- -
- 100%
- +
– Петр!
– Феликс, – зарделся я в застенчивой улыбке.
– Я знаю, – строго оборвал меня Петр, и посмотрел так, будто хотел сказать: «Я, брат про тебя вообще многое знаю!».
Не дав опомниться, он также стремительно отвалил.
– Кто это? – спросил я Диму.
– А… Это Петя… Петя Чубченко, старший второго этажа, – отмахнулся тот.
Выяснилось, что вся Третьяковка умозрительно делиться на три территориально-административные единицы:
а) подвал,
б) первый этаж,
в) второй этаж.
То есть, как нетрудно заметить, эти монгольские улусы в целом совпадают с планировкой здания. Они в свою очередь рассыпаются на «зоны» – несколько залов, как правило, смежных. На втором этаже семь зон, на первом, если мне не изменяет память, восемь. Границы зон определяются огромными раздвижными дверями, спрятанными в стены. Эти двери закрываются на ночь.
Есть еще несколько отдельных периферийных постов, например, «Дом № 6», «Храм», «восьмерка», но сейчас это не так важно. Новобранцу отдельные посты в первые полгода службы никаким боком не светят. Надо сперва отстоять свое на этажах, хлебнуть солдатского лиха.
Сотрудники через каждый час меняются зонами, двигаясь по часовой стрелке. Условный сотрудник Х с «первой» зоны идет на «вторую», условный Y со «второй» на «третью», а такой же условный Z с «третьей» отправляется на «четвертую», и так далее. В общем, весь день как пони бегаешь по кругу, и круги в уме считаешь.
Из числа наиболее преданных Делу сотрудников назначаются так называемые «старшие сотрудники» – по одному на каждый этаж. Следовательно, имеются три старших сотрудника, в обязанности которых входит подмена частных охранничков на обед и оправку естественных надобностей.
Понятно, что старшие не были бы старшими, если бы от них требовалась только эта скучная малость. В нагрузку к званию прилагаются еще некоторые функции административного и надзирательного характера. Итак, дисциплина на этаже, развод постов, разборки с недовольными посетителями и нарушителями общественного порядка, обнаружение и воссоединение потерявшихся родственников, подъем инвалидных колясок на специальных лифтах, открывание-закрывание дверей, установка помещений на сигнализацию, сопровождение по Галерее художественных ценностей – все это тоже работа старшего сотрудника.
Но, едва ли не самое главное их предназначение, заключается в неустанном контроле и пригляде за рядовыми барбосами. Сукины сыны, предоставленные сами себе, так и норовят халатно пренебречь Уставом. Способов пренебрежения много. Можно, например, находясь при исполнении, сесть на стул. Не надо смеяться, это серьезный проступок – сотруднику на посту сидеть категорически не разрешается. Можно, припрятав газетку в ящике SLO, решать кроссворды. Можно играть в тетрис. Можно слинять с поста без спроса. Можно почесать языки, сойдясь на границах своих зон. И вот это был настоящий бич ЗАО ЧОПа!
Забегая далеко вперед, скажу, что когда я сам стал старшим сотрудником, то болтающие подонки сделались моей основной головной болью. Они прямо наговориться не могли, как будто их перед сменой неделями держали с заклеенными ртами в одиночных камерах! Сойдутся где-нибудь под «Богатырями», и давай: «ля-ля-ля, ля-ля-ля». А Служба по боку. Каленым железом жег я эту их дурную наклонность, да так и не выжег до конца. И чего только не придумывал, и как только не карал – все напрасно.
Завершая же обобщенный портрет старшего сотрудника, заметим, что по существу своему он есть сержант и держиморда.
Петро Чубченко был начальником унтер-офицерского состава. Причем был им совсем недавно, и даже понарошку. Он временно замещал в этой должности ушедшего в отпуск настоящего старшего сотрудника Андрюху «Кузю» Кузнецова. Томимый честолюбивыми помыслами, карьерист Петро искренне полагал, что прояви он достаточно рвения, сопряженного с незатейливой аппаратной игрой – и заветное звание перейдет к нему будто само собой. Мол, не может же начальство не заметить и не оценить такого ретивого хлопца.
