Шлехт и другие. Повести и рассказы

1. Виктор ИЛЬИЧ ШЛЕХТ

В конце мая нас ждал очередной юбилей. Исполнялось пятьдесят лет одному нашему давнему сотруднику — Виктору Ильичу Шлехту.

К счастью, Виктор Ильич сразу предупредил, что не будет устраивать никаких торжеств. «К счастью» — потому что пришлось бы поднимать тосты, говорить ему разные хорошие слова. А этого делать не хотелось. Уж больно паскудный, даже можно сказать подленький человечек этот Шлехт. Каждый из нас хоть раз да пострадал от его козней — так что добрых слов для него у нас не находилось.

И всё же у человека день рождения, круглая дата, и надо её хоть как-то отметить. Не обходить же молчанием.

Наконец, кому-то пришла в голову забавная идея. Решили сделать в честь Виктора Ильича юбилейную стенгазету. А в ней уж высказать всë, что мы о нëм думаем. (Конечно, в шутливой форме).

В отделе кадров попросили фото. Вот он перед нами как наяву: благообразный, седоватый, с доброй улыбкой на бледных губах (что-то с гемоглобином). Инициативная группа — люди, особо обиженные Шлехтом — принялась за работу.

Несколько дней все лихорадочно вспоминали истории из жизни, связанные у них с Виктором Ильичом. Фото подверстали в самый центр полосы.

…Когда газета была уже почти готова, случилось непредвиденное. Оказалось, Виктор Ильич прекрасно знает про нашу задумку. Откуда? Неизвестно. Возможно, кто-то из инициативной группы случайно сработал на два фронта…

К счастью, наш юбиляр ничуть не обиделся, а совсем наоборот. Усмехнулся и предложил дать в нашу газету развëрнутое интервью. И обещал честно и прямо ответить на любой (он подчеркнул, любой) вопрос о нëм, любимом.

Что ж делать?.. Желание юбиляра — закон. Он и вправду дал нам интервью и мы его взяли. Приводим его здесь полностью, без купюр:

ИНТЕРВЬЮ С ЮБИЛЯРОМ

— Виктор Ильич, вы только не обижайтесь, но всë-таки: почему вы такой пакостный человек?

ВИ: — Я не пакостный. Просто люблю гармонию…

— ?!..

ВИ: — Когда я вижу, что кому-то слишком радостно и весело, как-то всë очень удачно складывается, как быть и не должно — я сразу понимаю, что где-то далеко другая чаша вселенских весов резко пошла вниз. Это неправильно. Я не могу успокоиться, пока не восстановлю равновесие.

— Понятно. Виктор Ильич, а друзья у вас есть?

ВИ: — В вашем понимании — нет. Но добрые приятели, конечно, случаются…

— И вы могли бы им тоже насолить? То есть, пардон — за их счëт восстановить вселенскую гармонию?

ВИ: — Не только мог бы, но я недавно так и сделал. Пашку Сафронова знаете из конструкторского? Он собирался жениться на Ирочке из группы исправлений. Я это всë расстроил…

— Как же вам удалось?!..

ВИ: — Да очень просто. Затащил его накануне свадьбы к себе домой. Как бы на скромный мальчишник. Позвал двух подружек. Устроил небольшую фотосессию… Ну, а фотки с левого аккаунта переслал счастливой невесте. Всего и делов-то…

— И вам не стыдно?

ВИ: — А почему мне должно быть стыдно? Для Пашки всë сложилось очень удачно. Невеста устроила ему такой вынос мозга, что он сразу понял, что его ждало в семейной жизни. А с той девчонкой у них до сих пор всë хорошо…

— А Ирочку вам не жалко?

ВИ: — Проблемы индейцев шерифа не волнуют. Хе-хе.

— Есть ли у вас близкие? Семья, дети?

ВИ: — Нет, ничего такого нет. Я очень одинокий человек. Подруги, конечно, случаются…

— В чëм секрет вашего успеха у женщин?

ВИ: — Я их неплохо понимаю. Говорю с ними на одном языке. Кстати, мне как-то сказали, что в прошлой реинкарнации я был женщиной…

— Верите в реинкарнацию?

ВИ: — Безусловно.

