Дерзкая галичанка

Олег Аркадьевич Диргачёв – 28 лет, мичман Морского министерства

Елена Матвеевна – 52 года, его мать

Ганна Веселовская – ее крестница из Бессарабии

Константин Михайлович Веселовский – ее отец

Джорджо Траминеску – его торговый агент

Ванда Звягловская – авантюристка

Князь Станислав Сергеевич Поройцев – действ. тайный советник, один из начальников Олега

Барон Этьен де Ленжевен – эмигрант, лейтенант на службе в Морском министерстве

Брундукова Софья Петровна – приятельница Диргачёвых

Маланья Сергеевна (Мелани) – ее дочь

Марья Болеславна – знатная дама

Глава 1

С-Петербург, август 1811 года

Погода в этот день не радовала, и Елена Матвеевна чувствовала какую-то смутную тревогу, сидя в своем элегантном Золотом Салоне на втором этаже в особнячке на Фонтанке. В последний год, который прошел со дня пропажи мужа, ее все чаще стали посещать философские мысли. Особняк был очень уютным, но стремительно ветшал в немалой степени потому, что за ним не было ухода. Он также остро переживал утрату хозяина: капитан Аркадий Диргачев делал стремительную карьеру по военно-морской части, он служил под начальством старого курилки Ханыкова, однако в разгар войны злой рок послал его дряхлую посудину на отмель, и англичане попросту расстреляли из пушек беззащитного левиафана. Несколько человек пленили, а капитана Диргачёва так и не нашли. Елена Матвеевна отказалась служить по нему заупокойную службу и покорно ждала супруга, как и обещала ровно три года. Но теперь, в возрасте пятидесяти двух лет от ее красоты остались лишь воспоминания. Некогда золотистые локоны потеряли живой блеск и поседели, а щеки, напоминавшие в юности лепестки роз, постепенно увяли, и лишь в слегка потускневшей синеве глаз задержалась былая красота.

Она наблюдала, как ее сын разорвал на мелкие кусочки какое-то совершенно невинное письмо и отшвырнул клочки, снежинками опустившиеся на столик у дивана. Похоже, он тоже сегодня не находил себе места. Ольга Матвеевна не могла понять причин столь кислого выражения на лице своего сына, ведь приближалось открытие очередного Сезона, периода, который нес с собой массу веселья и развлечений.

– Ты совершенно не прав, Олег, – сказала Ольга Матвеевна. – Как бы она пред тобой ни провинилась, это всего лишь бумага, бессловесное существо и не заслужила с твоей стороны столь свирепых чувств.

– Это, maman, – заявил Олег Аркадьевич, – самая подлая, злобная и изощренная бумага из тех, какие только видывал свет с той поры, как Иуда кропал свой донос на Спасителя.

– Бог с тобой, Олеженька! – вздрогнула Ольга Матвеевна, – да что же это ты такое пишешь?

– Докладную этому пройдохе-французишке про то, как изничтожить русских моряков без ущерба для его личного кармана…

Олег Аркадьевич хандрил с того самого момента, как ему отказали в присвоении очередного чина. Он, как и все вокруг, считал, что тридцать лет – весьма неподходящий возраст для мичмана, пора было либо становиться лейтенантом, либо выходить в отставку. Однако после бесславного окончания шведской компании русский балтийский флот существовал лишь на бумаге, а с того момента, как по кулуарам разнеслось вылетевшее из высочайших уст словечко «мнимый», совершенно оскорбительное для флота, и все ассигнования, испрашиваемые морским министерством неизменно урезались. Все попытки Олега Аркадьевича получить назначение на какое-либо судно также таяли, подобно щепкам в камине, ибо кораблей не было и в половину потребного для флота количестве, и офицеров там был перебор, новые суда не строились, а недостроенные гнили на стапелях и превращались в дрова.

Ольга Матвеевна все лето до глубокой осени проводила в их крохотном поместьице, в большей степени даже хуторке под Рязанью, а на сезоны приезжала в столицу, где исправно таскалась по всем приемам и таскала за собой сынка, твердо решив сделать ему хоть какую-либо партию, раз уж он сам себя обеспечить женой не в состоянии.

