Путевые очерки и рассказы

Эпиграф

«Путешествующий живёт четыре жизни: в одной он планирует путешествие, в другой совершает его, в третьей – вспоминает, а в четвертой – живёт, как все остальные». Восточная мудрость.

Глава 1. Итальянские зарисовки

Римини – Венеция – Флоренция - Рим

«Все дороги ведут в Рим». Так говорили в те времена, когда Рим был столицей империи, включавшей в себя огромные территории от Европы до Северной Африки и Ближнего Востока, а к городу вела разветвленная сеть дорог протяженностью около 300 тысяч километров.

Рим был основан в VIII-м веке до нашей эры на берегах Тибра, который, огибая семь знаменитых холмов «Вечного города», несет свои воды из Апеннин в Тирренское море. Кажется. что прошлое здесь проступает даже сквозь трещины в древних стенах, увитых плющом и диким виноградом, а туристы пьют эспрессо в кафе на Палатинском холме даже не подозревая, что под их стульями, возможно, находятся античные артефакты времен правления римских императоров.

Мое знакомство с городом началось у помпезной скульптурной композиции первому королю объединённой Италии Виктору Эммануилу II. «Свадебный пирог» – так римляне любовно называют монумент на северном склоне Капитолийского холма. - Почему пирог? – спросил я у местного гида Антонио. - Потому что белый и пышный, а, если посмотреть на него после третьего апероля, начинает казаться съедобным, – ответил он, подмигнув.

Далее – Колизей, или амфитеатр Флавиев, который называют «Il Colosseo». Строительство Колизея, началось в 72-м году нашей эры при императоре Веспасиане, а закончил строительство его сын Тит. Построен в честь побед в Иудее и, в том числе, за деньги и ценности, которые римляне оттуда вывезли в качестве трофеев. Строили амфитеатр всего восемь лет. Веспасиан хотел упрочить собственный культ, искоренив память о своём предшественнике Нероне. Как обычно и бывает в истории: предшественника очернили, обвинив его во всех смертных грехаха, в том числе и в поджоге Рима. Оставалась нерешённой проблема: что делать с дворцом Нерона, так называемым «Золотым домом», который вместе с прилегающим парком и озером занимал в центре города площадь в 120 гектаров. Дворец снесли, озеро засыпали, а на этом месте построили амфитеатр для развлечений.

На арене Колизея гиды рассказывают о гладиаторах так страстно и с придыханием, будто сами участвовали в боях. «Представьте себе: кровь на песке, крики, а потом - перерыв на сиесту и селфи с поверженным львом!» – отчаянно жестикулируя говорил один из них.

Римский форум местные шутливо именуют «Офисом древних менеджеров» и, при этом, говорят: «Он был символом власти и бессмертия Рима, где императоры подтверждали свою легитимность, Цезарь подписывал контракты, а мы теперь ходим на экскурсии, смотрим и пытаемся понять, как все это выглядело в те далекие времена.

Римляне мастера сокращать дистанцию между святым и смешным. У Пантеона, который они называют «Кастрюлей богов» из-за купола, напоминающего крышку, один из туристов, подняв голову, заметил:

– Смотрите, дыра в крыше! Сколько лет простоял и не заделали. Интересно, а в дождь заливает? Антонио резко повернулся к нему и, с возмущением, заметил: – Нет, не заливает. Это, не дыра, а специальное отверстие - окулюс, элемент конструкции крыши базилики. Его диаметр, в самом большом в мире неармированном куполе – восемь метров. Выполняет роль естественной вентиляции и освещения собора, а для отвода дождевой воды устроен дренаж. Раз в год, на праздник Пятидесятницы, присутствующих в храме, через это отверстие, осыпают лепестками красных роз.

Стены Пантеона снаружи выглядят несколько «ободранными» из-за того, что его бронзовые покрытия и скульптуры в XVII -м веке были сняты и использованы при литье пушек для Замка Святого Ангела, а также для монтажа Балдаккино Бернини, или балдахина - монументального бронзового сооружения высотой около 29 метров, которое высится на четырех витых мраморных колоннах над главным алтарем собора Святого Петра.

