Новик, невольник, казак

Глава первая

Поисковая группа вернулась к кострам примерно через час… Не вся. Уходили вчетвером. Вернулось трое. Ворон был как сам не свой. Метался по берегу и время от времени потрясал кулаками, выкрикивая проклятья. В чей именно адрес, я не расслышал. Вроде и близко байдак стоял, а все же шорох и плеск течения заглушали часть слов. Да и ветерок опять задул. Дополняя шелест листьев к общему шуму.

– А где Лютый? – неосторожно поинтересовался кто-то из тех, что не принимали участия в погоне.

– Там же, где и Татарчук… – не сдерживаясь, рявкнул на него атаман. – Учишь вас, дурней, учишь – да все без толку! Говорил же: держаться вместе! Нет – послышалось ему что-то, решил взглянуть. Даже не предупредил. А шел позади всех. Пока услышали хрип, пока прибежали на место, Лютый уже и ногами не сучил. И это не зверь напал. Свернул казаку голову, как куренку. А когда от того места дальше по следам прошли – то и Татарчук нашелся. И тоже – мордой к спине. Не знаю, кто это – но силой его черти не обошли. Чтоб ему на том свете в казане кипеть!

– Он что, один там? – судя по голосу, спросил Хрипун.

– Не знаю… – атаман слегка успокоился и отвечал уже без лишней злости, более рассудительно. – Может, и несколько. Но пока мы видели следы только одного человека. Убейволк подтвердит.

Упомянутый им следопыт, одетый в безрукавку из волчьего меха на голое тело, лишь кивнул.

– И что? – Хрипун вопросительно развел руками, потом выразительно схватился за саблю. – Мы простим этому куску дерьма жизни двух наших товарищей? Утремся и поплывем дальше? Будто ничего не произошло? Радуясь, что прибыток делить будем на пару частей меньше? Так?

Одноглазый атаман шагнул к чересчур говорливому разбойнику, сграбастал за грудки, подтянул к себе и, заглядывая в лицо, прорычал:

– Что-то ты слишком громко каркаешь! Не забыл, кто из нас Ворон?! Или хочешь не только охрипнуть, но и замолчать навек?

Однако разбойник не испугался.

– Ворон здесь один – наш атаман! Но если атаману наплевать на своих товарищей… То как бы ему одному летать не пришлось.

– Угрожаешь?! – окончательно свирепея, взревел одноглазый. – Ты?! Мне?! Да я…

– Уменьшишь ватагу еще на одного? – неожиданно вступился за хрипуна Пешта. – Что с тобой, атаман? Если б я не знал тебя столько лет, подумал бы, что ты… испугался.

Ворон тут же забыл о Хрипуне, схватился за саблю и прыгнул ко второму разбойнику. Но, видимо, к этому времени здравый рассудок сумел победить ярость, и атаман лишь толкнул Пешту плечом. Но так, что тот плюхнулся на задницу.

– Я тоже не первый год тебя знаю, – проворчал почти дружелюбно. – Поэтому – живи пока. Но если еще хоть раз откроешь пасть…

Атаман не закончил. Вместо этого посмотрел на алые, будто обильно политые кровью, заросли вишняка, вытер ладонью потный лоб и продолжил:

– Черт! Если б я сам, своей рукой, не всадил в него пулю…

– О ком ты все время толкуешь, Ворон? – стоящий прямо надо мною кормчий тоже присоединился к разговору. – Мы его знаем?

Я молчал, но слушал в оба уха, еще и рот раззявив. Кто бы ни зачищал банду речных пиратов, для меня он уже был лучшим другом. Жаль, помочь не могу. Во всяком случае, сейчас. А там, как говорил слепой старик на смертном одре: «Поживем – увидим».

Глупая шутка. Тьфу три раза… Это всё от нервов. Понос мыслей.

– О побратиме своем, чтоб его черти в аду мордовали, – ответил Типуну атаман. – О ком же еще?