— Экий вы мистик. А вы не боитесь эффекта кармы, бумеранга? Что вам однажды прилетит за всех, кого вы обидели?

ВИ: — Что ж делать? Это нормально. Такова жизнь.

— Что ж, Виктор Ильич — спасибо вам за такое прекрасное интервью и от всей души поздравляем вас с юбилеем!!!

ВИ: — И вам спасибо.

2. ЮЛЯ

…Не хочу много рассказывать о себе — рассказывать хочется интересные истории, а мало что может быть скучнее безумия, своего или чужого. Но раз вы так просите, я могу вспомнить тот самый первый эпизод, ставший началом моей болезни.

Это было самое начало девяностых. Мне тогда было тринадцать, я училась в седьмом классе, и вот однажды Зинаиду Михайловну, нашу заслуженную директрису, заставили уйти на пенсию. Взамен неё пришëл Карл Игнатьевич — молодой энтузиаст-инноватор.

Чего он только не вытворял, чтобы заставить нас учиться легко и весело, как будто мы играем! Никогда ещё у нас не было таких интересных экзаменов. В формате ток-шоу. В формате известной игры «в бутылочку» или «в ромашку» — только вместо поцелуя водящий передавал игроку экзаменационный билет. В формате игры в рулетку (русская рулетка, шутили наши остряки).

Но пиком его креативности стала идея скрестить экзамен с беспроигрышной лотереей. Лотерея была самая настоящая — там разыгрывались ценные призы. Их оплатил сам Карл Игнатьевич из своего кармана. Выигрыш по-честному выдавался каждому, от полученной оценки это не зависело.

Тогда-то со мной и случился тот самый трагический казус. Я вытащила билет номер тринадцать — единственный, который не успела вызубрить накануне. Зато, как оказалось, именно ему соответствовал суперприз: настоящий микроскоп «Ломо», о котором я лет с шести долго и безнадёжно просила родителей. Этот логический парадокс стал для моего мозга непосильной задачей. Я стояла в ступоре, не понимая, что мне делать: радоваться или огорчаться. Пока, наконец, моë сознание не решило это за меня и не раскололось надвое… Во всяком случае, так мне потом объяснили.

3. АЛЛА ИВАНОВНА

В обеденный перерыв Виктор Ильич спустился в столовую — и тут же досадливо скривился. Он совсем забыл, что по Институту с утра гуляет обширная комиссия из других филиалов. Теперь в зале стоял чудовищный гвалт; очередюга на раздачу была жуткая. А самое противное — все столики были заняты.

У него было любимое место в углу под огромным телевизором, куда никто обычно не подсаживался: громкий звук из динамика вкупе с невозможностью смотреть на экран всех раздражали. Но сегодня даже там успели примоститься три пузатых мужика начальственного вида. Судя по всему — не дураки пожрать и поржать.

Можно было, конечно, отнести обед в контейнере наверх, но Шлехт ненавидел есть на рабочем месте. Он растерялся, засуетился, закрутился между столиками с полным подносом в руках, ища себе какую-нибудь не слишком отвратительную компанию.

Внезапно его брови радостно подпрыгнули. Миг — и он уже подкатывал сверху к одинокой толстой даме лет сорока пяти (её столик только что покинули, весело переговариваясь, три каких-то молокососа).

— Аллочка, зачем же вы едите булочку? Вы ведь и так худенькая!

— А я хочу стать ещё хуже, — лениво ответила дама, не переставая работать челюстями. — Присаживайся, Вить.

— Приятного аппетита, Алла Ивановна, — Шлехт покорно уселся напротив и принялся за борщ. Минуты две прошли в полном молчании.

— С прошедшим тебя, Вить, — наконец, вспомнила Алла. Шлехт будто ждал этого:

— С прошедшим-то с прошедшим. А где премия к юбилею? У нас после пятидесяти всем дают — я узнавал…

— Слушай, дай пожрать спокойно. Приказ на тебя уже подписан. Потерпи чуток…

— И много там? — недоверчиво скривился Шлехт. Алла Ивановна тяжело вздохнула и отложила на поднос недоеденную булку.

— А тебе сколько надо?

