Мой саквояж. Путевые очерки и рассказы

Глава 2. Испанский квест

Барселона – Коста Брава - Фигерас

Барселона - как тот эксцентричный товарищ, который носит шарф в теплую погоду, носки разных цветов, разговаривает на трёх языках одновременно и убеждён, что его гуакамоле (соус из авокадо) – лучший в мире.

Сами каталонцы говорят на каталанском, который звучит как смесь французского, испанского и секретного кода, едят паэлью с чернилами каракатицы и считают, что Мадрид – это вообще на другой планете.

В общем, это город который доказывает, что в природе нет абсолютной прямолинейности, где архитектура бросает вызов гравитации, еда – пищеварению, а жизнь – общепринятым правилам.

Гуляя по парку Гуэль я пытался найти хоть один прямой угол, но вместо этого наткнулся на мозаичную ящерицу, которая, кажется, насмехалась над моей эвклидовой геометрией. В парке даже скамейки кривые: сидишь с таким ощущением, будто сползаешь в четвертое измерение.

В одном из отелей Барселоны, построенном в начале прошлого века, я спросил у хостес: - Почему в холле пол неровный, наверное стяжку гастарбайтеры заливали? Она обиделась: - Что вы, это уникальная особенность нашего отеля, пол сделан по проекту самого Гауди! Действительно, только присмотревшись можно понять всю глубину творческого замысла архитектора.

Здесь можно потеряться в лабиринте улочек, обнаружить себя в хоре кричащих чаек на Барселонете, а потом снова потеряться. Именно в этом безумии и скрыт её гений. Как сказал наш гид: «Если вы уедете отсюда без новых впечатлений и лёгкой испанистой путаницы в голове – значит, вы чего-то недопоняли».

Заказав паэлью я ожидал изысканное блюдо, а получил сковороду с «дарами моря» покрытыми рассыпчатым рисом. Там было все: кальмары, мидии, ракушки, креветки, кусочки лимона, тушеные баклажаны и еще что-то.

А блюдо под названием тапас – это когда вы заказываете «понемногу всего», а в итоге получаете 10 блюдец с тем, что в других странах считается легкой закуской. - О, хамон, – воскликнула девушка из группы, указывая на розовые полупрозрачные ломтики на блюдце. – Это же испанское наслаждение! У нас такой уже не купишь.

А ещё там были жареные перцы, которые называют «плохонькими» (nimientos де пэдрон). «Осторожно, маленькие, но злые и острые на язык, как моя теща» – предупредил бармен, наливая в бокал розовое вино. Один из перцев таки вызвал пожар у меня во рту. Muchas gracias, cava rose!

На деревянной площадке, в просторном помещении Gran Casino Costa Brava на курорте Лоретт-де-мар, танцоры, в облегающих черных костюмах с каплями пота на лицах, выбивали ногами дробь, от которой дрожало содержимое бокалов. Столики стояли вплотную к сцене, что создавало атмосферу тесного эмоционального контакта со зрителями. Вскоре к ним присоединились строгие женщины в длинных красных платьях с оборками и воланами, яркими цветками и большими металлическими гребнями в волосах. Их движения были грациозны. Зрители завороженно подбадривали танцоров криками «Оле!». Гитарист флвменко делал лицо, будто решал уравнение четвёртой степени, а певец орал так, будто его только-что ограбили. Я попытался понять, в чём смысл баллады, но в итоге решил, что это песня о страстях и муках неразделенной любви. В итоге все в зале бурно аплодировали, а некоторые тихо радовались, что танцоры не проломили сцену. Хотя, возможно, это было бы логичным финалом представления.

В сердце Барселоны, словно огромный сталагмит, вырастающий из земли и устремленный в небо, возвышается Саграда Фамилия – храм Святого Семейства, ставший воплощением веры, природы и творческого поиска. Его создатель, Антонио Гауди, посвятил этому проекту сорок три года своей жизни.