– Этого не может быть! – хлопнул по фальшборту кормчий. – Мы же все видели, как ты стрелял, а он упал в реку. Без притворства. Замертво… Забудь.

– Плохо ты его знаешь, – не дал разубедить себя Ворон. – Это такая шельма, что и из ада выбраться может. Черт! Поторопился. Надо было ближе подпустить, да в упор садануть. А еще лучше – голову отрубить, колом проткнуть, а после – тело сжечь и пепел развеять. Ну, ничего. Даст бог, встретимся и в третий раз. И тогда я уже не оплошаю.

«Ого! Атаман пиратский никак про оборотня говорит? Тогда я поторопился его себе в друзья записывать. Нафиг, нафиг… С такими друзьями и врагов не надо. Это только в дамских книгах да девичьих грезах благородные кровососы водятся. Возвышенные и душевно мечущиеся… или метающиеся?»

Ворон тем временем принял окончательное решение. Повернулся в сторону зарослей, приложил ладони рупором и крикнул:

– Василий! Это ты, сучий выродок?! Отзовись, паскуда!

Какое-то время вишневая роща молчала, а после откуда-то из глубины зарослей долетел ответ:

– Я… Иуда… я… Молись… На этот раз живым не уйдешь… Будет и у чертей праздник!

Голос звучал так, словно прямо по земле стелился. Шипя и извиваясь, как гадюка. А если учесть, что на берегу к этому времени уже изрядно потемнело, а солнце подсвечивало вишняк, превращая его в один кровавый разлив, то неудивительно, что разбойники непроизвольно попятились к реке. Некоторые даже в воду забрели. Поскольку многие верили, что нечисть не может переходить через бегущую воду. При этом наперебой осеняя себя крестным знамением. Прям монашеский орден или группа паломников, а не разбойничья ватага.

– Свят, свят, свят… – забормотал и кормчий. – Пресвятая Богородица, спаси и помилуй… Неужто Полупуд из мертвых встал?.. Или у Старухи коса притупилась? Типун мне на язык.

«Чего?! Я не ослышался? Он сказал – Полупуд?.. Он в самом деле сказал – Полупуд?! Мама дорогая! Василий жив?! Блин… Но каким чудом? Я же сам видел… Стоп. А что именно я видел? Как запорожец после выстрела за борт упал? Так “после” не значит “вследствие”! Ура! Теперь я точно не пропаду. Василий пришел за мной! Вот это друг, я понимаю! Сам погибай, а товарища выручай! Настоящий побратим!.. Побратим?..»

Тут меня что-то словно под ребро кольнуло и защемило под сердцем.

«Ворон ведь тоже о побратиме говорил. Выходит, они с Полупудом когда-то братались, а теперь – смертельными врагами стали? Ну и что? В жизни разное случается… Отец на сына, дочь на мать руку поднимает… Так чего с выводами спешить? В свое время Василий, если захочет, сам объяснит. Сейчас главное – держаться начеку и быть ко всему готовым. Вряд ли запорожец решил в одиночку всю ватагу разбойничью порешить. Хотя с него станется. Придумает какую-то хитрость. А мне ее надо вовремя распознать и действовать соответственно!»

Пока я радовался и предавался мечтам, любовно оглаживая через штанину и голенище украденный кинжал, на берегу произошли изменения. В отличие от всех, Ворон будто даже повеселел. Во всяком случае, держался одноглазый атаман гораздо увереннее и спокойнее, чем несколькими минутами раньше. Он даже нагнулся и неторопливо подбросил хворост в костер.

Потом снова поглядел на заросли.

– И как же тебе удалось обмануть чертей, Василий? Что они согласились выпустить тебя из пекла?

Ворон больше не кричал. Говорил ровно. Даже до меня не каждое слово долетало. Но Полупуд услышал. И ответил. Тоже обычным голосом. Без змеиного шипения.