Рядом с Пантеоном, на площади Минервы, установлена скульптура слона с египетским обелиском на спине. На пьедестале начертано изречение: «Как знаки мудрого Египта поддерживает слон, сильнейший из всех зверей, так и мудрость должна поддерживать крепкий ум».

- Римляне, а также многочисленные туристы со всего света, обожают фонтан Треви и зовут его «Банкоматом желаний», - сказал Антонио, когда мы подошли к самому большому фонтану Италии у западного склона Квиринальского холма. - Брось в фонтан монетку – вернешься в Рим. Брось две –обзаведешься здесь жильем. Бросишь три – женишься, или выйдешь замуж. И, что самое интересное, эти желания часто сбываются!

- Мi scuzi зв меркантильный вопрос. И какая сумма в итоге набирается? - спросил я, повернувшись к фонтану спиной и бросая монетку правой рукой через левое плечо.

- За год из чаши фонтана извлекают больше миллиона евро мелочью, - ответил Антонио. Специальные работники используют для этого щетки на длинных шестах, которыми и сгребают монеты,

- Гребут деньги лопатой, - проворчал я. - И на что тратятся столь значительные средства? Надеюсь, на исполнение, хотя бы части, загаданных желаний простых смертных, с надеждой бросающих монетки в фонтан?

Он улыбнулся: – Не совсем так. Большая часть уходит на ремонт фонтана, чтобы фонтанировал и не протекал, на реставрацию тритонов и морских коней, а также на благотворительность.

На Пьяцца Навона, где фонтаны извергают струи воды, а художники рисуют портреты так, как будто спасают мир от скуки, я понял главное: римлянин рождается с врожденным умением сидеть на мопеде и, при этом, философски рассуждать о том, что «жизнь – это как трафик на Виа дель корсо: хаос, но, если не нервничать и молиться всем богам – пронесёт».

Некоторые, подмеченные, черты римлян:

– Неспешность. Они могут час обсуждать, как лучше проехать 500 метров, а, в итоге, пойти пешком, зайдя по пути в несколько баров.

– Страсть к жестам. Их руки двигаются так, будто дирижируют невидимым оркестром, даже когда они спрашивают: «А где тут туалет?».

– Философский подход к хаосу: «Пробка? Расслабься чужеземец, выучишь итальянский, пока в ней стоишь».

Рим учит: если жить 2000 лет среди руин, можно либо сойти с ума, либо начать шутить над всем. Местные выбрали второе. И еще – лучше не спрашивайте у римлянина, как пройти к достопримечательности. Он ответит примерно так: «Идите на запах кофе. Если упретесь в Колизей – вы уже дошли».

Окно номера, в отеле довоенной постройки у площади Термини, выходило во двор – колодец с ржавой пожарной лестницей. С раннего утра на ней собирались голуби, ворковали, царапали когтями подоконник. Из окна открывался вид на верхушку шпиля базилики Са́нта-Мари́я-Маджо́ре – католической церкви на Эсквилинском холме, одной из четырёх папских базилик, просторной и богато украшенной. Для отделки интерьеров, в частности, было использовано золото, вывезенное конкистадорами из Латинской Америки.

На ресепшн отеля сидела девушка - администратор, такая миниатюрная, что ее почти не было видно.из-за стойки. Когда я проходил мимо она подняла голову и громко сказала: – Pre go! (пожалуйста). От неожиданности я вздрогнул, и, не понимая значения этого слова повернулся к ней и произнес: - Бонджорно!.Вслед она произнесла еще что-то, но уже тише, скороговоркой. Надеюсь, это было пожелание приятного времяпровождения в вечном городе, а не что-то типа «понаехали тут».

Недалеко от площади Термини возвышаются термы императора Диоклетиана, В музее, открытом в банном комплексе, выставлены украшения и предметы быта той эпохи. В городе хорошо сохранились несколько других банных комплексов - термы Каракаллы, Тита... Каждый император старался увековечить свое имя и строил так, чтобы не разрушили после его кончины.

Еще с I-го века, в городе установилась привычка ходить в баню ежедневно. Простые римляне, теснящиеся в домах на несколько семей – инсулах, где бытовые удобства были минимальны и зависели от этажа здания, проводили целые дни в роскошных термах. Само купание занимало определённое время между обсуждением деловых вопросов, общением и обедом с друзьями.

