздумалось «взять урок». Наконец адрес был найден, и в субботу утром они встретились у выхода метро. Николай подхватил большой баул, который ему с улыбкой передала девушка. «И ты сама таскаешь такую тяжесть?» – удивился он. «Сама! Оруженосец нам, любителям, не полагается!» – отшутилась Аня. Затем они прошли каким-то унылым двором, столь неожиданным почти в центре города, к двери в пристройке. Сбоку от нее была то ли вывеска, то ли табличка с изображением двух скрещенных шпаг.
Анна сама объяснила лысеющему мужчине средних лет с бородкой эспаньолкой, в тренировочном костюме, что именно ей нужно, проворковала что-то на «птичьем» языке насчет парадрипоста, и направилась в раздевалку. Инструктор облачился в толстую куртку, взял видавший виды эспадрон, на клинке которого было немало зазубрин, а на гарде – вмятин. У него был старомодный шлем-маска с металлической решеткой, которую он оставил поднятой. У Ани маска была современная, «застекленная».
Девушка встала в боевую стойку и, слушаясь инструктора, сделала кончиком клинка несколько кругов и уколов, хотя нужно было ожидать от нее, скорее, ударов. Но, видно, они так договорились. Ее клинок легко проходил защиту и упирался в нагрудник. Минуты через три инструктор перестал «пижонить» и опустил маску, понимая, что дело может принять серьезный оборот. Они обменялись еще несколькими фразами, после чего Анна перешла к решительным действиям, явно намереваясь выбить всю пыль из толстой куртки инструктора, которому не всегда удавалась защита. Ее удары были жесткими, резкими и весьма неожиданными, а каждый очередной выпад она сопровождала вскриком. Несколько человек, упражнявшихся у стенки, остановились, чтобы посмотреть, как идет «занятие», неожиданно превратившееся в настоящий бой. Такого от неизвестной фехтовальщицы, пришедшей «с улицы», никто не ожидал.
Наконец утомленный инструктор показал, что пора сделать паузу, и жадно приложился к бутылке с водой. По краям его лица тек пот, лоб также был мокрым.
Он с трудом подбирал слова, интересуясь, откуда приехала девушка, и кто ставил ей «школу». Услышав «Россия», понимающе закивал головой. Он понял, что у Анны была хорошая школа, и ей просто захотелось размяться, но у него не было достаточно мастерства, чтобы дать ей что-то новое. Из дальнейшего стало ясно, что он интересуется, надолго ли Анна приехала в Париж, и что-то пробормотал насчет Сорбонны.
После «урока» Аня с Николаем заехали перекусить в какое-то кафе неподалеку от студенческого городка. Кушали не спеша, наслаждаясь каждой минутой отдыха, прислушиваясь к тому, как «гудят» ноги, как с удовольствием желудок принимает пищу и питье.
– С чего это ты на него так накинулась? – поинтересовался Николя.
– Инструктор он так себе, средний, но гонора и амбиций – будто десяток чемпионов воспитал! Так что во мне взыграли казацкие гены, а дальше ты сам все видел. Хотя, конечно, мужчина-фехтовальщик должен был бы против меня выстоять.
– А Сорбонну он зачем упомянул?
– Он сказал, что может договориться с кем-то в Сорбонне, чтобы меня пригласили в команду университета. Не стала его разубеждать и рассказывать, как я оказалась в Париже.
* * *1814 год. Франция. Суассон, 16 марта.
…О Париже знали, что он прекрасен, что любой человек, попавший в него, менялся, приобретал новые, неизвестные даже ему самому качества, становясь ярче, увереннее. По молодости своей офицеры, повзрослевшие в боях и походах, были переполнены юношескими ожиданиями романтики, амурных приключений, до которых, судя по романам, столь охочи француженки.
В авангарде, который шел на Суассон, насчитывалось чуть больше четырех тысяч человек, на приступе потеряли две сотни, но в плен взяли три тысячи шестьсот французов и тринадцать орудий. То была блестящая победа и Андрей Васильчиков, который со своим эскадроном действовал вместе с казаками Чернышева, мог ожидать новой награды. Это был как бы перст судьбы – поручик делом напомнил о себе.
Взять Суассон оказалось чрезвычайно важно, после этого путь на Париж, можно сказать, был открыт. Сначала французские войска – два корпуса под командой маршала Мармона, были довольно легко разбиты под Арси, а чуть позже русско-австрийская кавалерия при деревушке Фер-Шампенуаз разбила войска, спешившие на помощь Наполеону. Было взято много пленных и отбито тридцать пушек.