В 1883 году молодой Гауди, уже известный своими причудливыми домами в стиле каталонского модерна, принял руководство над проектом, Скромная неоготическая базилика в его воображении преобразилась в грандиозный собор, где камень оживает, изгибаясь подобно ветвям деревьев. «Природа – мой главный учитель», – говорил Гауди, черпая вдохновение в лесах, горах и морских течениях. .«Оригинальность– это возвращение к истокам».

Он задумал храм как «Библию в камне». Три фасада – Рождества, Страстей и Славы иллюстрируют этапы жизни Христа. Каждая из 18 башен символизирует апостолов, евангелистов, Деву Марию, а главная - Иисуса Христа. Колонны внутри собора образуют «каменный лес», где свет, проникающий сквозь витражи, создает мистическую игру цветов.

Гауди отвергал прямые линии, считая их «творением человека». Вместо этого он использовал параболоиды и гиперболические формы, рассчитывая конструкции собора с помощью подвесных цепных моделей с противовесами. Впоследствии, на компьютерах НАСА проверили его расчеты и удивились, насколько точными они были. Работая без чертежей он жил на стройке, «Мой клиент – Бог. Он не спешит», – шутил архитектор, чья жизнь трагически оборвалась в 73 года.

После его смерти Саграда Фамилия пережила гражданскую войну, разрушение мастерской с макетами и десятилетия споров.

Спустя 144 года после начала строительства собор достиг своей проектной высоты, став самой высокой христианской церковью в мире. В феврале 2026 года, на высоте 172,5 метров, был водружен 17-метровый четырехгранный крест из стали и стекла, весом 100 тонн, венчающий башню Иисуса Христа.

В Барселонском музее Пикассо приходишь к выводу: «Я тоже ничего не понимаю, но это искусство!». Экскурсия начинается с зала, где молодой Пабло рисовал как обычный художник. «Смотрите, голубь!» – показывает на рисунок туристка. «Это не голубь, а ранний период!» – парирует гид, делая таинственное лицо. «А почему у него хвост и оперение не похожи на настоящие?» – спрашивает подросток. «Потому что мир – сложная штука», – философски вздыхает гид, быстро переходя к следующей картине – натюрморту с яблоком. Кто-то обязательно скажет: «Да я так тоже могу!». «И где же очередь к вашему шедевру?» – съехидничает гид.

Но настоящий трэш начинается в залах с кубизмом. Тут посетители превращаются в мудрецов, разгадывающих ребусы. «Это женщина, или стул с глазами?» – спрашивает парень, показывая на холст. Гид, не моргнув глазом, объясняет: «Пикассо видел мир через призму… ээ… многогранности!». Все, с умным видом, кивают, хотя толком ничего не понимают.

Одна дама пытается сделать селфи на фоне картины «Портрет женщины», но её селфи-палка упорно ловит в кадр чей-то лоб. – Это кубизм! – подшучивает её спутник. – Теперь на твоем фото два лба и три глаза.

В углу зала девушка медитирует перед «Голубем с оливковой ветвью в клюве», пытаясь увидеть в картине сакральный смысл. «Это символ мира и прощения!» – просвещает гид.

Кульминация – зал с «Менинами». Тут даже искусствоведы чешут затылки. «Пикассо переосмыслил Веласкеса!» – объясняет гид. «Переосмыслил или перепутал?» – сомневается турист, сравнивая картину с оригиналом картины Веласкеса на смартфоне.

Покидая музей ловишь себя на мысли: а что, если Пикассо просто веселился, наблюдая, как потомки ломают головы над его «голубями»? Чувства юмора ему было явно не занимать. Как гласит местная поговорка: «В Барселоне даже камни смеются». А уж картины – тем более.