– А я пообещал им взамен другую душу прислать… Куда чернее собственной… Как смола.

– Всего лишь? – рассмеялся одноглазый. – Так выходи. Пора нам и в самом деле закончить эту давнюю историю. Хоть на ножах, хоть на саблях… Обещаю, между нами никто не встрянет. А ты знаешь, Василий, мое слово верное.

– Знаю… – после непродолжительной паузы ответили заросли. – Как только земля носит такого выродка? Не расступится под ногами.

– Может, потому что я теперь больше челном… – опять рассмеялся Ворон. – И батька Славута на меня не гневится. Уж кто-кто, а он стольких сгубил, в шторма да на порогах, что мне за три жизни не управиться. Ватага тоже подобралась не хуже атамана… Типуна помнишь? Здравия тебе он не желает, сам понимаешь… А вот гостинец, при случае, мог бы передать…

Атаман с Полупудом продолжали попрекать один другого, не упоминая ничего конкретного, зато рядом со мною готовилась подлость.

– Гостинец, значит… – пробормотал кормчий. – Как скажешь, атаман. Можно и гостинец… Галушка свинцовая сгодится? Чтоб ему подавиться, типун мне на язык…

Кормчий опустился на одно колено и принялся заряжать мушкет, продолжая бормотать при этом:

– Ты мне только под выстрел его подставь… я уж не промахнусь, будь спокоен… В третий раз не уйдет.

Тем временем Ворон с Полупудом вроде договорились. Все разбойники отошли к одному краю опушки, подкинув сперва побольше дров в костры, а одноглазый атаман – сместился в другую сторону. Так что между ними оставалось шагов сорок свободного пространства. Ворон даже руками развел, как бы говоря Полупуду, гляди – остались только мы с тобой.

Очень благородно и похоже на правду, если б не пришвартованный у берега байдак. А вот от него до линии костров напрямую было не больше двадцати метров. И кормчий Типун, положив ствол на фальшборт, только ждал, когда увидит цель. Промахнуться с такого расстояния почти невозможно. Особенно картечью.

– Ну, где же ты? – бормотал разбойник, нетерпеливо поглаживая приклад мушкета. – Выходи.

И, словно услышав его просьбу, усыпанные вишнями ветки раздвинулись, выпуская из зарослей крепкую, мощную фигуру.

Сомнений не осталось – это действительно был Василий Полупуд, товарищ Минского куреня войска Низового Запорожского. Живой и целехонький, насколько я мог судить на расстоянии. Как ему это удалось, непонятно. Но тем не менее – факт в натуральную величину.

– Обниматься, как я понимаю, не будем… – насмешливо произнес Ворон. – Хоть и долго не виделись, да как по мне – и век бы не видать.

– Я тоже тебя не искал. Считал мертвым… – ответил Василий, обнажая саблю. – А коль свиделись, значит, так угодно Господу. Видать, и впрямь пора… Заждались тебя на том свете, иуда.

– Многих я в землю уложил, – атаман разбойников тоже вынул оружие. – Уж и счет потерял. Может, с сотню, а может, и больше. Но, веришь, никого с такой радостью не убивал, как сделаю это сейчас.

Полупуд в словесную перепалку вступать не стал, а лишь взмахнул клинком крест-накрест, чтобы приноровиться к весу чужой сабли, и двинулся вперед.

Ворон тоже не мешкал. Яростно зарычав, он бросился на противника, с ходу нанося целую серию ударов. Клинки ударились с сухим стуком раз, второй, третий… После чего атаман отпрыгнул и посмотрел на левое плечо. Чуть выше локтя на рубахе появилась темная полоса.

– Вот как… Вижу, ты времени зря не терял…

– Это да. А вот ты, я вижу, былую сноровку утратил. Ну, оно и понятно – с басурманами воевать, не беззащитных купцов да переселенцев грабить. Твои жертвы, небось, больше о пощаде молили, чем за оружие брались.