— Ну… стольник хотя бы, — признался Шлехт. Его собеседница чуть не поперхнулась:

— Ну ты наглый, Шлехт. Это ж самым старым и заслуженным работникам столько дают. И то не всегда! А тебе вроде ещё только пятьдесят, а не девяносто…

— Я ценный сотрудник, — напомнил Шлехт. Алла нарочито расхохоталась:

— Это ты-то? Да что ты такого делаешь? Бумажки перекладываешь и на клавиатуре кнопки давишь?..

— Я — помойная кошка, — прошептал Шлехт, наклоняясь к ней. — Та самая драная помойная кошка, каких так много в старом корпусе…

— Вот-вот — загадили всë здание. Кстати, директор насчёт них тоже приказ выпустил. О тотальном уничтожении…

— Серьёзно? Он сам не понимает, что делает. Если уничтожить кошек, здание рухнет. Мыши расплодятся и сгрызут все деревянные перекрытия… Я с ним переговорю.

Он прихлебнул борща, прикрыв глаза от удовольствия:

— Вот и если я уйду — всë рухнет… Мыши расплодятся… человекообразные… Слава богу, он хоть это понимает. Прекрасно понимает. И ты понимаешь…

— Бред несëшь какой-то, — Алла демонстративно впилась крепкими зубами в булочку. Но Шлехта трудно было унять:

— Ты и сама только благодаря мне всё ещё держишься в ста килограммах. Больше места занимать пока не нужно — добрый дядюшка Шлехт всë расчистит. Но и меньше не нужно, хе-хе. Танюшку Зуеву помнишь?..

Алла Ивановна тяжко вздохнула — и в последнем усилии ещё раз попыталась отмахнуться от своего визави. Но тщетно:

— Я — Хранитель Равновесия, — тихо подытожил Шлехт. — И заменить меня некем.

— Ладно. — Алла устало взглянула на него. — Иди кофейку мне набери. И возьми ещё пирожок какой-нибудь…

…Когда он вернулся к столику, неся с собой большую чашку капучино и сосиску в тесте, рядом с его подносом уже лежал файл с листочком приказа. Шлехт пробежал его глазами — и вопросительно взглянул на Аллу.

— Цифра ещё не проставлена, — тихо пояснила она. — Впишешь сам, любую.

4. ЮЛЯ

Насколько я себя помню, с тринадцати и где-то до пятнадцати лет у меня вообще не было никаких желаний. Я даже не понимала, как это — желать. Родители кормят, поят, крыша над головой есть, микроскоп я уже выиграла в лотерею. Чего ещё надо?

Но потом по телевизору показали фильм «Михайло Ломоносов». И мне жутко захотелось, чтобы у меня на письменном столе стоял бюст Ломоносова. Неважно из чего, любого цвета, любого размера. Пусть даже совсем маленький!..

Самое интересное, что эта мечта была вполне достижима. Всë-таки Ломоносов — личность популярная, и я не раз видела такие на развалах вещевых рынков, а также в сувенирных магазинах рядом с гипсовыми Пушкиным, Екатериной Второй и Жириновским. Но стоили они жутко дорого и родители каждый раз отказывались мне их покупать. А своих денег у меня ещё не было.

Я даже как-то раз палкой наковыряла в школьном дворе глины и попыталась сама слепить Ломоносова по картинке. Но ничего не получилось — у меня никогда не было художественных способностей.

И всё-таки моя мечта сбылась! (Всë-таки не зря говорят, что, если хочешь чего-то по-настоящему — оно непременно сбудется.)

Вы, наверное, опять расстроитесь, что у меня так и не получилось интересной истории. Но ничего не поделаешь: случилось это самым простым и прозаическим образом. Просто у наших мальчишек в классе той весной откуда-то завелась дурацкая манера — на переменах совать девчонкам в сумки разные посторонние предметы, любые, какие только попались под руку. Вот так и я однажды, придя из школы, вытащила из сумки алюминиевого Ломоносова двадцати сантиметров высотой — и даже не огорчилась, увидев, что на правом плече от врезавшейся лямки осталась красная полоса.

5. ШЛЕХТ И ВСЕ, ВСЕ, ВСЕ…

Сегодня у нас большой праздник! Виктор Ильич Шлехт наконец-то от нас уходит. Освободилось место у хозяйственников, и его забирают туда — с небольшим повышением оклада.