Как случилось, что при всей его воинской гениальности Наполеон мог так просчитаться, остается загадкой. Скорее всего, он полагал, что русские, опасаясь его атаки с тыла, развернутся и будут искать сражения с ним, будут искать его, а он выберет наилучший момент и позицию, после чего, уже как победитель, будет вести переговоры с Александром о мире. Но удача, по крайней мере, Большая Удача, в делах против русской армии как отвернулась от него после Москвы, так уже и не благоволила наполеоновской армии. Император так и не узнал, кто дал совет Александру идти со своими войсками прямо на Париж, оставив австриякам схватиться где-то в стороне со все еще Великой армией. А в результате столица Франции оказалась «распахнутой» перед силами, самыми опасными для Наполеона.
* * *Париж, 2009 год.
Париж тех, кто в нем живет и работает, отличается от Парижа глянцевых журналов. Да, в плане светской жизни понедельник здесь – мертвый день. Даже на Елисейских полях как-то безжизненно. Вторник почти такой же. Зато в среду вечер уже вполне себе хорош. Кафе заполняются посетителями, в дискотеках гремит музыка, шоу собирают полные залы. Но вечер пятницы – настоящий триумф того, что называют парижским стилем – многие будто празднуют окончание рабочей недели. В субботу вечером – кульминация. Говорят, как-то композитор Россини, отдавая переписчику нот партитуру новой оперы, озадачился его вопросом: «Маэстро! У вас в трех последних тактах перед кодой увертюры – пять знаков «форте». При том, что темп вы назначили «престиссимо»?!» «Ну, да – очень, очень громко и предельно быстро!» – удивился Россини. «Но это против всяких правил!» – возмутился переписчик. «Да к черту ваши правила!» – вскричал автор. – Дайте сюда этот лист!» И вписал: «Отсюда – оглушительно громко, и еще быстрее, как только возможно!» Вот эта ремарка – символ субботнего вечера в Париже. И вечер воскресный тоже мог бы быть продолжением праздника, если бы его не омрачал завтрашний понедельник.
Пытаясь проникнуть в национальный менталитет французов, исследователь вряд ли отнесет их к романтикам, к сентиментальным личностям, и, тем не менее, они совершают немало романтических поступков. Но даже это они делают в своем прагматичном, откровенном стиле, «задирая» весь мир в лучших кинофильмах блестящих режиссеров. Начиная с «Набережной туманов», продолжая «Мужчиной и женщиной», шокируя призывом «Приготовьте ваши носовые платки».
Конечно, Николай погорячился, когда объяснил Анне свое поведение в тот вечер на бульваре словами «Весна, Париж!..». Настоящая весна начинается, когда в город приходит тепло, ближе к концу апреля и длится до начала второй половины июня. Парижанки становятся более раскованными в выборе своих туалетов, взгляды мужчин – пытливыми, острыми в их оценке.
Один из самых верных признаков прихода стабильно хорошей погоды в Париж – появление столиков на тротуарах возле всех кафе без исключения. Хотя кто-то продолжает брюзжать по поводу погоды – то по утрам холодно, то потом к полудню становится почти жарко. А если солнышко начинает греть чуть сильнее, то найти свободное место становится все труднее. Кто-то сидит, просто наслаждаясь погодой, кто-то – обществом приятной собеседницы или собеседника, а кто-то просто «лорнирует» проходящих мимо девушек, воздавая должное изящной стройной фигурке. При этом, конечно, ни у кого нет лорнета, давно вышедшего из моды и оставшегося разве что в театре, в старых пьесах.
После окончания рабочего дня все труднее отыскать свободный столик. Мужчины составляют большинство, оккупируя пространство, чтобы выпить пива и поговорить о футболе, который уже закончился и можно лишь высказать мнение о том, что звезды стали не те, а тренеры перестали отрабатывать свои гонорары. Потом начинают ругать компьютеры, от которых невозможно оторвать молодежь, перетекают плавно к политике, ругая, что вполне естественно, правительство не только свое, начиная с президента, но и американское, которому, по большому счету, наплевать на весь остальной мир. И по привычке со времен СССР – теперь уже правительство русское. Словом, нормальные вечера приходят в город.
Но не это главное. В Париже наступает время всеобщего пробуждения чувств.
* * *1814 год. Предместья Парижа, 29 марта.
…Через четыре дня после победы при Фер-Шампенуазе стремительный авангард под командованием генерала Раевского вышел на позицию, с которой открывался дальний вид на столицу.
Отряд, в который входили десять казачьих полков, под командой генерал-лейтенанта Александра Ивановича Чернышева, не пошел на Париж, командование опасалось, что Наполеон поймет, где таится главная для него опасность, и бросится спасать столицу. Остановить его должны были русские арьергарды – корпус генерала Сакена.