Ха, вот чего-чего, а рвения у него было и впрямь предостаточно! В самый короткий срок он буквально насмерть задолбал всех своей неуемной тягой руководить строго, но справедливо. Служил в «Куранте» сотрудник по фамилии Крыканов. Так вот этот Крыканов умудрился написать (с чубченского, естественно, настоятельного благословления) аж две объяснительные записки в течение одного рабочего дня. Одну за разговоры на посту, другую за несоблюдение субординации. Крыканов предложил Петро, как бы это… Заняться сексом с самим собой, словом. Не мастурбацией, нет. Именно вот что сексом.
Взволнованный Петро, находясь под чрезвычайно мощным впечатлением от этого разговора, не затруднился еще и несколько докладных во все инстанции накатать собственноручно.
Чубченка был чужд популизма и панибратства с чернью, потому с сотрудников семь шкур драл. Нельзя не признать, что на кое-кого он произвел желаемое впечатление. Эдуард Константинович Упорный, например, просто души не чаял в новом старшем сотруднике, и никак нарадоваться на него не мог.
«Зам. по службе и без.» был совершенно очарован петрушиными методами работы, так как рассуждал убийственно просто: чем больше объяснительных, тем явственнее видны результаты его деятельности верховному командованию, то есть Зевсу-Побегалову. Кстати, три объяснительных автоматически означали для провинившегося снятие десяти процентов жалования. Не шуточки.
Эдуард Константинович метил милягу Чубченку на Кузино место, и всячески проталкивал эту бредовую и даже опасную идею в широкие слои общественности. Что характерно, общественность в лице Сергея Львовича совсем не одобряла его креативной задумки.
Предположу, что дело тут было в следующем.
Старший сотрудник, он ведь как? Он, несмотря на всю свою занятость, все-таки большую часть времени проводит в дежурке, там же, где и любезный Сергей Львович. Сейчас не будем касаться прочих, но Петро Чубченко мнил себя чрезвычайно умным и образованным молодым человеком. Какую-то часть своей биографии Петро с его слов провел в некоем «университете» (в каком именно оставалось только догадываться, так как он никогда не уточнял сие обстоятельство). Потому и общаться Петро стремился с людьми, являющимися ему ровней в смысле интеллекта и эрудиции, то есть все с тем же многострадальным Сергеем Львовичем Шныревым. Образованный Петро пользовался любым поводом втянуть начальника смены в какую-нибудь дискуссию о природе вещей. Типа, «как писал еще Гегель в своей „Феноменологии духа“… и так далее и тому подобное, до посинения и паралича мозга.
Проблема состояла в том, что Шнырев, подозревая Чубченку в доносительстве (скорее всего, впрочем, напрасно), не очень-то охотно разводился на такие разговоры по душам. Представив, что ему в течение всего обозримого будущего придется терпеть чубченский занудный бубнеж, Сергей Львович отнюдь не пришел в восторг от такой перспективы. И приложил определенные усилия к тому, чтобы этого не случилось никогда. Справедливости ради, много усилий и не потребовалось. У Петро, несмотря на всю монолитность его нордической натуры, все-таки имелся один маленький недостаток.
Об этом больно говорить, но Петро любил выпить. Употребив же определенную дозу, он приходил в чрезвычайно словоохотливое, возбужденное и даже буйное состояние организма. Становился прямо не человек, а орловский рысак какой-то: и копытом землю рыл, и лиловым глазом косил, и дым через ноздри выдыхал, и все, понимаешь, норовил взять барьера, что означало напрыгнуть на кого-нибудь, да и макнуть игривого конько в дуплецо. В такие минуты он бывал невыносим.
Однажды Петро выпил не в то время, не в том месте, и категорически не в том количестве. Давайте прямо скажем: надрался в слюни, в лоскуты, как самая распоследняя свинья. Да еще спьяну и наговорил там чего-то не вполне политкорректного. Ну и в общем… В общем, Андрюха Кузнецов, выйдя из отпуска, благополучно вернулся к исполнению своих обязанностей, так, кажется, ничего и не узнав о петрушиных кознях.
Джедай Упорный как мог утешал своего юного падована Чубченку, но тот был просто убит горем.
Странно, но некоторые люди почему-то искренне убеждены в том, что единственное и истинное их призвание – мудро руководить массами. Конечно, крайне желательно их до этого дела не допускать, и держать от масс как можно дальше. Сергей Львович придерживался того же мнения. Жидко оконфузившийся Чубченка был низложен.