Ворон смолчал, но когда снова бросился вперед, сабля замелькала с удвоенной быстротой. И столь неудержимый натиск таки достиг успеха. Когда бойцы разошлись в очередной раз, похожая полоса темнеющей от крови ткани перечертила рубаху на груди Полупуда.

– А теперь что скажешь? – хвастливо заметил Ворон.

– И на старуху бывает проруха… – пожал плечами запорожец. – Считай, размялись. Теперь можно и всерьез поработать.

Полупуд снова взмахнул клинком крест-накрест, видимо, чужая сабля все же чем-то ему не нравилась. Может, баланс плохой или рукоять не так лежит, но ничего не поделать – другого оружия нет. Потом слегка присел и так, на полусогнутых ногах, словно пританцовывая, засеменил к противнику.

Тот тоже подобрался и впервые за все время не атаковал, а принял защитную стойку.

– Х-ха!

Клинки застучали так часто, словно барабан дробь отбивал. Почти сливаясь в один непрерывный звук. И когда наступила тишина, то стало слышно хриплое дыхание, а Ворон пятился, держа саблю опущенной вниз. При этом левая рука висела плетью.

– Молись, если хочешь… – запорожец тоже дышал тяжело, но голос его при этом звучал даже слегка торжественно. Не торжествующе, не злорадно, как можно было ожидать, а именно так – с грустью. Как произносят последнее слово на могиле человека, при жизни не заслужившего доброго упоминания, но теперь это уже не столь важно. – Авось, хоть какое-то облегчение выпросишь. Я бы не простил, но Господь милостив. Он даже Иуде и Ироду грехи отпустил.

И, как бы давая разбойнику время для покаяния, выжидающе остановился. Но тот и не думал о спасении души. Понимая, что в честном поединке победить запорожца не получится, Ворон прибег к подлости.

– Давай! – крикнул атаман и отпрыгнул в сторону, уходя с линии огня.

– Получи! – рыкнул Типун. Кресало щелкнуло, поджигая порох на пороховой планке, и в то же мгновение я толкнул кормчего в бок ногой. Несильно, едва дотянулся, но чтобы сбить прицел хватило.

Мушкет бабахнул, и пуля ушла в сторону.

– Ах, ты ж сучий потрох! – заорал кормчий и замахнулся на меня прикладом. К счастью, в последний момент удар придержал, видимо, пожалел мушкет. Так что терпимо. Зато сапогом прилетело жестко. Кажется, даже хрустнуло ребро. Но боль была не жгучая, значит, обошлось без перелома.

– Убейте его! – крикнул Ворон разбойникам, как только понял, что Типун промахнулся, но Полупуд тоже не ждал. Казак же не знал, сколько мушкетов нацелено на него с байдака. Так что уже в следующее мгновение огромными прыжками метнулся к зарослям вишняка. И прыгнув в них рыбкой, как в воду, скрылся между низкорослых деревьев раньше, чем остальные успели понять, что кричит атаман.

– Догнать! – Ворон обессиленно присел на землю. – Догнать…

Но разбойники, опасливо косясь на заросли, не торопились входить в них.

– Трусы!

– Погодь, атаман… – встал рядом с ним Убейволк. – Не горячись… Ночь на дворе. Что мы там увидим? Скорее глаза ветками повыбиваем… Он без ружья, беды нам не сделает. Да и подрезал ты его… Так что к утру только ослабеет от потери крови. А если повезет, то и от пропасницы… Вот тогда я его и найду. Клянусь… Теперь уж наверняка никуда не денется. Там, – махнул рукой, – плавни и безлюдье на сотни верст. А здесь – мы…

Ворон подумал немного и кивнул нехотя.

– Разумно. Будь по-твоему.

После повернул лицо к байдаку.

– Ты почему промахнулся? Раньше метче стрелял?