Термы – это места, где две тысячи лет назад люди мылись, сплетничали и философствовали, а сегодня туристы ходят и пытаются понять, где тут были «кальдарий (горячий)» и «терпидарий (теплый)», а где «фригидарий (холодный)» бассейны. Если верить гидам, термы были «античным спа-салоном», но на деле напоминали квест: «Найди холодную воду пока не расплавился на раскаленной мраморной скамье». Иногда возмущались: «Эй, кто там включил такую адскую температуру? Здесь же можно поджариться!». На что получали ответ: «Наверное Нерон. Но его уже уволили».

А самые знаменитые – термы Каракаллы, римляне зовут «Сауной Цезаря». - Почему? – спросил я у гида. – Потому что после времени, проведенного здесь, у наших предков возникало желание завоевать Галлию, чтобы немного охладиться. Представляете, – продолжал он, – именно здесь они отдыхали после битв и набирались сил для будущих сражений! Там же продавали оригинальный и дорогой афродизиак под названием «Пот гладиатора» в глиняных горшочках с широким горлом.

Римляне относились к термам и как к соцсетям древности. Там делились последними новостями: «Говорят, что это Нерон поджег Рим!», обсуждали условия сделки: «Срочно продам виллу в Помпеях. Прямой вид на вулкан!», а также назначали свидания. Последние, иногда заканчивались фразой: «Извини, mеa cara, сегодня не смогу встретиться, у меня билет в Colosseo на бой гладиаторов Веруса и Прискуса».

Особое ощущение в термах - пилинг бронзовым скребком, стригилем. Считалось, что если после купания римлянин не почувствовал себя помолодевшим – значит его плохо чистили скребком и оттирали пятки вулканической пемзой. Современные спа-центры называют это «эксфолиацией», но суть осталась та же. Любителя парной чистят как чугунную сковородку. Если, конечно, он не сбежит после первого прикосновения скребка. Как говорится, чтобы дух боевым был.

Древних римлян, посещавших термы, отличали:

– Умение расслабляться с размахом. Зачем просто мыться, если можно устроить баню на 30 человек, пригласить музыкантов, танцовщиц и рабов с опахалами?

– Терпимость к соседям. В парилке могли сидеть плечом к плечу сенатор, раб и торговец рыбой – главное, чтобы никто не прихватил чужое мыло, сваренное из золы и козьего сала.

Когда Папа Юлий II в 1508 году предложил Микеланджело Буонарроти расписать потолок Сикстинской капеллы, тот возмутился: «Я скульптор, а не маляр!». Но Папа, видимо, считал, что гений должен страдать и, желательно, под сводами храма. Так началась четырехлетняя сага о человеке, красках и гравитации, которая чуть не свела его в могилу, но подарила миру шедевр.

Микеланджело, привыкший ваять мраморных гигантов, оказался прикован к деревянным лесам. Для росписи потолка, он изобрел так называемые «летящие» леса – настил, опирающийся на крепления, вмонтированные в небольшие отверстия в стены над окнами.

Работал лежа, с кистью в одной руке и свечой в другой, краска капала ему на лицо, словно слезы богов, которым не понравился эскиз. «Моя борода торчит в небо, а затылок прилип к спине», – жаловался он. Видимо, это и есть божественное вдохновение». А проблемы сыпались как сырая штукатурка с потолка. Прежде всего, из-за особой техники фрески. Краски нужно наносить на влажную штукатурку, пока та не высохла. Ошибся? Соскобли, оштукатурь и начни заново. Микеланджело, впервые взявшийся за фрески, рвал на себе волосы.

Папа-перфекционист Юлий II регулярно заглядывал с вопросом: «Когда закончишь?». Художник огрызался: «Когда смогу!». Говорят, однажды он сбросил доски с лесов, едва не угодив в понтифика. Вот откуда в сцене Страшного суда, на алтарной стене капеллы, столько экспрессии.