Я даже написал на это событие стихотворение. Можно сказать, оду. Так, знаете ли, накарябал когтистой лапкой, ничего особенного. Всего текста не припомню, но были в ней такие строки:
Был наш Петро любимец славы,И даже баловень судьбы,Когда вознесся величавоПоверх сотрудников толпы.Одним прекрасным летним днём,Ему пожаловали титул,Сотрудников полуманипулПоставили служить при нём.А чтоб в узде их содержать,И на постах чтоб не дрочили,Ему Фемиды меч вручили,И право рапорта писать.Дальше там шло что-то про превратности судьбы и коварство мелких людишек, а завершалось все так:
И вот поверженный титанСидит у входа в Галерею.Ах, поднесите поскорееТитану водочки стакан!Такая вот художественная самодеятельность. Впрочем, мы изрядно забежали вперед. 20 июля 1996 года Петр Чубченко был в зените славы и расцвете своего мнимого величия.
Первый день в Третьяковке мне особо ничем не запомнился. Его я провел в компании розовощекого Димы, моего доброго наставника. Дима кроме некоторых интимных подробностей своей биографии поведал мне среди прочего, что в штатном расписании имеется еще старший подвала Олег Алексеевич Баранкин, а также Иван Иванович Чернов (мол, «вот такой мужик!») – старший сотрудник первого этажа.
Посчитав, что для начала полезной информации с меня достаточно, я вечером поехал домой, а не пошел на прощальный банкет, который устраивал мой новый знакомый Дима по случаю своего увольнения.
5. Лапундер, или макак свинохвостый
Мой первый день в качестве сотрудника был вторым днем смены, так что в следующий раз я появился в Лаврушинском переулке только в понедельник.
Понедельник, вообще говоря, выходной день в Галерее. То есть она закрыта для посетителей. За запертыми же воротами кипит жизнь, и временами весьма бурно. Вся повеска-развеска, протирка шедевров тряпочкой и прочие манипуляции с художественными ценностями производятся как раз по понедельникам.
По понедельникам же снимался длиннющий документальный сериал про Третьяковку.
О, это была эпопея, размах которой нынче трудно оценить по достоинству! Хотя бы в силу того, что теперь таких не делают вовсе. Социальный проект Первого канала, дерзкая продюсерская спекуляция, а, скорее всего, просто отмыв какого-то бюджетного бабла.
Содержание сей Илиады не баловало разнообразием. Из серии в серию в кадре под зеленым абажуром сидел заслуженный артист Татарский и проникновенным, бархатным баритоном рассказывал всякие удивительные истории на смежные изобразительному искусству темы.
Съемочная группа шумною толпою кочевала по залам экспозиции и мешала всем работать. Режиссер постоянно ругался и топал ногами. Унылый администратор был тотально нетрезв. Осветитель обычно тоже был нетрезв. Операторы менялись слишком часто для того, чтобы говорить о них что-то определенное. Звезда сериала, заслуженный артист Татарский регулярно закатывал шумные истерики. А бородатенький редактор стоял посреди всего этого бардака и с бесконечной нежностью смотрел на режиссера. Олег Баранкин за долю малую носил антикварный столик и тот самый абажур.
Сериал транслировался по воскресеньям, в самое глухое время, перед передачей «Служу России!». Он пользовался бешенным успехом у третьяковских смотрителей, но кроме них его, похоже, никто не смотрел. Я пару раз пробовал, да так и не осилил предложенного материала. Как-то не тронула меня вкрадчивая манера подачи в стиле «Здравствуй, дружок! Сейчас я расскажу тебе сказочку…». И, представьте, даже всерьез собирался написать письмо на телевидение с предложением запустить в эфир вместо заслуженного артиста Татарского штатного третьяковского экскурсовода Галкина Альберта Ефимовича. Альберт Ефимович бы и мертвого поднял к телевизору!
А заслуженный артист… В принципе, он был ни в чем не виноват. Внешне артист был убийственно элегантен и так же убийственно уныл.
Рейтинг сериала бился об нулевую отметку, и по сведениям анонимных, но вполне компетентных источников его создателям уже не раз задавали в останкинских коридорах совсем не риторический вопрос: «Где деньги, Зин?».
С татарскими рассказами надо было срочно что-то делать.