– Паныч под руку толкнул… – проворчал кормщик. – Дозволь, атаман, я его прибью?

– Делай, как знаешь… – махнул тот здоровой рукой. Но пока Типун обрадованно доставал саблю, Ворон продолжил: – Только не забудь после кинуть сто монет в общий котел.

– Что?! Сто монет?! Атаман, да не заплатит нам никто за этого вылупка таких денег! Типун мне на язык.

– Хочешь об заклад побиться? Хорошо, я принимаю. Десять монет ставлю, что выторгую за паныча сотню.

– Тьфу, – сплюнул кормщик с досады и еще раз отвесил мне крепкого пинка. Но я уже был готов к этому и принял удар на здоровый бок. – Хай он пропадом пропадет, твой паныч. Не трону. Но я тебя не понимаю, атаман. Что-то ты слишком мягким стал. Не к добру это, типун мне на язык.

– Паныч, конечно, подкузьмил тебе. Но в чем его вина? Что, знакомого спасти хотел? Так это по нашему, казацкому обычаю. И от незнания… Знал бы, что промеж нами, может, поостерегся бы влезать. Так что, по уху съезди, не без этого, а как же, но и не особо усердствуй. Хлопец в своем праве.

– Обойдусь, – проворчал кормчий, что, впрочем, не помешало ему все же дать мне еще одного пинка. Правда, уже без злости. Так, мимоходом.

– Убейволк, ты голос подал – тебе и за старшего быть, – продолжал распоряжаться Ворон, – покуда я посплю. Троих поставь в дозор, остальным тоже отдыхать. Утром решим, что делать дальше. Вокруг ведь и впрямь на сто верст никого, а зацепил я его крепко. Может даже, до кости.

– Как скажешь, атаман, – следопыт принял приказ как само собой разумеющееся. – Сам посторожу. Если Полупуд сунется – живым не уйдет.

– Вот и славно… – Ворон только теперь выпустил саблю и позволил Хрипуну осмотреть рану.

И нескольких минут не прошло, как все угомонились. Весь день на веслах, хоть и по течению, не у телевизора на диване валяться. Бодрость от грозы и купания схлынула, возбуждение – вызванное появлением Полупуда – тоже, и усталость навалилась вдвойне. И не только на разбойников. Как ни убеждал себя, что надо держаться начеку, глаза то и дело закрывались, и я проваливался в бездонный колодец. Вздрагивал, понимая, что падению не будет конца, и снова бессмысленно таращился во тьму.

Иной раз тучи расступались, и я смотрел на засеянное звездами небо, вспоминая о таких же ночах, проведенных рядом с Полупудом. Потом снова падал и проваливался…

В одной из таких полудрем мне показалось, что что-то плеснулось рядом с байдаком. Я насторожился, прислушиваясь, но минута сменяла минуту, а ничего не происходило, и я снова погрузился в сон.

Мысль о том, чтобы сбежать, оставил сразу. Василий не просто так показался, он давал понять, что жив и не бросил меня. Но беда в том, что даже сбежав удачно, с моим умением ходить скрытно, я привел бы погоню прямиком к Полупуду.

Именно это, как я подозреваю, и стало основной причиной, почему Ворон запретил Типуну расправиться со мной. Значит, тем более бежать нельзя. Но все равно, как ни крути, я по-прежнему оставался приманкой. Мысли об этом не прибавляли бодрости. Зато сонливость прошла.

Как известно, бесцельное ожидание выматывает больше всего, так что я уже и от уз освободился, и нож из сапога достал, на всякий случай, а ночную тишину по-прежнему не нарушал ни один подозрительный шорох. От напряженного вслушивания и высматривания неизвестно чего мне даже стало казаться, что звезды больше не стоят на одном месте, а плавно плывут по небу, размеренно покачиваясь, словно пытаются снова убаюкать меня и вернуть обратно в царство Морфея.