Может быть, в этом году не стоило приезжать так рано, но Ольге Матвеевне не терпелось женить Олега и тем самым хоть ненадолго избавиться от безрадостных дум о муже. Ради этой великой цели можно было потерпеть и нетопленые комнаты, и насмешливые взгляды, бросаемые на нее в салонах. Тем более, сам он явно предпочитает компании игроков и пропойц представителям высшего петербургского общества.

Олег Аркадьевич снова взялся за перо. Маркиз де Треверсе[1] специально отпустил его со службы для того, чтобы он со спокойной и ясной головой расписал новые мероприятия по сокращению флотских должностей. При этом часть плотницких, мичманских и лейтенантских окладов щедро перераспределялась между руководителями министерства.

– Послушай, Олежек, – обратилась Елена Матвеевна к сыну, желая приободрить его. – Ты не забыл, что дочь кузена Константина приезжает на днях? Отец так хотел, чтобы вы с ней встретились. Скажу тебе честно, он лелеял мысль о том, чтобы ты и она… она и ты, словом… – Она шмыгнула носом.

Странно, но это замечание заставило Олега Аркадьевича лишь плотнее сжать тонкую линию губ. Эта привычка всегда казалась матери малопривлекательной. Она раздраженно повела бровью и, немного подумав, добавила:

– Когда же нам ожидать ее? Письмо от кузена шло два месяца. Это, конечно, не его вина, но все же…

– Смотря каким путем она отправилась, маменька, – отвечал Олег Аркадьевич, отложив перо и подойдя к висевшему на стене, занимая почти всю ее верхнюю половину атласу. – Если бы она пустилась тарантасом из своей Бессарабии да через Киев, то была бы с нами уже две недели как. А ежели она морем отправилась через Гибралтар до вокруг всея Европы, то… аккурат к весне будет. А с чего это он решил девицу к нам отправить? Вена от него поближе будет, да и Париж недалече.

– Ну… – помедлив отвечала Елена Матвеевна, – ты и сам понимаешь, как к нам турки там относятся. Если отправил он к нам свою сиротинушку, то не от хорошей жизни, а никак оттого, что опасался, как бы она в сераль к какому-нибудь паше не угодила.

– Или чтобы она сама своему папаше в серале время проводить не мешала.

Одно время вокруг семьи Диргачёвых бродили слухи о женитьбе кузена Константина на какой-то наложнице из сераля турецкого паши, но ввиду того, что должность он в Бесарабии занимал совершенно незначительную, слухи эти вскоре утихли сами собой.

– Однако, – внимательно рассмотрев карту вдруг заявила Елена Матвеевна, – она ведь может и не через Гибралтар, а посуху по Европе к нам доехать.

– Maman, в Европе хозяйничают наши заклятые друзья французы, а вместе с ними спят и видят как бы нам насолить столь же любящие нас поляки и пруссаки. На море нас караулят и никого к нам не пускают англичане.

– Господи, Олеженька! – всплеснула руками его матушка. – Да что же это на нас так все кругом ополчились-то?

– А то, маменька, что нельзя нам одновременно дружить и с Богом, и с Мамоной. Выбирать надо кого-то одного!

Трудно было поверить в то, что этот широкоплечий, почти двух с половиной аршин роста офицер с черными блестящими волосами – сын этой худенькой увядшей женщины. Единственное сходство наблюдалось в разрезе глаз такого же глубокого синего цвета с длинными черными ресницами, только в его глазах пустота, присущая взору Елены Матвеевны, сменилась искорками интеллекта и насмешки.

– С Мамоной! Боже упаси! – воскликнула Елена Матвеевна. – Кто это и где видывал, чтобы мы с бесом дружили? А дружили бы, тогда быть может, денежки бы водились, хотя и ни к чему все эти подарки от лукавого, ибо наше главное богатство на небесах. С другой стороны, а вдруг как раз в это время она к нам плывет по морю, наша голубушка? Не везет тем, кто сейчас в порту. Но разве ты забыл, мой дорогой, ведь отец говорили что-то о кораблях-разведчиках морского министерства, в чьи обязанности входит наблюдение за прибывающими судами? Если девушка плывет к нам морем, то… Мы же не хотим, чтобы мадемуазель Ганна сошла с корабля одна-одинешенька среди чужих людей в незнакомой стране.