Примерно с тридцатой серии их для оживляжа придумали перемежать выступлениями мастеров искусств. Новый сопродюсер проекта был, видать, калач тертый и в шоу-бизе совсем не новичок. Он взял и сделал то, на что не у всякого хватило бы духа – применил тактику сборного концерта конца восьмидесятых (ныне запрещенную Стокгольмской конвенцией, как преступная и антигуманная).
Сама схема довольно незатейлива, но эффективна как напалм. В «Олимпийский» набивали тысяч двадцать советского народу, и два часа подряд делали ему красиво занедорого. Обычно в сборном концерте принимали участие от десяти до тридцати групп и сольных исполнителей. Обязательно присутствовал остроумный конферансье. А в конце всегда выходил Кобзон и в сопровождении хора МВД яростно давал «День Победы».
Название этому шоу было какое-нибудь подчеркнуто нейтральное, вроде «Звезды зажигают огни», или «Ритмы весны», а программа нарочно составлялась с таким расчетом, чтобы удовлетворить любой, даже самый взыскательный и утонченный вкус. Для этого и состав бригады подбирался соответствующий – каждой твари по паре, всем сестрам по серьгам. Одним сокрушительным ударом окучивались практически все целевые аудитории, от пионеров до пенсионеров.
Кому по каким-то причинам не нравился бит-квартет «Секрет», тот мог дождаться певца и композитора Игоря Корнелюка с так всем нам полюбившейся песней про билет-балет. Не нужен композитор? Секундочку. Уже на подходе коллектив «Комбинация» – сладкоголосые пергидрольные сирены в лосинах (эх, «Три кусочека колбаски»! Где мои семнадцать лет, ребята? Э-э-эх!). Если же находились такие странные оригиналы, которым и лосины казались недостаточным условием для полноценного культурного досуга, то специально для них был припасен замечательный кудрявый парень Рома Жуков, или не менее кудрявый и не менее замечательный гомункул Аркадий Укупник. Продвинутой молодежи предлагали любоваться на каких-нибудь волосатых придурков-попрыгунчиков, имитирующих «Ганз-н-Роузес».
В результате все оставались довольны. Кроме Филиппа Киркорова, который два дня спустя весь в перьях, стеклярусе и гигантских накладных плечах с недоумением и обидой взирал на полупустой олимпийский сарай. Концертная бригада тем временем откочевывала в Ленинград или Свердловск, а за ней еще пару недель дымилась выжженная земля. Пока публика заново не аккумулировала материальный и эмоциональный ресурс, прочим гастролерам делать здесь было решительно нечего. Это была ковровая бомбардировка и война на выживание. Других способов борьбы с размножающимся делением «Ласковым маем» артистическая общественность так и не придумала – только сборный концерт.
К сожалению, в нашем частном случае вместо Ромы Жукова фигурировали по преимуществу какие-то подозрительные бородатые типы в лоснящихся фраках со скрипками. Или анемичные арфистки со злыми на почве хронического недотраха лицами. Или мутные и, судя по всему, сильно пьющие балалаечные квартеты из Областной филармонии. Или визгливые певицы в тяжелых бархатных платьях. Оживляж получался очень и очень относительный, так как репертуар подбирался как нарочно – самый что ни на есть заунывный. Романс неизвестного автора, да еще и девятнадцатого века способен развлечь далеко не каждого. Это потеха исключительно для узкого круга любителей.
Правда, однажды в культурной программе приняла участие не кто-нибудь, а сама суперстар фолк-шансона Надежда Б. Вместе со своим разбойничьим коллективом косматых и мордатых псевдоказаков она была призвана проиллюстрировать картину «Танец». На ней, если кто позабыл, изображен с десяток огромных, румяных баб, кружащихся в вихре хоровода. Светило народной песни, воодушевленная увиденным, зажгла так, что чуть пол не проломила – слышно было аж в Инженерном корпусе.
После выступления, едва отдышавшись, она решила прогуляться со свитой по Третьяковке – ознакомиться с экспозицией и вообще провести время с пользой. Причем запросто так, будто по квартире хорошего знакомого. Прямо в кокошниках и расписных косоворотках стихийная экскурсия нестройной гурьбой двинулась по произвольному, как левая нога захочет маршруту. Он (маршрут) оказался коротким. Уже на входе в иконные залы путь звезде преградил Лелик «Малыш» Сальников, парень размером с небольшого бегемота. Верный принятой присяге, Лелик потребовал немедленно прекратить эти праздные шатания. И требовал он, между прочим, совершенно справедливо.