Скатертью дорога! Пусть теперь они помучаются!

Мы скинулись всем отделом и устроили ему такой банкет-отвальную, как если бы отмечали юбилей, который он закрысил. Нет, на сей раз мы не стали слушать никакого нытья и пустых возражений. Это наш день!!!

***

Да, Вить, я там слегка накинула тебе в приказе. Но не очень много, а то ещё зазнаешься. Да и вообще, зачем тебе деньги? Ты и так счастлив. Везде и всегда на своём месте, правда же?

Шучу, шучу. Ты ж знаешь, Вить, я всегда к тебе хорошо относилась. Ты клëвый чувак. С тобой не скучно, это главное. О кошках там позаботься, ладно?..

***

Теперь я знаю, что моё тогдашнее заболевание не носило органического характера. Просто слабая психика, вот и всë. Не успели сформироваться какие-то естественные защиты, которые в этом возрасте есть почти у каждого.

Но одно могу сказать: если сейчас я более-менее адекватна, то только благодаря Вите Шлехту. Он пришёл к нам в класс, когда учиться оставалось всего-то года два. Его подсадили ко мне, потому что это было единственное свободное место. Все знали, что я не совсем нормальная, и никто не хотел со мной сидеть.

Витя объяснил мне, что я абсолютно нормальна. Просто мне не надо бояться самой себя, вот как он, например. Он сказал, что, если бы он так старался быть как все, то давно бы спятил.

Именно благодаря дружбе с Витей ко мне понемногу стал возвращаться интерес к реальной жизни. (Кстати, это он тогда подложил мне в сумку бюстик Ломоносова.)

6. Виктор Шлехт. Приложение

…Во дворах свеженького жилого комплекса воздвигли к лету белые декоративные конструкции; всякий раз, проходя сквозь них, Виктор вспоминал отель Джолли Вилль в Шарм-эль-Шейхе. Чуть дальше, дополняя иллюзию, сверкала, искрилась на солнце Яуза.

Иногда ему казалось, что и на работу он ходит не столько за деньгами, сколько ради этого неизменного мига: когда, отмаявшись, идëшь домой, сознавая, что впереди — ещё целый огромный кусок драгоценного летнего дня. Чувство абсолютного блаженства, в такие минуты переполнявшее всë его существо, ещё острее напоминало тот давний, невозвратный отпускной день.

…В Шарм-эль-Шейхе он был лишь однажды, лет пятнадцать назад; да и выбрал-то его, кажется, лишь по странному созвучию с собственной фамилией — Шлехт. Махнул туда в феврале, прихватив для компании случайную подругу. Хватануть лета на исходе зимы обоим виделось очень удачной идеей.

По прилëту, однако, начались проблемы. Лина, которая в Москве казалась приятно адекватной и своей в доску, ещё в аэропорту начала капризничать и требовать чего-то такого, чего Шлехт дать ей не мог — да и не хотел. К счастью, долгожданное море, пальмы и виды дорогого пятизвездочного отеля (куда автобус, наконец, довëз их к закату дня) немного отвлекли её, настроив на относительно мирный лад.

Шлехт же был разочарован. Всë было каким-то плоским, глянцевым, совсем не таким, как он ожидал. Море и пальмы напоминали картинку в дешёвом календаре — и он всë меньше понимал, зачем припëрся сюда с какой-то посторонней бабой.

На третий день они жестоко поссорились — и Лина, чудовищно подурневшая от слëз и злобы, заявила, что видеть его больше не желает и сейчас же переселяется в отель на другом конце города. Каким образом она собиралась это сделать и возможно ли такое в принципе — Шлехта не интересовало. Он просто рад был случаю хотя бы час-другой не видеть осточертевшее лицо.

Оставив мегеру доделывать свои дела, он вышел немного пройтись по променаду, успокоить нервы… и тут-то на него хлынули сверкающим потоком звуки и запахи, которые он за два дня уже привык считать чьей-то пошлой выдумкой. Он даже пошатнулся — настолько остро ощущался им теперь окружающий мир.

Шалея от счастья, дошёл до первого попавшегося открытого ресторанчика на набережной, присел, глядя на необъятное закатно розовеющее море. Блаженство переполняло его до краёв. Он ел рыбу на гриле, запивал белым вином. Ничего вкуснее никогда в жизни он не пил и не ел.