Олег Аркадьевич от всего сердца желал, чтобы она вообще не сходила на землю. В его ушах еще звучали прощальные слова отца: «Двадцать пять лет – возраст более, чем зрелый, чтобы бесцельно растрачивать время. Моряк из тебя никакой. Чиновник – еще хуже, так уж женись, что ли, чтобы выйти в отставку приличным человеком. Так как ни одна невеста столицы тебя не устраивает, я послал Константину Михалычу приглашение с просьбой отпустить его дочь погостить у нас. Постарайся, если сможешь, понравиться ей до того, как она поймет, что ты представляешь из себя в действительности». Олега Аркадьевича попросту бесила подобная несправедливость. Кто как не papa приставил его к этому ничтожеству маркизу де Треверсе после той злосчастной истории с плотником? Кто как не он требовал от сына изучать науки в то время как остальные его сверстники жуировали на балах и некоторые действительно смогли сделать себе блестящие партии. И наконец кто как не родной отец собственным геройством зачеркнул перед сыном всякую надежду сделать сколь было путную карьеру?

Увы. С той поры прошло почти три года, и только недавно они получили письмо, что девушка вот уже три месяца как выехала к ним. С той поры они не имели от нее вестей.

– Так странно, у меня есть крестница, которую я и в глаза не видела, – продолжала Елена Матвеевна. – Я стала крестной матерью дочери моего кузена Константина, как они это называют, по доверенности, потому что Константин хотел, чтобы у девочки хоть один крестный был из России. И он поступил очень разумно. Ведь сейчас, как ты понимаешь… – она споткнулась на слове, помолчала, собираясь с мыслями, и продолжала: – Я имею в виду, сейчас, когда французы неистовствуют в Европе, а турки вот-вот отторгнут у нас Бесарабию по милости этого кривого беса…

– Ах, maman, что вы такое говорите! Михайло Ларионыч прекрасный стратег!

В глубине души Олег Аркадьевич был согласен с маменькой, ведь именно в бытность свою инспектором финляндской инспекции светлейший граф Кутузов указал на то, что вот собираются списывать прекрасный и годный еще к службе корабль «Всеволод», на котором служил Диргачев-старший. Государь внял голосу сухопутного генерала и капитан Диргачев продолжил служить на древнем левиафане, который вскоре схоронил его со всей командой.

– Твой стратег только и умеет, что уклоняться от боя! Бедная девочка! В пятнадцать лет оказаться одной-одинешенькой в чужом краю, без отца, без матери! Хотя уж лучше бы она была полной сиротой, чем иметь такого отца.

– Mais oncle Constan…

– Мезальянс твоего дяди с этой валашкой более навредил нам в глазах общества, чем принес пользы. Государю, чтобы уберечь нашу семью от скандала пришлось держать кузена подальше от людской молвы. Но ведь бедный ребенок не виноват в том, что его мать взяли под венец прямо из сераля… Что стало бы с ней? Не знаю, что делала бы бедняжка, не пригласи мы ее.

– У Ганны, должно быть, есть и другие родственники. Разве у Константина нет еще сестер или братьев? – спросил Олег.

– Можно с полной уверенностью сказать, дорогой мой, что Россия и в особенности Сибирь полны ими – как на грех все его польские родственники оказались инсуррекционерами[2]Но как бедняжка Ганна смогла бы вырваться к ним из своей Тьмутаракани? К твоему сведению, она – богатая наследница. Ее дед по материнской линии был каким-то валашским князем.

– А мне говорили, что запорожским казаком… – пробормотал Олег Аркадьевич.

– Ах, казаки у нее идут по отцовской линии. Там был то ли гетман, то ли какой-то атаман, который выдал дочь за князя за то, чтобы тот разрешил его казакам селиться на его землях…

Олег Аркадьевич вспомнил казацкий полк, расквартированный неподалеку, от них в Казачьей слободе, и его передернуло от негодования – представить себе только – блестящий морской офицер из хорошей семьи и какая-то казачка с сомнительной родословной и манерами прачки.