Неожиданно эскадрону поручика Васильчикова была дана команда подтянуться к основной армии. Неподалеку от города стали на бивуак. Андрею с его эскадроном был предоставлен отдых, чтобы собраться с силами и, если понадобится, поддержать передовые отряды, уже вступившие в бой на Монмартре. Защищали город остатки корпусов Мармона и Мортье и национальная гвардия, которую «усилили» парижские студенты, готовые разрыдаться возле орудий, понимая свое бессилие.
К Александру начали прибывать парламентеры, но все вели лишь какие-то пустые разговоры. Царь начинал терять терпение.
30 марта русские войска пошли штурмом на Белльвильские высоты и Монмартр. Сражение, в котором главным был русский третий корпус, началось в семь утра. Появились первые убитые и раненные, французы сражались отважно, но все-таки отступили, слишком неравны оказались силы. Скоро Белльвиль был взят.
В одиннадцать часов маршал Мармон известил Жозефа Бонапарта – брата Наполеона, что не может держать оборону, а потому и предупредить взятие Парижа неприятельскими войсками.
К Александру в течение дня приходили сведения – сообщали, что Наполеон спешит форсированным маршем, чтобы ударить в тыл русским войскам. Но генерал Сакен со своим корпусом находился позади основных частей, чтобы при французской атаке отразить ее.
Наконец, к Александру прискакал адъютант с рапортом, что монмартрские высоты взяты корпусом графа Ланжерона. На самом деле чуть раньше четырех часов пополудни авангард Ланжерона, которым командовал генерал Рудзевич, построенный колоннами для атаки, пошел на приступ последних позиций на Монмартре, и французы бежали.
Теперь прибыли парламентеры, чтобы капитулировать, не торгуясь.
Ближе к вечеру 30 марта в расположение резерва прискакал посыльный из штаба – перемирие заключено, надо готовиться к вступлению в Париж. Потому лошадей чистить, самим быть в порядке, эскадрону в составе эскорта во главе с Барклаем де Толли предстояло сопровождать императора.
«Мы расположились на бивуаках, упираясь левым крылом в Белльвиль – записал в своем дневнике Андрей Васильчиков. – Ночью много парижанок посетило наш лагерь. Потом кто-то говорил, что они хотели нас ублажить, чтобы мы не спалили Париж в отместку за Москву. Никто и не думал о том, чтобы так-то мстить французам. Все-таки людям Наполеона удалось запугать парижан».
* * *Париж, 2009 год.
Это было почти невероятно – Аня и Николай чувствовали, что не просто не мешают друг другу, но, больше того, вместе им стало гораздо приятнее проводить время. Каждый занимался своим делом, они не задавали лишних вопросов, понимая, что разобраться в тонкостях процесса диффузии газов не сможет Анюта, а нюансов внешней политики Франции в еще не столь давние шестидесятые годы не знает Николай. И это нормально.
Небо над Парижем было по-весеннему лазорево голубым. Время от времени откуда-то наплывали небольшие тучки, выплескивая скупыми пригоршнями на город легкий дождь. Капли были настолько мелкими, что мужчины в пиджаках или куртках могли позволить себе их не замечать. Только женщины реагировали на них незамедлительно, опасаясь за свои прически.
* * *30 июня Анне позвонила Мюриэль и предложила составить ей компанию в походе… на кладбище.
«Да не волнуйся ты так, никого хоронить не надо! Четвертого июля – День независимости США. На рю де Пикпюс традиционно соберутся многие сотрудники посольства США, будет посол, будут специальные посланцы правительства, чтобы возложить цветы, венки и ленты на могилу генерала Лафайетта, почитаемого как национальный герой, что в Америке, что во Франции! – Мюриэль быстро ввела ошарашенную девушку в историю вопроса. – Генерал завещал похоронить его в земле, привезенной из США, но рядом с женой, умершей в 1807 году, и ее родственниками, казненными во время французской революции 1793 года. Там будет много интересных полезных людей. Ну, конечно же, живых, – рассмеялась Мюриэль наивному вопросу Ани. – От такого приглашения нельзя отказываться!» – закончила Мюриэль краткий курс из французской истории.
Тот, кто думает о своем карьерном будущем, от таких приглашений действительно не отказывается, тем более что после этого будет приглашение на прием в посольстве. Анна согласилась и стала думать о том, в чем пойти и как успеть привести себя в порядок за время между кладбищем и вечерним приемом.
На кладбище, которое было похоже на красивый парк – недоставало только скамеек – оказалось много приглашенных гостей. Дипломаты в традиционных синих костюмах, хотя и из легкой ткани, в рубашках с галстуками, были больше американскими. Мюриэль с ходу познакомила Анну с некоторыми своими знакомыми. Один из них задержался возле девушек. Вдруг откуда-то из глубины, а вернее, от того места, где уже была засыпана цветами и украшена лентами могила генерала, раздался зычный возглас рапортующего: «La Fayette, we are here! (Лафайетт, мы здесь!)» И зазвучал американский гимн.