Годы работы в неестественной позе превратили его в горбуна, а глаза воспалились от постоянной капели с потолка. Как он, с иронией, описывал себя в сонетах «Фрагмент автопортрета» (перевод Андрея Вознесенского):

Но упрямство Микеланджело било рекорды. Вместо помощников – лишь несколько подмастерий для растирания красок. 300 фигур, 500 квадратных метров, изображающие сцены из Книги Бытия – все это он выписывал сам, будто доказывая, что гений не делит славу. Когда открыли первую часть потолка - римляне ахнули: Адам на фреске «Сотворение» был так прекрасен, что ходили слухи, будто он сам позировал мастеру.

Но были и противники. Папский Церемониймейстер Бьяджо да Чезена раскритиковал фреску за излишнюю откровенность: «Полное бесстыдство… сколько голых людей, которые, не стыдясь, показывают срамные части своих тел. Такое произведение годится для бань и кабаков, а не для папской капеллы». За это Микеланджело отомстил ему, изобразив на фреске в образе бога подземного царства Плутона, которого змей кусает за «причинное место».

Церемониймейстер обратился к папе с просьбой повлиять на ситуацию. Тот ответил Бьяджо: «Я могу решать божественные вопросы на земле, но в аду я ничего не могу сделать».

В истории был темный период жёсткой Контрреформации, когда фрески хотели уничтожить. Тогда художник Даниеле да Вольтерра предложил их оставить, но прикрыть обнажённые места. За это он получил ироническое прозвище «braghettone», т. е. «бельевщик». Справедливости ради нужно отметить, что задрапировал искусно и, тем самым, спас шедевр.

Сегодня, глядя вверх, трудно поверить, что это не магия, а труд простого смертного. Микеланджело, ненавидевший живопись, создал учебник по сотворению мира. А его страдания стали символом упорства: «Искусство – это когда ты ненавидишь каждую минуту, но уже не можешь остановиться».

Город, словно сошедший с холста – таинственный, окутанный дымкой акварельных туманов. Каналы, как шелковые ленты, обвивают почерневшие от времени палаццо. Я неспешно шел по узким набережным вдоль каналов, где фундаменты зданий переходят в пешеходные дорожки. Ветра здесь нет – только дыхание Адриатики, смешанное с запахом старины, морской соли и отсыревшего дерева. На площади Сан-Марко, под взорами золотых мозаик храма, я понял, почему Тинторетто писал ангелов в вихре красок: небо здесь и вправду касается земли растворяясь в воде.

Из состояния ментального созерцания и умиротворения, к реальности, вернула крупная серебристая чайка, которая, с истошным криком, выхватила из руки сэндвич вместе с бумажной упаковкой и, хлопая серыми крыльями, унесла добычу. Полицейские, которые дежурили на площади, внимания, на факт ограбления не обратили. Слегка опешив от такой наглости и стряхнув крошки с одежды я пожелал птице "Buon appetito" и отправился дальше.

А дальше, за мостом через канал, взору открылась Базилика деи Фрари, неброская снаружи, зато внутри её стены, словно страницы дневника Тициана, хранят фрески, написанные его кистью – «Вознесение Пресвятой Богородицы», «Ассунта», «Мадонна Пезаро»... На фоне суровой сдержанности готического интерьера фрески излучают солнечный свет и тепло. Свет, пробивавшийся через витражи, танцевал на ликах святых и я почувствовал, как время оборачивается вспять: вот он, мастер, стоит на лесах, и наносит мазки на штукатурку, а за окнами плещутся воды лагуны.

Это город, где шедевры великих мастеров эпохи Возрождения можно увидеть не только в главных соборах, но и в скромных церквушках и даже на стенах палаццо. Венеция в XVI веке, когда творили мастера Ренессанса, была не просто городом, а центром богатого государства - Венецианской республики, которую тогда называли - «Светлейшая».

На одном из домов под номером 3082 по улице Калле Малипьеро в Венеции, прикреплена табличка, извещающая о том, что здесь, 4 апреля 1725 года, появился на свет Джакомо Казанова. Недалеко отсюда, в том месте, где Гранд-канал впадает в лагуну, находится Дворец Дожей, в котором расположена тюрьма Пьомби, самым известным узником которой был Казанова.