Подходя к театру-музею Сальвадора Дали в Фигерасе кажется, будто ступаешь на край реальности. Здание, словно выросшее из сновидений, с малиновыми стенами, увенчанными гигантскими яйцами и золотистыми выпуклостями из хлеба. Эти яйца – не просто декор. Они как обещание: внутри начнется что-то новое, странное, ещё не вылупившееся. Сам Дали называл музей «лабиринтом сюрреализма» и уже на пороге понимаешь, что он не шутил, а, наверное, подумал: «интересно, а что получится, если смешать пряничный домик, калейдоскоп и психоделический опыт?»

Первое, что встречает во внутреннем дворе – чёрный кадиллак, из капота которого вырастает скульптура «Дождливое такси». В салоне – манекены под зонтами, а с потолка капает вода. Рядом – статуя королевы с головой из автомобильных покрышек. «Что это и зачем?» – хочется его спросить. Но Дали не отвечает на вопросы. Он смеётся: его искусство – это игра в «поймай смысл», где правила пишутся на ходу.

Галереи музея – это вынос мозга, оформленный в красках. Мистика соседствует с реальностью. Картины перетекают друг в друга. Расплавленные часы «Постоянство памяти» соседствуют с гигантскими муравьями, а голограмма Христа парит над лестницей, ведущей в никуда. В зале Мэй Уэст, лицо актрисы складывается из дивана-губ, носа-камина и глаз-картин. Чтобы увидеть иллюзию целиком, нужно подняться на специальную площадку. «Искусство должно быть тактильным», – будто шепчет Дали, заставляя зрителя стать соучастником мистификации.

Купол музея – это прозрачная сфера, закрывающая от солнечных лучей полотно мастера «Обнаженная Гала, смотрящая на море», картину-иллюзию, картину-загадку. Если отойти от нее на небольшое расстояние, то в ломаных линиях и цветовых пятнах просматривается портрет Авраама Линкольна.

Залы, где стены растворяются в зеркалах, а потолки прорываются в бесконечность. Лабиринт коридоров, где каждая дверь ведёт в новую вселенную: то в комнату с гигантской губной помадой, то в подземелье с золотыми скелетами.

«Предел тупости – рисовать яблоко как оно есть. Нарисуй хотя бы червяка, истерзанного любовью, и пляшущую лангусту с кастаньетами, а над яблоком пускай запорхают слоны, и ты увидишь, что яблоко здесь лишнее» – говорил Дали. Эту мысль он идеально воплотил в картине «Сон, навеянный полетом пчелы вокруг граната за секунду до пробуждения». В его мире яблоко может стать глазом, взрывом или символом греха, зависшим над пустыней.

Здесь нет места буквальности. Сюрреализм – это свобода превращать реальность в ребус, где, каждая абсурдная деталь, это намек и приглашение к игре.

Уходя из музея ловишь себя на мысли, что мир за его стенами кажется плоским. Дали не просто бросал вызов условностям – он собирал реальность, как конструктор, оставляя зрителю право чувствовать, додумывать, спорить, восхищаться или возмущаться. Его Фигерас – не музей, а манифест: искусство не обязано быть правильным. Оно должно будоражить, как удар метронома в тишине, как яйцо на крыше музея, которое вот-вот треснет, выпуская на волю новые миры.

Площадь цветов

Памятник графу Рамону Беренгуэру

Гуси Святой Евлалии – покровительницы и небесной заступницы города в главном соборе Барселоны

Центральная площадь Барселоны

Музей Дали

Глава 3. Контрасты Поднебесной

Суйфенхе – Шеньян – Цзилинь – Гирин – Пекин

Раннее утро, алеет восток. Поезд неспешно движется по Великой Китайской равнине. Из открытого окна вагона веет прохладой. До самого горизонта простираются прямоугольники заливных рисовых полей. На некоторых чеках, стоя по колено в воде, трудятся крестьяне в остроконечных соломенных шляпах чжули.

На востоке страны день начинается рано. В Китае пять часовых поясов, но на всей его территории действует единое "пекинское время".