– Эта традиция началась в 1917 году, когда сюда приезжал генерал Першинг, – разъяснил Ане американский дипломат. – Тогда после речи генерала полковник Стэнтон и объявил: «Лафайетт, мы здесь!» С тех пор здесь всегда поднят американский флаг, даже немцы во время оккупации не решились его снять.
– У меня есть приглашение на сегодняшний прием, а у моей подруги нет, – бесхитростно начала Мюриэль. – Мы можем что-нибудь сделать для нее?
– Трудно! Но, впрочем, подождите, вон там стоят вместе шеф службы безопасности и шеф протокола. Попробую что-то для вас сделать, – после этих слов американец прошел ближе к основной группе официальных лиц.
– Я не уверена, что у него что-то получится, – спокойно сказала Мюриэль. – Но пусть пока испытает чувство неловкости. Зато в будущем у нас будут все приглашения на интересные приемы.
Атташе как раз возвращался к ним с кислым видом. Роль «всемогущего» ему явно не удалась.
Женщины, как известно, существа коварные и ловушки придумывают весьма искусно.
– Ничего страшного, Мюриэль! Я знаю, как провести время, а кроме того, мне надо собираться в Москву, через три дня лечу к своим, – сообщила Анна. – Но у меня и там будет выход в сеть, и я сообщу тебе о своих планах. Вполне возможно, что прилечу на два-три дня в середине июля, а потом уже останусь в России до конца сентября.
– Надеюсь, ты меня не забудешь? – улыбнулась Мюриэль.
– Ни в коем случае! – уверила Анюта.
И у коричневых ворот в арке серой стены они попрощались. До улицы Дагорно было всего несколько сот метров, Анна решила позвонить Николаю и, если все сложится, посмотреть его квартиру. Все равно в Москву им предстояло лететь вместе.
* * *1814 год. Париж, 30 марта.
…В 1812 году из станицы Нагайбакской на войну отправились казаки под командой атамана Серебрякова. Они были хорошо выученными вояками, к тому же православными. Выучку им преподали, так сказать, «по наследству» командиры Нагайбакской крепости. Первым воеводой в ней был Василий Иванович Суворов, отец будущего генералиссимуса. Кряшены – нагайбаки воевали доблестно во все времена, нагайбакская конница нагоняла страху на всех, кто оказывался на ее пути. И когда Наполеон пугал французов нашествием казаков, он имел в виду именно нагайбаков. Они были ударной силой в сражениях под Лейпцигом, в «битве народов», а в марте 1814 года уже прошли по Франции.
И вот после Арси-сюр-Об Серебряков послал к генералу Чернышеву с донесением посыльного Василия Малкина. Казак, хотя и был ушлым парнем, но до самого командира не добрался, а дошел лишь до Васильчикова. Пакет он передал, но в суматохе подготовки к битве за Фер-Шампенуаз ответное письмо отправили с кем-то другим, и Васильчиков предложил ему остаться пока у него. Казак решил попытать нового счастья, а в результате попал в «летучий отряд» Чернышева, который должен был брать Суассон. Так и случилось, что остальные нагайцы отличились при Фер-Шампенуазе, а Василий Малкин заслужил похвалу от Васильчикова и… двинулся вместе с ним на Париж.
Васильчиков сам пошел к Серебрякову и договорился, что тот командирует понравившегося ему казака в распоряжение отряда Чернышева, а бумаги все они выправят, когда уже будут в Париже. Да и атаману в тот день было в удовольствие отправить Василия к Васильчикову. Так сказать, подбросить яблочко к яблоне.
В параде входа в Париж он был верхом на бурой кобылке, держался недалеко от поручика и внимательно следил за своим командиром. Правда, перед входом в город встретился с остальными сослуживцами, которые терялись в догадках – куда он запропастился? То ли убила его шальная пуля, то ли ранен где и отлеживается? А оказалось, он здесь, жив и здоров, и вообще, при делах.
Французские войска, которые готовились к обороне на северо-востоке Парижа, получили приказ к отступлению. Большой отряд майора Гидона, который выдержал утром первую русскую атаку у Монмартра, прошел бульварами от ворот Сен-Дени к площади Людовика XV, еще не так давно переименованную в площадь Революции, сопровождаемый унылыми взглядами опустивших головы парижан, теснившихся неподалеку. К вечеру 30 марта отряд дошел до Елисейских полей и разбил бивуак, провианта не подвезли, и обозленные, голодные солдаты грелись у костров, для которых они попросту отрывали доски отовсюду, где удастся. В половине четвертого утра поступил приказ уходить дорогой на Фонтенбло через ворота д’Анфер, где русских еще не было. Наполеон мчался в Фонтенбло, надеясь на чудо. Но, даже получив пополнение, он не смог бы ничего сделать.