– Вот почему кузен Константин остался в своей Бесарабии – бороться против турецкий армии и попытаться спасти фамильное богатство. Эта дамочка из сераля принесла ему в качестве приданого доходный виноградник… А может, он там и в качестве шпиона, ведь граф Константин – единственный из рода Веселовских, обладающий хоть граном мозгов вдобавок к мужеству. Странно, вообще-то, что он до сих пор не имеет чина при дворе. Ведь поговаривали, что он многое сделал при нашем прошлом замирении с турками, и покойный император его прекрасно знал… Ну да на то государева воля, кого карать, а кого награждать. Все одно, наша высшая награда воздастся нам не в этом мире, а в лучшем, коий есть сам по себе награда Божия…

Олег Аркадьевич зевнул. Его поначалу поражала особенность матери при разговоре о самых нормальных земных материях вдруг переходить на загробные темы, но потом он с этим свыкся.

– «Высшее искусство чиновника – вовремя напомнить начальству о факте своего существования», – вспомнил он изречение своего коллеги по департаменту француза Ленжевена и пробормотал:

– Странность заключается в том, что у него не хватило ума вернуться ко двору, когда власть поменялась, – пробормотал Олег. Поскольку его мать никак не упомянула о женитьбе, он предположил, что она не в курсе дела. Отец никогда ей ничего не говорил, обращаясь с ней, как с ребенком.

– Ты внесла имя мадемуазель Ганны в список для представления во дворце, мама? – спросил он.

– Ну конечно! Это первое, что я сделала по приезде. Кузина Софи и я почти не разлучались, подготавливая выход в свет моей вновь приобретенной крестницы. Кузина Софи этой весной вновь привезла в столицу на зимний сезон свою Малашу. Бедная девочка, она ведь уже не первой молодости, в том году разменяла двадцатый годок, но недавно ее дядя Акундин Семеныч оставил ей пять тысяч и деревеньку, и с ее собственными пятью тысячами и хуторком она уже становится привлекательной партией. Может, кто и позарится, сделает ей предложение. Хуторок у них хороший…

– Сомневаюсь в этом, – заявил Олег.

– Я тоже. Но в любом случае Софи предложила нам помощь с нашей Ганнушкой. Я уже слишком стара, чтобы носиться, как угорелая, каждый вечер, а ты и Софи поможете мне присмотреть за девушкой.

После этого замечания искорка удовольствия мелькнула в измученном взоре Олега. Он был рад тому обстоятельству, что приезжей казачке выбрали друзей не из его круга. Семейка Брундуковых получит возможность водить ее на концерты старинной музыки и скучнейшие чаепития, оставляя ему свободное время для более живых развлечений. Все-таки просиживать штаны в департаменте с полудня и аж до трех часов пополудни – скучнейшая перспектива!

– Великолепная идея, маман!

– Да, думаю и наша Ганна быстро и легко поладит с ними. Она, несомненно, благонравная девушка, так как воспитывалась в самых строгих условиях. И говорят, даже довольно длительное время провела в монастыре, когда турки слишком расходились.

«Там бы и оставалась», – чуть было не сказал Олег Аркадьевич.

– … до недавнего времени в монастырях было безопасно. Ведь как ни странно, это единственные учреждения, которые уважают даже эти бусурманы, спаси их душу, Господи! Константин никогда не говорил, но я подозреваю, что его жена была униаткой. Малороссия просто кишит ими. Не понимаю, почему наш Синод допускает подобное? Униаты – это ведь исчадия ада!

Олег открыл было рот, но, устрашившись собственного длительного изложения истории столетней давности, решил воздержаться и лишь спросил:

– Она, надеюсь, говорит по-французски?

– Ну уж, полагаю, что она там в свои палестинах росла не с коровами, наверное, сможет изъясняться за столом, хотя боюсь, она будет немного смущаться общества. Ты должен будешь почаще вывозить ее в общество, Олег. Бедная девочка наверняка не слишком привлекательна. Насколько я помню, физиономия кузена вечно напоминала мне вареную треску, а ее мать, как ты помнишь, была инородкой. Хотя и не всех, конечно, Господь сподабливает счастья родиться русскими.

Впервые Елена Матвеевна упомянула о внешности своей крестницы. Олег почувствовал, как его интерес, пробудившийся при романтическом описании происхождения и образа жизни Ганны, угасает.

– Слава Богу, что у нее есть хоть какое-то приданое, имею ввиду, что ваш кузен не оставит ее без части доходов со своего виноградника, если конечно, до него еще не добрались турки. – буркнул он и вновь уткнулся в свои записи по затратам и растратам флота за последние пять лет, как исключив или снизив оные возможно было бы залатав одни дыры, по возможности прилично прикрыть новые.