Прямо над головой с гулом пролетел самолёт, оставив на пылающем небе розовый след. Виктор тоже искал в себе следы — следы раздражения, неизбежные после ссоры. Но их не было. Самолёт оставался самолётом, небо — небом, и это было единственное, что с ним сейчас происходило.

«Удивительно, — подумал он, впрочем уже не в первый раз, — я могу быть по-настоящему счастливым, только когда расстаюсь с чем-то».

1

Пашу снова забанили.

Если честно, его не просто забанили, а ещё и послали. Да как грубо! Но Паша — как и всегда в таких случаях — не совсем поверил. А что, если это просто какая-то новая, пикантная любовная игра?..

«Ах, стерва…» — подумал он даже с каким-то восхищением, не открывая глаз.

Да, было у него такое свойство — зажмуриваться в ответ на удары судьбы. Это свойство не раз спасало ему нервные клетки, а иногда, возможно, и жизнь. Несколько секунд, проведëнных во мраке, обычно хватало, чтобы ситуация изменилась. В лучшую сторону. Хотя бы в его, Пашиной голове…

Вот и сейчас ему не понадобилось много времени, чтобы всë понять, принять и пожалеть виновных. Просто эта смешная Ира так страдает. Видимо, Паша причинил ей боль. Что поделаешь? Такая уж у него карма — время от времени делать женщинам больно…

Мысль эта была такой приятной, что он, наконец, овладел собой — и доверчиво распахнул в мир уже слегка подуставшие от внутренней тьмы глаза.

Но лучше бы он этого не делал.

Ибо за это время с Пашей что-то произошло. Ещё секунду назад он лежал у себя дома на диване. А теперь перед ним было что-то ужасное!..

Паша снова зажмурился, успокоил себя — и медленно, осторожно приоткрыл один глаз. Но на сей раз старый, многократно испытанный за тридцать четыре года способ не сработал. Ужасное никуда не делось, а, даже наоборот, приобрело ещё большую плотность и реальность.

Хуже всего было то, что и сам Паша всë больше ощущал себя в этой новой ужасной реальности как дома. Он вдруг понял, что не может вспомнить, о чëм думал ещё минуту назад. Всë это казалось далëким, глупым, каким-то детским. А жизнь — вот она. И никакой другой нет, а, может, никогда и не было…

Когда это ощущение заполнило его целиком, он открыл второй глаз — и смело взглянул на то, что было перед ним.

Перед ним было море.

Но это было совсем не то море с нарисованных ИИ рекламных проспектов, куда Паше так хотелось бы попасть. Тяжёлая, свинцовая, холодная даже на вид субстанция злобно пенилась, рычала на Пашу — и явно грозилась поглотить его.

Он вздрогнул и позволил себе осторожно оглядеться по сторонам.

Вокруг было что-то вроде заброшенного песчаного пляжа. Песок был изжелта-серый, грязноватый на вид. Справа, довольно далеко, виднелся ржавый каркас смотровой вышки.

Паша поëжился, тихо радуясь, что на этом «пляже» хотя бы относительно тепло. Кстати — а во что он одет?..

С сомнением оглядел себя. Оказалось — в любимую пижаму, которая в прошлой жизни была синим спортивным костюмом. Ну, хорошо хоть не в трусах…

…Огромная волна, вздыбившись стеной, с рëвом шла прямо на Пашу!

Он сьежился, готовый к худшему. Но волна со стоном разбилась о бетонный пирс, так и не успев причинить никому никакого вреда. Резко крикнула чайка.

Паша нервно обернулся.

То, что оказалось сзади, слегка его успокоило. Песчано-глинистый берег круто поднимался вверх; дальше начиналось что-то вроде жидкой сосновой рощи, в недрах которой виднелась металлическая сетка ограды и — это обрадовало Пашу сильнее всего! — одноэтажный домик КПП. (Во всяком случае, так он его для себя определил.)

Где есть хоть какие-то строения — там должны быть и люди. Спотыкаясь и увязая на каждом шагу в мокром песке, Паша тем не менее решительно направился к цели.