Перемещения посторонних по Третьяковке в выходные дни строго регламентированы Уставом. Лелик Сальников Устав чтил, за что и был ценим начальством. По понедельникам «Курант» выставлял в экспозиции всего несколько постов. К Депозитарию и на «пятую» зону – на втором этаже; «пятнадцатый» пост – на первом; Служебный вход, и переход в Административный корпус («ноль-шестой») – в подвале. Вся остальная акватория оставалась практически беззащитной.
Совсем необязательно, что Надежда Б. принялась бы с диким хохотом полосовать бритвой «Боярыню Морозову», или откалывать от скульптур куски мрамора «на память». Я не к тому клоню. Подобные подозрения беспочвенны, смехотворны и вообще параноидальны. Просто смысл Режима безопасности как раз и состоит в том, что он одинаков для всех. Будь ты скромный студент-копиист или министр культуры – один хрен, раз уж ты в понедельник оказался в Галерее, то тебя непременно должны сопровождать какие-нибудь официальные третьяковские лица. Иначе этак у нас совсем бардак получится: этим можно, этим нельзя… Да если хотите знать, даже за заслуженным артистом Татарским приглядывали вполглаза! Мало ли, так сказать, что.
Короче, болтаться по Галерее без присмотра не разрешается. Не в свинарнике. Приходи в обычный день, мил человек, и хоть обсмотрись.
Об этом и сообщил Лелик Сальников Надежде Б. В результате жаркой перепалки, случившейся между ними, звезда покинула Галерею в большом беспокойстве.
Двум мордатым гуслярам-псевдоказакам, не к месту решившим проявить твердость характера, Лелик маленько смазал концертный макияж. В гражданское платье потрясенные гусляры переодевались уже на улице, под моросящим октябрьским дождиком…
А через неделю в одном желтом таблоиде появилась разгромная заметка про нашего мальчика. Лелик там вообще описывался крайне предвзято и неприглядно, однако особенно его покоробил лживый пассаж про его богатырское телосложение.
– Нет, вы только послушайте, что написали! – возмущался Лелик, бегая с газеткой от сотрудника к сотруднику. – «… добрый молодец с приличным брюшком под серым свитерком…». Вот же суки!
Понедельник, кроме всего прочего, был еще и короткий день для «Куранта». Закрытие проходило не в 19.15, как обычно, а в 16.15. Сотрудники относились к понедельнику с легко понятным трепетом, ведь этот день сулил праздник и тематические культурные мероприятия. В поставленном с ног на голову рабочем графике частного охранника понедельник исполнял роль общечеловеческой пятницы. Со всеми, так сказать, вытекающими. Большинство крупных, а временами и просто-напросто эпических корпоративных «курантовских» попоек приходилось именно на понедельники. Но это так, между строк и справки ради. В описываемый понедельник ничего такого интересного не случилось.
Разве что, Петро Чубченко провел меня по залам и показал где какая зона находится. Разумеется, я ни хрена не запомнил. Третьяковка своей запутанной планировкой и интерьерами необычайно живо напомнила мне Doom-2 – вот-вот из-за угла выскочит черт с пулеметом в мускулистых лапах, и устроит кровавый раскардаш.
А в пятницу из Питера возвратился Кулагин. Конечно, он первым делом побежал посмотреть на своего возлюбленного друга. Вид возлюбленного друга, гладко подстриженного, одетого в пиджак и стоящего с постной мордой на посту его изрядно развеселил.
Не скрывая неуместного сарказма, Кулагин принялся выспрашивать все ли у меня в порядке. Мол, не забижают ли старослужащие? Нет ли какой несправедливости? Не сводит ли копытца с непривычки? У меня, если честно, мало что было в порядке. Каких-то забижаний и особенной несправедливости пока не наблюдалось, но копытца, натертые новыми ботинками, действительно сводило самым нещадным образом. И вообще, мысленно я уже проклинал тот день, когда мне в голову втемяшилась эта дурацкая и нелепая идея про Третьяковку. Но особенно, отдельной строкой я проклинал подлого вруна Кулагина, которому позволил втянуть себя в этот ЧОП-бардак.