Улицы постепенно заполняют велосипедисты. Сначала трудно перейти дорогу в этом сплошном потоке, потом привыкаешь. Подтягивается в парки старшее поколение. Бодренькие дедушки и бабушки в трениках занимаются оздоровительной гимнастикой цигун, тайцзыцюань. Неспешно двигаясь под звуки незамысловатой музыки, впитывают энергию неба и земли.

Из придорожного кафе выходит кухарка и, прямо на тротуаре, чистит рыбину, смывая чешую водой из шланга.

Уличный торговец расставляет на прилавке корзинки из соломы, статуэтки лягушек: денежные – с палочкой, монеткой во рту, черепаху, с двумя маленькими черепашками на спине, фигурки китайских божков: смеющегося Будду, толстого Хотея – символа богатства, веселья и достатка. Говорят, что он может исполнить любое желание. Для этого нужно лишь его загадать и, уединившись в тихом укромном месте, триста раз потереть Хотею животик.

Тут же развешаны графические изображения иероглифов, симбиоза живописи и письма. Иероглифы – особая тема. Так, иероглиф Nu означает «женщина». Два одинаковых иероглифа «женщина» nuán дословно читаются как «две женщины под одной крышей» и означают ссору. А три – безнравственность, или разврат.

Женское начало в китайской философии олицетворяет понятие инь – сумрачное, коварное начало мироздания. В противовес этому, понятие ян – положительное, светлое мужское начало. Означают две стороны горы – светлую и сумеречную. Вот такая у них философия.

Китай – страна своеобразная с богатой историей. В послевоенные годы прошли через «Культурную революцию», отряды хунвейбинов, доменные печи во дворах и прочие неоднозначные эксперименты. Методом проб и ошибок нашли свой вариант экономического развития с «китайской спецификой». В результате экономических реформ, начатых Дэн Сяопином в конце 70-х годов прошлого века, за короткий период, прошли путь от отсталой аграрной страны до второй экономики мира.

Страна – лидер по притоку инвестиций. Хуацяо, этнические китайцы, живущие за рубежом, тоже инвестируют в национальную экономику. Все «нажитое посильным и непосильным трудом» не стараются вывезти из страны и спрятать в офшорах. Имущественное расслоение существует, но не бросается в глаза.

Духовный вдохновитель нации Конфуций сказал: «Стыдись быть бедным, когда в стране есть путь, стыдись быть знатным и богатым, когда в ней нет пути». В таком густонаселенном государстве должен быть баланс и порядок, иначе наступит разлад и хаос. Равновесие «Хэ». Река жизни не должна быть бурной. Философия простая и понятная – делать свое дело вдумчиво, не спеша, думая о завтрашнем дне.

Во внешней политике придерживаются принципа: «Наблюдать, оставаясь в тени и не раскрываться». Следуя совету философа Лао-цзы: «Если кто-то причинил тебе зло, не мсти. Сядь на берегу реки, и вскоре ты увидишь, как мимо проплывает труп твоего врага». Еще один мыслитель древности Сунь-цзы, в трактате «Искусство войны» утверждал: «Если нет выгоды, не двигайся; если не можешь приобрести, не пускай в ход войска; если нет опасности, не воюй. Повергнуть врага без сражения – вот вершина».

Ни чи ле ма? – китайское приветствие, которое иногда вызывает непонимание у иностранцев. Дословно переводится как “Ты поел”? Считается, если человек сытый, значит у него все хорошо.

В стране царит культ еды. В кафе, ресторанах и даже в забегаловках предлагается широкий ассортимент блюд. А по вечерам, на уличных лотках и площадках, готовится на открытом воздухе и тут же поглощается разнообразная снедь.

В некоторых заведениях установлены аквариумы с живыми обитателями глубин Южно-Китайского моря – рыбами, головоногими моллюсками – кальмарами, каракатицами, осьминогами и другими морскими гадами, или, как говорят итальянцы – Frutty di mare (фрукты моря).

В аквариуме можно выбрать любого представителя морской фауны и его тут же приготовят. Однажды наблюдал, как не очень трезвый соотечественник, засучив рукав, погрузил конечность в аквариум, выудил из него стоящее в воде существо фаллической формы, так называемую рыбу-пенис и поволок на кухню для готовки.