Что?! Плывут?! Звезды плыть не могут! Значит… Я чуть не взвизгнул от радости. Так вот что тогда плеснуло. Причальный конец отвязался и упал в воду. Весь вопрос в том – сам отвязался или его отвязали?

К сожалению, качку не один я почувствовал…

– Типун мне на язык, если мы не плывем… – пробормотал кормчий, поворачиваясь на бок. – Или это мне снится?

– Снится… – произнес я тихонечко, затухающим шепотом, как матери убаюкивают детей. – Снится… спи…

Но на опытного кормчего это совсем не подействовало.

– Кой черт снится?! Если мы уже почти на стремнине?! – вскочил Типун на ноги. – Это ты, байстрюк, байдак отвязал?! Ну всё! Молись, паныч! Наплевать на сто монет! Убью и весь сказ!

Разбойник так разозлился, что выхватил саблю и бросился ко мне, явно собираясь исполнить обещание.

Возможно, я не герой, чтоб уж совсем бесстрашно глядеть в глаза смерти, но и не трус. При виде обнаженной сабли руками голову не закрываю. Хотя мог и закрыть. В данном случае они мне были без надобности. Хватило ног. Подтянув колени к животу, я со всей силы пнул Типуна в грудь, как только кормчий завис надо мною, явно собираясь довести дело смертоубийства до конца. Сработало! Мощным толчком кормщика, как катапультой, выбросило за борт. Только плеск пошел.

– Молодца, Петро! Я знал, что ты не дашь себе в кашу плюнуть! Жаль, спишь долго. Все веселье пропустил…

– Василий!

Я вскочил на ноги, по-прежнему не видя запорожца. И не только я. Те двое, что с Типуном пошли байдак охранять, тоже вертели головами во все стороны, стараясь разглядеть врага. Но его нигде не было. И тогда одному из разбойников пришла в голову умная мысль. Он шагнул ко мне, сграбастал за шиворот и притянул к себе. Руки я держал за спиной, как связанные.

– Эй! Полупуд! – крикнул в ночь «сообразительный». – Покажись, если паныча жалко. Ворона здесь нет, а я церемонится не стану! Чикну по горлу и за борт отправлю. Слышишь меня?

– Не глухой… – ответил запорожец и запрыгнул в байдак через корму. Видимо, на кормиле стоял. – Отпусти хлопца. Сами дело уладим.

– Вот дурной, – хохотнул тот, притягивая меня к себе поближе. – Мне ж только выманить тебя надо было. А теперь и тебя Карпо пристрелит, и панычу аминь.

Услышав характерный щелчок кремневого замка на мушкете, научился уже распознавать, я сделал то, чего от меня не ожидал никто. Да я и сам, если честно, тоже до последнего не был уверен, что смогу. Но, как говорится, беда самый лучший учитель.

Разбойник держал меня так близко к себе, что для удара ножом в печень понадобилась доля секунды, а уже в следующее мгновение, оттолкнувшись от настила, я всем корпусом, как в регби, толкнул его в сторону стрелка.

Мушкет оглушительно громыхнул. Стреляли-то всего в трех шагах. Но весь заряд дроби, предназначавшийся Полупуду, получило уже полумертвое тело. А там и Василий внес свою лепту в абордажный бой. Дважды убитый труп еще падал, а казак уже перепрыгнул через него, одной рукой схватил за ствол, отвел в сторону разряженный мушкет и треснул стрелка в ухо эфесом сабли. После чего тот полетел за борт, даже не охнув, и как бы не быстрее, чем мне удалось вытолкнуть кормщика. А зная силищу запорожца, можно было не сомневаться – третий разбойник если и всплывет, то еще не скоро. Да и то далеко вниз по течению, сильно опухший и обглоданный рыбами.

– Василий! – я бросился к казаку и повис у него на шее. – Василий! Как же я рад, что ты живой!