Однако благородному мужу распускать сопли как-то не к лицу. Крепко хлопнув Кулагина по плечу, я заявил ему:
– Старина! Нельзя сказать, что я безмерно счастлив… Но в целом, знаешь, все не так уж и плохо.
Похоже, Алексей никак не ожидал подобного ответа. Во всяком случае, он был удивлен этим достойным античных героев стоицизмом. Как бывало невесело усмехался Прометей орлу, клевавшему его в печенку: «Херня, не жалко – один болт цироз…».
В это время к нам приблизился Паша Короткевич – человек с большой круглой головой и странной прической. Вообще-то я уже имел с Пашей кой-какие осторожные контакты на почве общего интереса к только-только тогда появившемуся интернету. Но теперь разговор, конечно, пошел совсем другой. Так всегда бывает, когда общаются два хорошо знакомых человека в присутствии третьего. Веселые рассказы про Артёмку, бу-га-га, бу-го-го и все такое…
Мимо проходил по важному делу Вован Крыканов. Куда он так поспешал неизвестно, известно только то, что увидев группу товарищей, он тут же позабыл про все на свете. Вован тоже внезапно обнаружил в себе неотложную потребность поделиться наболевшим. Как сейчас помню, он принялся азартно, в лицах рассказывать нам драматическую и дьявольски злободневную историю про какого-то шурина, соседа «дядю Витю-матроса» и своячницу (золовку?) Верку, приехавшую из Костромы поступать в педагогический ВУЗ. Кажется, если память мне не изменяет, в «имени Ленина».
Продолжалось это неопределенное время, до тех пор, пока будто черный призрак ночи вдруг не явился Чубченко. Мы в панике разбежались кто куда. Вернее, все разбежались, а я был вынужден оставаться на месте. Толковище очень не кстати происходило на посту № 15 – на моем в данный момент посту. Подставили, волки буйну голову под чубченскую секиру.
Петро строго сказал мне:
– Третий день работаешь, а уже дисциплину нарушаешь. Нехорошо. Ты в курсе про штрафы?
– В курсе… – пролепетал я.
– Ну-ну, смотри у меня, – обронил Петро и, резко сорвавшись в галоп, скрылся за ближайшим поворотом.
Смотреть я обещал уже еле заметному облачку пыли, пустому месту.
Чубченко передвигался по Галерее стремительно и безо всякой видимой системы. Это он делал для того, чтобы рядовому сотруднику труднее было вычислить его инспекционную траекторию. Бывало, вот ка-а-ак выскочит из-за угла, а в глазах такой горит задор и охотничий азарт: «зажопил – не зажопил»! И если вдруг сотрудник никаких инструкций не нарушает, и службу несет исправно, то Петро настолько очевидно расстраивался, что даже становилось его немного жаль.
А «пятнадцатый» пост… «Пятнадцатый» пост – это лестница из подвала на первый этаж и площадка между кустодиевским (в ту пору) залом и залами графики. Сюда же выходит дверь в служебные помещения. Ее главным образом и надлежало охранять от досужих любопытствующих ослов. Ох, и любят они спрашивать всякое, напрямую к русскому классическому искусству отношения не имеющее: «А эта дверь куда? А там что?». Вот какое твое дело, если она закрыта, да? Так нет же, все равно лезут, тыркаются… «Заходите! Там трансформатор» – обычно отвечал я. И что же вы думаете? Некоторые рисковали!
Дни потекли за днями. Я потихоньку обтирался в «Куранте», уже стал соображать маленько что к чему. Компания подобралась в ЧОПе разномастная. Кого только, оказывается, не брали в Службу безопасности! Были здесь и демонические, словно сбежавшие из кунсткамеры персонажи, и вполне даже приемлемые, и так-сяк – средние, никакие. К правящей верхушке смены я пока опасался приближаться, остальных же условно можно было разделить на три категории.
Так называемые «мутные» – первая категория. В нее по большей части входили люди из рабочих предместий. Сеньоры Рогаткин и Федорин, – самые характерные из «мутных» – были то ли соседями в поселке Софрино, то ли друзьями юности. Они вместе приходили, вместе уходили, вместе немногословно курили болгарские сигареты «Родопи». Если они и разговаривали между собой, то исключительно о чем-нибудь сугубо житейском. О богатом урожае редиса в «нонешнем годе», например. Или об особенностях протекания счастливого периода беременности у сеньоры Федориной. А так они прекрасно понимали друг друга без слов.