Венеция, 1755 год. Тюрьма Пьомби, названная так из-за свинцовой крыши, которая летом превращала камеру в духовку, а зимой – в холодильник, тридцатилетний Джакомо сидел на соломенном тюфяке и размышлял о жизни.

– Ну, конечно, арестовали и вынесли приговор за все мыслимые и немыслимые пороки – богохульство, масонство, владение книгами по магии… Как будто флирт с женой инквизитора (по правде говоря – горячая штучка, настоящий "светлячок", повезло этому изуверу) – политическое преступление! – бормотал он, ковыряя стену.

В кованой железом камерной двери открылось смотровое окно и в нем показалась физиономия тюремщика Беппо, напоминающая печеное яблоко с обвисшими усами. Беппо, хмурясь, протянул две миски.

– Обед, синьор! Сегодня – цуппа де чипполе (луковый суп) и тушеная треска. Видя, что Джакомо морщит нос от запаха рыбы, Беппо съехидничал: – Она так же свежа, как и ваша репутация, синьор.

– Беппо, дружище, вздохнул Казанова, взяв обед. – Скажите, вы когда-нибудь задумывались, что свобода – это всего лишь вопрос правильного выбора ключа?

– Сейчас задумался, что, если вы еще раз затронете эту тему, я доложу об этом куда следует и вас переведут в тюрьму Pozzi, расположенную в нижней части здания – проворчал тюремщик.

Но Казанова уже строил план побега. За месяц он прикормил крысу кусочками хлеба, чтобы та прогрызла дыру в потолке. Не получилось. «Дорогой дневник, сегодня крыса не захотела грызть потолок и потребовала вина. Видимо, я попал в испорченное общество».

Во время прогулки по тюремному дворику он нашел обломок мрамора и дверной засов, из которого сделал заточку. Познакомился с заключенным, соседом через стену, еретиком и отступником, и попросил его, среди прочего, соорудить два парика из пакли.

– Слушай, Бальбассаре, – шептал Джакомо через дыру в стене, – если я сбегу, вытащу и тебя. Но если мы провалимся, обещаю: в аду я буду хвастаться, что почти обвел вокруг пальца самого Люцифера. А пока, покрепче вяжи узлы на простынях, чтобы мы не разбились, спускаясь с крыши.

Побег назначили на ночь венецианского карнавала. «Идеальное время, – думал Казанова. – Все пьяны, включая стражников на площади у Дворца Дожей».

Перекрестившись и оставив в камере записку с цитатой из Псалма «Не умру, но буду жить и возвещать дела Господни», Джакомо полез на чердак через проделанную при помощи заточки дыру в потолке, попутно размышляя: – Почему все гениальные планы требуют ползать по грязным чердакам? Видимо, так Вселенная испытывает моё обоняние.

На крыше его уже ждал Бальбассаре, сидящий на свинцовых листах и дрожащий как желе при землетрясении. – Казанова, мы на высоте девяти метров! У меня от страха коленки трясутся, а зубы стучат и звенят, как соборные колокола! – Прекрасно, – ухмыльнулся Джакомо, – народ подумает, что это ангелы зовут на мессу.

Они благополучно спустились по связанным простыням с крыши Восточного крыла в одно из помещений Дворца и, надев парики и стоя у окна, начали делать знаки прохожим на улице. Их увидели и сообщили ключнику, что он, растяпа, запер двух гостей карнавала. Сонный привратник ворча открыл дверь и сообщники, сойдя вниз по лестнице, выбежали из Палаццо Дукале. У пристани оказался гондольер, мирно справлявший малую нужду в канал. – О, синьоры! – сказал он поворачиваясь. – Вы… с небес?

– Из Пьомби, дружище. Но тебе туда не надо. Не рекомендую, – бросил Казанова, прыгая в лодку.

Через час они уже подплывали к материковой части. Бальбассаре молился, глядя на венецианские огни. – Думаешь, нас простят? – Бальби, не переживай. Простит тот, кто сможет. Остальные просто позавидуют, – усмехнулся Джакомо, выбрасывая в воду парик из пакли. –Кстати, этот парик чесался еще хуже, чем совесть у инквизитора, заточившего меня в тюрьму.