На борту пакетбота «Святой Мартын» мадемуазель Ганна, постукивая каблучком о палубу, пристально рассматривала миниатюру, выполненную из слоновой кости, с изображением морского офицера в характерной для того времени высокой черной треуголке. Миниатюра украшала тыльную сторону массивной золотой табакерки, хоть и изящной работы. Предмет этот был вручен ей отцом перед отъездом на случай трудностей, которые могли возникнуть на пути провоза монеты. Когда они только получили приглашение от петербургских родственников, у Ганны вспыхнул интерес к этому бравому кузену, за которого папа желал выдать ее замуж. Бесспорно, молодой человек был красив, но не настолько же она глупа, чтобы влюбляться в картинку. Особенно, если Олег Аркадьевич намерен так обращаться с ней! Он должен был ждать ее на берегу с каретой. Ганна сказала отцу совершенно откровенно, что у нее нет желания иметь мужем человека, выбранного для нее родственниками, пусть даже об этом соединении мечтали все поколения предков обеих фамилий. Она не против отправится в Россию – поездка выглядела приятным развлечением, – тем более, что ей осточертел и монастырь, и скудный ассортимент провинциальных развлечений, доступных молодой девушке из общества, а еще больше – постоянная опасность приглянуться какому-нибудь сербу, турку или валаху, против денег которого папаша не в силах будет устоять. И тогда она навеки будет обречена оставаться провинциалкой! Ужас! Впрочем, если она и выйдет замуж, то лишь за того, кого сама выберет. Константин Михайлович не обладал достаточной твердостью, чтобы приказывать своей своенравной дочери в решении подобных вопросов.

Между тем подали сходни. Матрос Януш, который весь рейс от Данцига опекал Ганну и молол языком о своих приключениях, радуясь возможности поговорить по-польски (из всего экипажа, состоявшего из немцев, голландцев и англичан, он был единственным поляком). «Мартын» принадлежал смешанной голландско-британской компании, которая единственная получила возможность от британского флота перевозить пассажиров в Петербург и обратно. Разумеется, цены на билеты тут же взлетели до небес, однако будь они в сто раз выше, и тогда бы были не в состоянии окупить перевозку двадцати пусть и вполне состоятельных пассажиров. Истинный смысл своих рейсов компания не афишировала, но Януш пояснил, что смысл в плавании появлялся, когда одной темной ночью кораблик лег в дрейф берега, и к кораблю поспешили несколько шлюпок, а затем начали сновать от судна к берегу и обратно. Теперь можно было не сомневаться откуда в северной российской столице берется голландский табак, ямайский ром и шелковые и шерстяные ткани.

Ганна с насмешкой посмотрела на русских таможенных офицеров, которые первые прошли по сходням на пакетбот и отправились осматривать трюм. Интересно, им ничего не скажет устойчивый запах табака, который можно было ощущать даже отсюда, с палубы?

Гордость девушки восставала против того, чтобы послать сообщение на Большую Морскую о своем прибытии и еще вдобавок попросить прислать за ней карету. Об этом и думать нечего. Она подозвала носильщика и велела нанять извозчика.

Через несколько минут девушка уже проезжала по улицам северной столицы, показавшимися ей блеклыми и чересчур бедными по сравнению с Прагой и Варшавой. Правда, подъезжая к Невскому, ее впечатление несколько улучшилось. И все-таки, бревенчатый особнячок с псевдодорическими колоннами, но и дощатыми стенами с полуобвалившейся штукатуркой, у входа в который остановился извозчик, был просто жалкой лачугой по сравнению с дворцом ее деда в Галаце.

В салоне Елены Матвеевной слабо отозвался стук дверного молотка.

– Думаю, это Софи, – сказала Елена Матвеевна. – Она часто заезжает после посещения магазинов. Они ожидали объявления дворецкого о прибытии мадам Брундуковой. Но слабый стук повторился вновь.

– Спиридон или заснул или куда-то отлучился, – проворчал Олег.

– Нет, это всё его больной зуб. Он, вероятно, принял слишком много коричного масла. Говорила же я ему, что зуб надо рвать. Веди ее в Золотую комнату, там зажжен камин. А я прикажу заварить свежий чай и встречу Софи у себя.