*

…Потянув на себя деревянную, слегка разбухшую от влажности скрипучую дверь, он осторожно заглянул внутрь — и чуть не вскрикнул от радости. За простым канцелярским столом и правда сидела, втыкая в смартфон, обычная живая тëтка-вахтëрша. Паша так и кинулся к ней:

— Бабушка!..

— Дедушка, — огрызнулась тëтка, впрочем, вполне беззлобно. Но от телефона всё-таки оторвалась — и взглянула на Павла с лëгкой иронией. Взбитые седые кудри и безразмерная грудь как бы намекали на то, что в молодости эта женщина знавала и лучшие времена.

— Ну что, явился, голубок? — ворчливо спросила она. — Признавайся — кого достал?

— Здесь, наверное, какая-то ошибка, — растерялся Паша. — Я как раз никого не доставал. Я…

— По-другому к нам никак не попасть, — шумно вздохнула старуха, критически разглядывая себя в экранчик смартфона. — Ты, наверное, вообще такой человек… Как бы неприятный, да?

Паша даже обиделся:

— Почему это? Никто не жалуется…

— Неприятный, — подытожила старуха, откладывая смартфон. — Самовлюблëнный, назойливый. Из тех, что с первого раза никогда не понимают. Да и со второго тоже…

— Да вы что, бабушка?! — озлился Паша. — Вас тут на бесплатные курсы психологов ходить, что ли, заставляют?

— Да какая уж тут психология, — вздохнула бабка. — Другие сюда просто не залетают. Психологии тут никакой не нужно…

Она снова подняла на него глаза, и Павел даже поразился — столько в них сейчас было тоскливого человеческого понимания:

— Чтобы выписать кому-то путëвку на Буян, — медленно сказала она, — человек должен быть доведëн до крайней степени отчаяния. Только так это работает. Только так.

— Что ещё за буян? — не понимал Паша. Старуха усмехнулась:

— Санаторий «Остров Буян». Добро пожаловать!

Она чуть порылась в столе — и положила перед ним ключ на большой деревянной бомбошке:

— Можете занимать номер, молодой человек. Номер у вас хороший, с видом на море. Второй этаж. Так… вот ваша санитарная книжка…

Паша машинально раскрыл книжку — и с изумлением увидел, что там и правда стоят его имя и фамилия. Парадоксальным образом это убедило его принять пока всё как данность — и не задавать вопросов.

Меж тем старуха ещё немного порылась в нижнем ящике стола — и вытащила оттуда небольшой чëрный пакет, запаянный сверху:

— Держите. Вон через ту дверь выйдете на территорию. Первый корпус налево…

— А это ещë что? — не удержался Паша, кивнул на пакет подбородком. — Сухой паëк, что ли?

— Там смартфон, — неопределённо ответила старуха. — Ну, сами разберëтесь. А столовая на первом этаже. Если что, вам на ресепшене подскажут.

*

Маленький одноместный номер, где ему предстояло жить, с балконом и чистеньким санузлом, показался Паше очень уютным. Окна и вправду выходили на море. Немного смущало ковролиновое покрытие — уже изрядно облысевшее, прожжëнное в нескольких местах и с подозрительными бурыми пятнами. Но, подумав, Паша решил не обращать внимания на такие мелочи.

Важнее было другое: что делать дальше? Паша хотел было вскрыть пакет и осмотреть казëнный смартфон: возможно, там найдëтся что-нибудь такое, что внесëт хоть какую-то ясность. Но внезапно почувствовал жуткий голод — и решил отложить все выяснения на потом.

Обещанную столовую он нашëл почти сразу.

То ли просто был не сезон, то ли это он сам припоздал и явился, когда «прайм-тайм» уже схлынул — но в просторном зале почти никого не было. Только в дальнем углу ворковала какая-то парочка, да ещё лысый полноватый мужчина лет пятидесяти накладывал себе в тарелку еду из больших кастрюль, стоявших на специальной стойке с подогревом. Как понял Паша, здесь бытовала система «шведский стол».

Взяв поднос, он пристроился за лысым — и вскоре уже шëл к столику с полным джентльменским набором: суп, говядина с картошкой и булочка. Компот брать не стал — вовремя заметил в конце стойки большую сверкающую кофемашину. Её современный вид немного приободрил его.