В столице «гвоздь программы» – утка по-пекински. Живую птицу выносят в клетке, показывают присутствующим, и, под одобряющие возгласы присутствующих, несут на кухню. В отличие от большинства блюд китайской кухни, которые готовятся на открытом огне, утка запекается в духовке, при высокой температуре. Под аппетитно поджаренной румяной корочкой – слой жира. Перед приготовлением тушку фаршируют различными специями, травами, фруктами. Отсюда особый вкус и аромат.

Подают разнообразные супы из акульих плавников, черепах, змей. Особо ценится суп из ласточкиных гнезд, которые собирают на отвесных скалах в приморских провинциях. Сначала дают попробовать, спрашивают, понравилось блюдо или нет, а потом уже говорят, что это было.

Китайская кухня чрезвычайно разнообразна. Как гласит поговорка: «Китайцы едят всё, что летает, кроме самолетов, всё, что плавает, кроме кораблей, всё, что ходит, кроме людей, и всё, что ползает, кроме танков».

Нашего переводчика зовут Шао Хуа. Он представился именем Саша, при этом скромно заметив, что оно ему нравится больше, чем настоящее. Учил язык на курсах в Чите, жил в общежитии и там поднаторел в ненормативной лексике, которой, иногда, перемежал свою речь.

Спрашиваю: – Саша, откуда столь глубокие познания в этой сфере? Материшься как сапожник.

Улыбается. – Это первые слова, которым меня научили соседи по общаге. «Учись ходя,— говорили они, — пока мы добрые. Ученье — свет, а неученых — тьма». А некоторые похожие слова есть и в нашем языке. Хотя имеют иной смысл. Например, пословица: «Ибу ибуди дэдао вэйдадэ муди!» в переводе означает: «Шаг за шагом можно достигнуть цели». Могу продолжить.

– Спасибо, достаточно, просветил. Не совсем похоже, но определенные ассоциации вызывает.

Заходим в кафе. Листает меню и, посмеиваясь, выбирает необычные для нас блюда. В предвкушении нашей реакции, с ухмылкой, спрашивает:

– Так, жареная саранча, шелковичные гусеницы, с чего начнем?

Говорю: – Саша, не издевайся. Ты бы еще яйца в извести предложил. Сам ешь гусениц. А нам закажи что-нибудь более привычное, без экзотики.

- Кантонские колбаски?

- Хорошо, пусть будут колбаски, только не сладкие.

Мы стоим у центральной трибуны китайской столицы на площади Тяньаньмень – «Врата Небесного Спокойствия». За нами трибуна с портретом Мао Цзедуна, впереди – одна из самых больших площадей в мире. Представителя принимающей компании зовут Ян Бао. Он рассказывает о древних традициях местной демократии. В частности, говорит он, – любой китаец может выйти на эту площадь и высказать мнение о своем начальнике, ругать его. И ничего ему за это не будет.

– Ян, – спрашиваю у него, – а может простой китаец покритиковать здесь высокопоставленного чиновника, или, например, выразить несогласие с высказыванием Великого кормчего: «Сигарета – лучшая тренировка для лёгких».

На мгновение на его лице мелькает улыбка, которую сменяет тень сомнения. Он предпочитает не отвечать на провокационный вопрос и устремляет взгляд куда-то вдаль, за мавзолей и Дом национальных собраний. У него раскосые глаза, широкие скулы и шаркающая походка. Ян не относится к титульной нации, которой являются ханьцы, он из дунган.

С площади переходим в «Пурпурный запретный город Гу гун» – главный дворцовый ансамбль китайских императоров, которые в народе считались потомками драконов. Это один из самых древних дворцовых комплексов, сохранившихся до наших дней в первозданном виде. Многие дворцы и пагоды сделаны из дерева. Печных труб не видно, уже в те времена было центральное отопление и полы с подогревом.