– Поверьте мне, maman, он последние две недели принимает вовсе не масло…

Олег направился к парадной двери и распахнул ее, к немалому удивлению обнаружив на пороге молодую особу. Он изумленно уставился на незнакомку. Девушка напоминала начинающую актрису в костюме цыганки. Волосы цвета вороньего крыла зачесаны назад под модной шляпкой, из-под полей которой пара темных блестящих глаз, ничуть не смущаясь, рассматривала хозяина дома. Незваная гостья обладала симпатичной мордашкой, а платье ярко-алого цвета производило своим фасоном некое странное впечатление.

– Я хотела бы видеть Елену Матвеевну, – произнесла она и шагнула вперед.

Олег загородил дверной проем. Его мать принимала в этом году излишне много посетителей, стараясь блестяще подготовить выход в свет своей крестницы. Эта же особа выглядела явно как портниха или модистка.

«В ней присутствует определенный шарм, но она не совсем комильфо». – Такова была его окончательная оценка.

– В следующий раз пройдите через заднюю дверь, мадемуазель, – сказал он вслух. – Но раз уж вы здесь, я узнаю, сможет ли Елена Матвеевна уделить вам внимание.

Ганна перешагнула порог, после чего высокомерно взглянула на кузена. Миниатюрист неплохо постарался – точная копия этого надменного лица украшает крышку ее табакерки! Мало того, что ей пришлось самой добираться до этой лачуги через весь город, да еще самой потратиться на извозчика, так теперь еще новое унижение! «Пройдите через заднюю дверь!» Это невозможно вынести. Если он принимает ее за служанку, она отплатит тем же. Ганна молча сняла шляпку и протянула ее Олегу.

– Я – пани Веселовская-Могила, trontor![3] – Елена Матвеевна ожидает меня.

Олег в недоумении уставился на девушку. В ее речи явно присутствовал южно славянский акцент.

– Что? – переспросил он.

– Dute la dracul![4] – воскликнула девушка, всплеснув руками. – Я приехала к вашей господарке! Annoncer à moi, s'il vous plait[5].

– О, Боже! – изумленно произнес Олег. Что это за разговоры на помеси чухонского с французским? Может, кто-то из друзей решил подшутить над ним, подослав дамочку легкого поведения, чтобы вызвать в доме переполох.

– Послушайте, мадемуазель, – сказал он. – Вы бы лучше шли своей дорогой… Как вы сказали – Могила? Что еще за Могила?

– Ну да! Мадемуазель Ганна Константиновна Веселовская-Могила из Бесарабии прибыла по приглашению вашей хозяйки Елена Матвеевна. А, cu toate că, în armonie![6] Я сама все выясню, – нетерпеливо сказала она, и ее каблучки бойко застучали в прихожей.

Олег двинулся следом за ней, так и держа в руках шляпку с длинным черным пером.

Елена Матвеевна, удивленная задержкой сына, уже подошла к дверям своей гостиной. Она видела вторжение дамы в красном, услышала болтовню на иностранном, но явно не французском языке, и взглянула на Олега, ожидая объяснений.

– Полагаю, она имеет какое-то отношение к мадемуазель Ганне, – неуверенно произнес он. – Возможно, компаньонка…

Посетительница с раздражением взглянула на него. Как могло случиться, что он не знал о прибытии ее корабля? Всех остальных пассажиров встретили на берегу.

– Вы ошибаетесь, я – и есть та, которую вы называете мадемуазель Ганна, но просто называю себя немного иначе. Моя фамилия – Веселовская-Могила. Мой пакетбот прибыл несколько часов назад.

– Но откуда?

– Из Данцига.

– Но почему из Данцига?

– А как вы мне прикажете еще ехать из Польши, которая частью французская, частью прусская, а частью вообще ничья? – воскликнула девушка. – Я приехала сюда, потом ждала, ждала, пока, в конце концов, уже не могла ждать. Тогда я наняла извозчика и приехала сюда.

– Вы – дочь моего кузена Константина? – удивлению Елены Матвеевны не было предела; подобное казалось ей совершенно невероятным, если, конечно, Константин не был женат на прекрасной великанше. Ему следовало бы упомянуть об этом.

Как только Ганна повернулась к своей крестной, весь ее гнев моментально растаял при виде теплой приветственной улыбки.

– Ах, si, я – дочь моего папы, а вы – Елена Матвеевна?