– Гм… – запорожец похлопал меня по спине и освободился из объятий. – Я, положим, тоже рад, что живым остался, но ведь не кидаюсь на людей.

Это он так шутит. И я, улыбаясь во все тридцать два зуба, снова полез обниматься.

– Вот прицепился, как сльота до плота…[2] Ну, чего ты меня, словно девку, лапаешь? Угомонись, оглашенный, а то в ухо схлопочешь.

Но я не мог так просто отцепиться. Я ведь мысленно похоронил уже Полупуда. Простился с единственным в этом мире товарищем и готовился к другой жизни. В которой не будет друзей, а лишь рабский ошейник. Хоть и «белый», а не кандалы, как у тех бедолаг, что на каторге весла тянут или в каменоломнях спину гнут. Поэтому глядел на запорожца и глазам не верил. Казалось, стоит разжать руку, и Василий исчезнет, как сон… Растает, словно утренняя дымка под лучами солнца.

Видимо, казак понял это, потому что еще раз хлопнул меня по спине и с суровой лаской взъерошил чуб.

– Ну, будет, Петро… Намилуемся еще… Давай к кормилу. Батька Днепр не ленится, несет байдак к морю. И, если не хочешь к воротам Кызы-Кермен причалить, придется потрудиться.

Полупуд отодвинул меня в сторону и нагнулся к трупу разбойника. Быстро ощупал его пояс, похлопал по пазухе, стянул сапоги. Вытащил оттуда небольшой кожаный мешочек и нож. Сунул все найденное добро себе за пазуху, а покойника выбросил за борт. Потом прошествовал на корму и взялся за правило. Оценил расстояние до берега и потянул держало на себя.

– Вижу, Петрусь, несладко тебе пришлось, что встречаешь меня, как родную мать? Сильно били?

– Нет… Не очень. Я же им, все как ты велел, сказал. И Ворон сразу смекнул, что меня можно с хорошим прибытком продать. Поэтому велел не трогать.

– Всегда был умен, шельма… – Полупуд пожевал губами и сплюнул, словно ему от одного лишь упоминания бывшего побратима делалось горько. – Эх, второй раз ушел, подлюка…

Я примостился рядом, вроде как бы помочь управлять байдаком. Все же одним рулем управлять тяжело груженным челном было не так легко, как с помощью двух десятков весел.

– Василий, это не мое дело… Если не хочешь, можешь не говорить…

Хитрил, конечно. И самого любопытство распирало, и видел, что казаку кипит на душе высказаться. Настолько, что он даже обрадовался моим словам.

– Хочешь узнать, какая история связывает нас с Вороном?

– Если на то будет твоя воля и согласие…

Полупуд еще раз окинул взглядом реку, пристальнее правый берег, что-то прикинул в уме и кивнул.

– Если ветер не подгонит, до устья притоки Шустрой, думаю, раньше полудня не доберемся, так что время есть. Можно и поговорить. У тебя табачку не найдется?

Я виновато развел руками. Мол, откуда у пленника имущество, но тут вспомнил о заныканной краюхе.

– Табачку нет, а вот пожевать кое-чего имеется.

– Здорово, – обрадовался Василий, когда я выудил из шаровар небольшой, как два спичечных коробка, кусок хлеба. – А то я вторые сутки только заячьей капустой питаюсь. Того и гляди – окосею и уши с оселедец вырастут.

Быстро прожевал хлеб, зачерпнул ладонью воды из реки и запил.

– Спаси Бог… – вытер усы ладонью. – Как рассветет, осмотрим байдак. Не может быть, чтобы разбойники весь припас на берег снесли. Хоть что-то да осталось. Заодно – поглядим, что они басурманам такого ценного везут?

– Везли…

– Что? А, ну да… – хмыкнул Василий. – Принимается…

Потом порылся за пазухой и вытащил мою трубку. Словно привет из дома передал.