За свою, полную приключений жизнь, Казанова успел побывать аббатом, алхимиком, секретным агентом инквизиции, финансистом, дипломатом. Его любовницами были служанки, монахини и высокопоставленные особы. Он устраивал финансовые аферы, лотереи, играл в азартные игры, расплачивался фальшивыми векселями. Из-за своих махинаций еще шесть раз попадал в тюрьмы, но ни разу не раскаялся.

Последние годы жизни ловелас и авантюрист провел в должности библиотекаря Духцовского замка в Моравии (северная Чехия). Там он написал 12 томов воспоминаний. Девизом его жизни было изречение: «Я безумно любил женщин, но свою свободу я любил больше».

Описывая побег из Пьомби Казанова добавил: «И, если Беппо всё еще думает, что все упирается в ключ от камеры, скажите ему, что свобода не в дверях, а в голове. Ну и в дыре в потолке, конечно»

А треску из Пьомби, говорят, до сих пор подают в местных тавернах. Под названием «Раскаяние по-венециански». Без вина.

Если Венеция – это поэма, то Флоренция – сонет, отточенный до совершенства. В длинных коридорах галереи Уффици я впитывал дух той эпохи. Из окон галереи открывался вид на город, собор Санта-Мария-дель-Фьоре, реку Арно.

Вот Сандро Боттичелли – его «Весна» парила в воздухе, будто ветер, запутавшийся в шелках нимф. «Рождение Венеры» заставило сердце биться в ритме прибоя: казалось, раковина вот-вот коснется пальцев. Тициан, Веронезе, Микеланджело, Караваджо… Их имена и краски звучали хором, словно органная месса.

Здесь выставлена одна из немногих картин Микеланджело Буонарроти «Святое семейство по дороге в Египет». А на картине Вероккио «Крещение Христа» выделяется фигура одного из ангелов, которую написал молодой подмастерье Леонардо да Винчи. Когда учитель увидел, что его ученик превзошёл мастера, он больше не притронулся к кисти.

А за поворотом, на площади Синьории, в музее под открытым небом установлены шедевры эпохи Возрождения и, среди них, точная копия скульптуры Давида с пращей (оригинал выставлен в галерее Академии Флоренции).

Мраморный блок, который прозвали «гигант» за его размеры, был вырублен в каменоломнях Каррары. Больше 30 лет он лежал на деревянных подпорках во дворе собора Санта Мариа дель Фьоре. Когда Микеланджело узнал, что Совет попечителей кафедрального собора собирается передать его иногороднему скульптору, чтобы тот изваял скульптуру библейского героя Давида, он вернуться во Флоренцию, получил одобрение и принялся за работу. На создание шедевра у 28-летнего скульптора ушло три года. Всего-навсего, взял пятиметровую глыбу мрамора и, при помощи молотка, стамесок и божественного вдохновения отсек от него все лишнее.

Узкие улочки привели к мосту Понте Веккьо. Ювелиры в его аркадах, потомки цеховых мастеров, напоминали алхимиков, колдующих над благородным металлом.

А на закате, когда солнце окрасило купол Брунеллески в багровые цвета, я зашел в базилику Санто-Спирито где, над полукругом главного алтаря, размещена одна из первых работ молодого Микеланджело – деревянное Распятие, Свечи мерцали в полутьме собора бросая отблески на мягкие, сглаженные линии его творения.

В длинном коридоре картинной галереи Уффицы (переводится как «галерея канцелярий») во Флоренции, в верхнем ряду, прямо под потолком, расположены портреты представителей династии Медичи и других известных людей города. Там же находится и портрет императора Петра I-го кисти художника Ивана Никитина. Под портретом, на уровне пола, установлена скульптура обнаженного атлета. Экскурсовод рассказывает историю, как изображение Петра I-го попало в музей и то, что большинство искусствоведов не торопится признавать портрет работой Никитина, ссылаясь на его невысокий художественный уровень. Одна из туристок, которая не очень внимательно слушала экскурсовода, а во время рассказа рассматривала из окна галереи виды на город и реку Арно, поворачиваясь к гиду восклицает, показывая на скульптуру атлета: