Как дети (сборник)

I

Нас было четверо: папа, мама, старший брат и я. Домашних животных мы не заводили, потому что у папы была аллергия. Меня это всегда немного огорчало: если бы у нас появилась собака или кошка, роль младшего в семье перешла бы к нашему питомцу. Но так как ни собаки, ни кошки не было, младшим всегда и во всем оставался я.

Тем летом, о котором я хочу рассказать, мне исполнилось одиннадцать. Брату было семнадцать. Он сдавал выпускные экзамены, а потом уехал в Москву поступать в театральный институт. Поступив, вернулся домой, чтобы несколько дней в августе провести с нами.

Август был наполнен его непрекращающимися сборами, планами и мечтами. Нам жаль было с ним расставаться – каждому по-своему. И в то же время он так явно рвался туда, что нам ничего не оставалось, кроме как подчиниться бурному натиску его желаний, начать подыгрывать, а потом и по-настоящему включиться в эту, чуть ли не предпраздничную, суету.

Единственным, кто старался хоть как-то сдерживать порывы брата, был папа. Он говорил, что очень скоро брату предстоит пройти через разочарование. И хорошо, если оно окажется легким и временным. Большие ожидания никогда не бывают оправданы до конца. Он знал, о чем говорил, потому что сам был актером.

Впоследствии брат признавался мне, что больше всего благодарен отцу за то, что он, зная все о трудностях актерской жизни, никогда не уговаривал его выбрать другую профессию, не оспаривал его выбора. Он только предупреждал, что судьба любого успешного актера связана с везением; но трудолюбие увеличивает шансы.

Брат запомнил это и никогда не забывал. Именно слова отца не дали ему бросить институт, когда он хотел это сделать, и помогали справляться с неудачами, которых хватает в жизни любого человека. Но для актера неудача – глубоко личное оскорбление.

Несколько дней в конце августа мы провели на даче. Мы всегда уезжали туда при первой возможности. Но конец лета выдался суетным, и нам досталось всего несколько дней.

Именно дача была нашим настоящим домом. Городская квартира так и оставалась квартирой, одним из множества прижатых друг к другу одинаковых жилищ. Она предназначалась для коротких передышек между делами и учебой. Мы приходили и уходили в разное время, завтракали в спешке, ужинали по очереди, лишь изредка собираясь вместе.

На дачу мы приезжали всей семьей. И время, проведенное там, было только нашим. Находясь в квартире, мы помнили о том, что мы семья. На даче мы этой семьей были.

Тем летом мы мало навещали наш загородный дом. Из-за папиных съемок, из-за экзаменов брата. Пару раз папа предлагал, чтобы мама и я поехали туда вдвоем, но без него и без брата в этом не было смысла.

Мы провели на даче всего несколько дней во второй половине августа. Те несколько дней стали последними днями детства не только для брата, но и для меня. Но тогда мы ничего об этом не знали.

II

Если бы меня попросили описать брата одним словом, я бы сказал – стремительный. Он всегда отличался неуемным характером, но тогда, на исходе лета, его одержимость жизнью и собственными мечтами приобрела мощь настоящего торнадо. Он носился по комнатам, хлопал дверями, заполнял дом своим громким голосом, терпким телесным юношеским запахом. Папа поглядывал на него поверх очков, изредка улыбаясь. Смотрел не строго, особой строгостью он вообще не отличался. Но именно взгляд отца был единственным, что могло хоть немного присмирить этого буйнопомешанного.

В первую же ночь брат буквально извертелся на кровати. Я не знаю, спали родители или нет, но лично мне казалось, что весь дом ходит ходуном от его неистовых телодвижений.

– Ты можешь успокоиться? – попросил я его, вполне вежливо.

Брат ничего не ответил, но на какое-то время затих. Правда, совсем ненадолго. И я опять услышал шорох его одеяла и нервное сопение.

– Че ты кряхтишь, как дед старый? – спросил я уже более раздраженно.

Он снова промолчал. Уж лучше бы что-нибудь говорил, может, хоть перестал бы ерзать. Но пляски на соседней кровати продолжались.

– Придурок, – сказал я и отвернулся к стене.

В следующую секунду на мою голову приземлилась его подушка. Я не стал ничего на это отвечать, так и заснул с подушкой на голове. На чем в ту ночь спал он, я не знаю.

Проснулся я от его голоса, доносящегося с первого этажа. Брат сообщал всему дому, что, пока мы просыпаемся, он пойдет купаться, как раз успеет обернуться до завтрака. Такой вот будильник, который не нужно заводить, только периодически кормить и одевать. Потом хлопнула входная дверь, и он с грохотом сбежал с крыльца.

Мне в августе купаться уже не разрешали – вода остывает.

– Ты че такое ночью вытворял? – спросил я его после завтрака.

– Понимаешь, я испугался, а вдруг мои документы там где-нибудь потеряются. Или окажется, что экзамены я сдал, а зачислить меня забыли. Потом я, конечно, решил, что это бред, но ты уже спал, – ответил он.

Завтракали мы всегда поздно. Ходили по дому, потягиваясь, зевая, приветствуя друг друга разнеженными сонными голосами. Потом мама начинала варить кофе и что-нибудь готовить, а мы расставляли чашки и тарелки, не спеша рассаживались вокруг стола. Посуда вся была разной: мы просто отвозили на дачу то, что в городе было не нужно и пылилось без дела.

Самый лучший момент завтрака – это когда все уже готово, но есть еще не начали. Из кухни в комнату проникают запахи кофе и яичницы, впереди – долгие минуты неторопливого блаженства. А первый завтрак на даче хорош тем, что это только начало. Утро – это вообще всегда обещание; таинственное обещание неразгаданного будущего.

Вот и в то утро все было именно так. Мы сидели за столом: брат с еще влажными после купания волосами, родители в неуклюжей домашней одежде, щурящиеся от разыгравшегося солнца, и я, предвкушающий долгие летние дни, сколько бы их там ни осталось.

III

Папа был человеком тихим. На сцене он мог быть каким угодно, меня это, честно говоря, мало интересовало. Я, в отличие от брата, не особенно следил за сценическими успехами отца. Мне всегда казалось, что папа на сцене (ну или на экране) – это не совсем он. Дома же он мог быть таким, каким ему хотелось.

Мне кажется, в тот год он попытался стать еще и незаметным. Началось с того, что он отказался от машины, которую за ним присылали со съемок (в семье у нас водила только мама, у папы даже прав не было). Сказал, что теперь будет ездить на метро, потому что там он может читать. Его обычной одеждой стали джинсы, кроссовки и кофты с капюшонами. Все свои немногочисленные вещи он складывал в небольшой рюкзачок, который носил на одном плече. Одетый, как подросток, ссутулившийся над очередной книгой – не очень-то был похож на актера, за которым готовы присылать персональный автомобиль. Он выглядел этаким Бенджамином Баттоном, который, того и гляди, скоро станет ровесником брата, а потом и моим.

В метро его, как правило, не узнавали, а он, уткнувшись в книжку (тем летом это была «Госпожа Бовари», которую он перечитывал уже не знаю в какой раз), ездил на съемки и со съемок, в театр и домой и, наверное, наслаждался вновь обретенной свободой. Тогда нам с братом было не совсем понятно его поведение, мы это считали скорее причудой. Впрочем, на причуды, по нашему мнению, он имел полное право.

На даче папа позволял себе почти ничего не делать. Весь следующий день после нашего приезда он переходил из комнаты в комнату, периодически замирая с книгой то в кресле, то на диване, то за обеденным столом. Иногда он выходил с сигаретой на крыльцо и подолгу смотрел на лес, то шумящий под внезапными порывами ветра, то обманчиво спокойный. Пару раз он брал с собой книгу, если не мог оторваться.

Наверное, любовь к чтению – одна из немногих привычек, перешедших ко мне от отца. Театр никогда не оказывал на меня того гипнотического действия, какое оказывал на брата. Курить я тоже не начну никогда, в этом я уверен. Любовь к книгам и тишине – вот два главных качества, которые я сумел перенять. В остальном же я не очень похож на родителей, даже внешне. В детстве, когда брат хотел меня позлить, то говорил, что он – единственный ребенок в семье, а меня подбросили цыгане.

К чтению я пристрастился сразу после того лета. Вспоминал, что за книги читал отец, и глотал их одну за другой. Самой первой была «Госпожа Бовари». Я многого в ней не понял и потом, как и папа, несколько раз перечитывал. Правда, причины на это у нас были разные: папа возвращался к ней ради удовольствия; я же вгрызался в текст, чтобы в этой книге ничего не осталось без моего внимания.

Но в тот первый раз мне не нужно было много понимать, мне просто было важно таскать ее повсюду с собой, не расставаясь ни на минуту.

IV

Мама была самой настоящей хозяйкой. Папа оставался главой семьи. Но основные домашние заботы доставались маме. Не знаю, уместна ли такая параллель, но если сравнить нашу семью с британским парламентом, то папе досталась бы роль королевы, а маме – премьер-министра. Она ничего не решала без папы, но при этом решала все в основном именно она.

Папа мог позволить себе быть мягким и рассеянным, мог случайно забыть какую-нибудь важную дату или не вспомнить в нужный момент про счета за электричество. Мама не забывала ничего и, как говорится в старых романах, вела хозяйство, никогда при этом не претендуя на первенство.

Трудно представить, но ей каким-то образом удавалось не выделяться на папином фоне, когда мы были, например, в гостях или на праздниках у него в театре. Почти невозможно рядом с таким человеком, как папа, оставаться незаметным, учитывая его постоянную потребность растворяться, становиться частью фона, когда на него не направлена камера или софит на сцене.

Именно мама каждый раз возвращала его к реальной жизни, делала этот мир видимым для него, а папу – видимым для мира. Но она никогда не пыталась сделать или сказать что-то за него, если в этом не было необходимости.

Вот и в тот наш приезд на дачу она дала папе привыкнуть к отдыху, к этому позабытому из-за постоянной работы состоянию. Она готовила еду, находила места для привезенных с собой вещей. С самого первого утра дом был именно тем местом, где папа мог ни о чем не думать. Все это была ее заслуга. Мама отвечала за уют. Папа, брат и я были теми, кому этот уют был необходим.

На второй вечер к нам пришли гости. Пожилая пара, оба в прошлом актеры. Теперь же он преподавал где-то актерское мастерство, а она просто была рядом с ним.

Они привели с собой собаку, огромную, похожую на белого медведя южнорусскую овчарку, которую, по понятным причинам, не пустили в дом. Несколько раз за вечер я выходил во двор, выносил ей что-нибудь со стола, гладил, разговаривал, – словом, попытался за пару часов стать ее лучшим другом. Боюсь, у меня это не получилось. Хотя за еду собака была благодарна и даже пару раз меня лизнула.

Возвращаясь в дом, я видел брата, пожирающего глазами старого мастера, родителей, что-то отвечающих гостям. Он, казалось, был способен говорить только о профессии. Она периодически одергивала его, как мальчишку, не давая чрезмерно увлекаться, напоминая, что в жизни есть и другие темы для разговоров. Может, они и не были великими, но уже тогда мне было понятно, что это люди, у которых многое из запланированного сбылось, и теперь им есть что вспомнить и рассказать. От всей души я желал родителям однажды стать такими же. Конечно, не скоро; но эти похожие друг на друг старички (теперь я понимаю, что тогда они не были такими уж старыми) – это то, к чему стоит стремиться.

В сумерках, провожая гостей, мы вышли с ними за калитку. Немного постояли, глядя им вслед. Собака, убежавшая вперед, виляла хвостом, вынюхивая что-то у края дороги.

V

Весь третий день шел дождь. Утром мы проснулись особенно поздно и услышали стук капель, разбивающихся о землю, журчание воды, стекающей в канавы. Сразу стало понятно, что это надолго.

Одна из моих детских фантазий: из-за сильного дождя или снегопада мы оказываемся заперты в собственном доме. В нашем распоряжении только два этажа, несколько комнат и небольшой запас еды. Как будто это даже не дом, а остров, настолько маленький, что по нему толком не прогуляться. Или корабль, севший на мель, ожидающий прилива.

В моих мечтах это всегда было очень здорово – оказаться отрезанными от остального мира, хотя вот они, соседские дома, только выйди за калитку. Мне казалось, что это сплотит нас еще сильнее, что мы будем проживать долгие-долгие часы, как будто стоим вахту. Что мы найдем новое применение привычным вещам и самые обыденные домашние дела обрастут неведомым смыслом.

Открыв глаза, увидев мокрые оконные стекла и пасмурное небо без единой бреши, я понял, что моя мечта сбылась. Мы заперты в доме на неопределенный срок, пока дождь не закончится. А закончится он, судя по всему, очень и очень нескоро.

Но то, что казалось мне долгожданным приключением, как вскоре выяснилось, не волновало и не влекло остальных с той же силой. Родители выглядели уставшими, брат откровенно скучал.

Я хотел придумать какое-нибудь интересное занятие, которое поможет нам пережить происходящее. Но это был всего лишь дождь. И единственное, что от нас требовалось, – ждать, когда он пройдет.

Мы поиграли в настольные игры, пока это всем не наскучило, в первую очередь мне. Иногда кто-нибудь из нас замирал, прислушиваясь, не стихает ли шум воды, или подходил к окну, высматривая просветы на небе. То есть все вроде было, как я и хотел, но в этом отсутствовала значительность. А пережидать дождь просто так – ну что в этом особенного.

Вскоре все стали разбредаться по дому, не зная, чем себя занять.

Папа, так же как и всегда, выходил курить, кутаясь в одну из любимых кофт со смешным капюшоном. Только теперь он стоял прямо под дверью, чтобы капли не долетали до него. Возвращался он все равно в мокрых очках и подмокших кроссовках. Ветер задувал даже на крыльцо, окурки в пепельнице плавали и раздувались.

Он снова не выпускал из рук книгу. Потом я еще очень долго винил себя за то, что не запомнил, не обратил внимания, что именно он тогда читал. Я долго перерывал его библиотеку в надежде, что увижу название или обложку и сразу вспомню. Я нашел очень многие книги, которые видел у него в руках, перечитал их все. Но ту, которую он взял тогда на дачу, я так и не опознал. Возможно, я прочитал ее. Возможно, она до сих пор стоит где-то прямо у меня под носом, а я просто не знаю, что это она.

Я спрашивал у мамы, но и она не помнила.

– Он же постоянно что-нибудь читал, – сказала она мне.

Спрашивать подобные вещи у брата было вообще бесполезно.

Папа читал медленно. Он сидел в кресле, и по его особому молчанию, по его внутренней собранности и отрешенности от всего остального было понятно, что он где-то не здесь. Что за мир открывался ему?

Но стоило его позвать, он поднимал глаза, опускал книгу на колени и готов был слушать, отвечать. Интересно, только актерам свойственно такое мгновенное переключение или же это качество любого внимательного человека?

Мама находила себе занятие в любую погоду. Вот и в тот день, немного поскучав с нами из вежливости, она занялась привычными для нее делами.

В последнее время она неизбежно полнела, как любая женщина, погруженная в домашние заботы, к тому же родившая и воспитавшая двух сыновей. Но ее меняющееся тело не придавало ей запущенности, как это часто бывает с другими, оно лишь делало ее более земной, как бы говоря о том, что она здесь – надолго.

По маме вообще невозможно было сказать, что за окном что-то не так.

Один только брат никак не мог найти себе места. В то лето он как будто старался жить быстрее, и эта образовавшаяся, томительная для него, пауза, мешала событиям происходить, лишала его возможности действовать.

Хотя потом он, как никто из нас, будет удивительно остро вспоминать этот тягучий бесконечный день как удивительное событие, собравшее всю семью воедино, буквально прижавшее нас друг к другу, втиснувшее в стены собственного дома.

Об этом дне он будет говорить как о самом запомнившемся и одном из самых счастливых, хотя не происходило ровным счетом ничего. Люди очень странные. Но самое удивительное – это их память. В тот день брат буквально изнывал от скуки. Впоследствии он изнывал от тоски, вспоминая этот день.

Бывали часы или даже целые дни, когда дом застывал над временем. Минуты и секунды переставали что-либо значить, они как будто выветривались из наших комнат.

Что-то подобное произошло, когда дождь, уже ближе к вечеру, закончился. Казалось, с самого утра мы так или иначе стремились куда-нибудь выйти и чем-нибудь заняться. Но как только от земли начал подниматься влажный травяной запах, а из-за облаков показалось холодное вечернее солнце, произошло именно то, чего мне так хотелось. Мы не выходили из дома, как будто снаружи действительно ничего больше нет и нам некуда идти. И это было здорово.

Не сговариваясь, собрались в одной комнате. Даже брат как будто поймал спокойную радиоволну и скользил по ней вместе с нами. Снаружи шло время. Но мы были внутри. Переживали свою персональную бесконечность.

VI

В последний день родители уехали за продуктами для ужина, а мы с братом пошли купаться.

– Мама убьет, если узнает. Сначала тебя, а потом меня, – сказал я ему.

– Никто не узнает, если мы ничего не скажем.

Спорить я не стал. Это был мой единственный шанс. И мне очень хотелось его использовать. Пруд находился недалеко от дома. Родители должны были вернуться не раньше, чем через час. Мы оба знали, что успеем.

Брат всегда купался голышом, нацепив трусы на шею, чтобы можно было сразу в них впрыгнуть, если кто-нибудь появится на берегу. Но в это время на пруд уже почти никто не ходил. Я скинул плавки вместе с остальной одеждой – потом не придется придумывать объяснение, где я их намочил.

Вода и правда была холодная. Зайдя по колени, я ненадолго остановился в нерешительности.

– Плыви сюда, голожопик! – крикнул мне брат. На поверхности торчала только его довольная физиономия. Ну что мне оставалось делать? Я сделал еще несколько шагов и неуклюже плюхнулся в воду.

Мы плавали по гладкой, спокойной, уже по-осеннему темной воде. Тело быстро привыкло к холоду. Вокруг стояла тишина, только наши руки и ноги рассекали застывший пруд. И еще были слышны пофыркивания брата. Купаться он любил, но плавал не очень хорошо.

– Ну все, давай, вылезай, – сказал он наконец. Надо же показать, кто здесь старший.

Выйдя на берег, мы долго скакали по траве, вытряхивая набившуюся в уши воду. Потом он тер мне голову полотенцем. А потом мы пошли домой.

Когда родители вернулись, между ними чувствовалось напряжение. Они никогда особо не ругались, но иногда бывали друг другом недовольны. Это выражалось в их излишней собранности и подчеркнутой холодной вежливости друг с другом. Они старались не выяснять отношения при нас и не показывать, что поссорились. Но это всегда было понятно. О причинах мы с братом могли только догадываться.

Последний ужин на даче проходил в молчании. Мы с братом неловко переглядывались, когда папа или мама в ответ на наши попытки начать разговор отвечали что-нибудь невпопад. Еще одна отличительная черта: каждый раз, затаив что-нибудь друг на друга, они становились излишне приветливы с нами. Это показное дружелюбие, как бы говорящее о том, что «вас это ни в коем случае не должно касаться», только расстраивало нас еще сильнее. То есть нас это в итоге касалось в первую очередь, потому что папа и мама превращались в двух иностранцев, которых очень трудно разговорить, которым все приходится объяснять на пальцах, до которых практически невозможно донести смысл того, что ты действительно хочешь сказать.

Думаю, мы с братом тогда чувствовали одно и то же: наш последний вечер, от которого зависят все дальнейшие воспоминания, мог обернуться просто скучным поеданием пищи. Это был не просто ужин, а время – и все это прекрасно понимали, – когда мы в последний раз по-настоящему собираемся всей семьей перед тем как брат уедет очень надолго, а папа снова начнет пропадать в театре и на съемках. Как будто мы смотрели фильм, персонажами которого сами же и были: все идет к довольно неудачному финалу, и, если ничего не изменится, мы рискуем выйти после просмотра с ощущением, что время потрачено зря.

Мне было грустно, но еще сильнее было жаль брата. Родителей тоже было жаль. Потому что они не могли не понимать, что на самом деле сейчас происходит, но и поделать тоже ничего не могли. Видимо, с годами находить простые решения становится все сложнее.

Прошло еще несколько минут или несколько десятков минут. Похоже, нам ничего не оставалось, кроме как смириться с происходящим. Когда все было съедено, мама сказала, что чай будет чуть позже, и мы разбрелись по разным комнатам.

Дом затих. Казалось, он заранее начал привыкать к тому молчанию и тишине, которые наступят, когда мы вернемся в город. Все погрузилось в вечернюю полутьму, разрежаемую лишь светом электрических лампочек. На полках и подоконниках появился первый тонкий слой пыли, которая будет теперь копиться до нашего следующего приезда. Я попытался прислушаться к дому, почувствовать нечто особенное, разгадать загадку, но слышал только ветер за окном и позвякивание посуды, которую мама убирала со стола.

Мне трудно найти объяснение тому, что произошло дальше. Когда мы с братом вернулись на кухню, то застали следующую сцену: мама, поворачиваясь к плите, чтобы снять чайник, легонько шлепнула папу, как маленького ребенка. И папа сконфузился, чисто по-детски, увидев, что мы были всему свидетелями. Они вновь улыбались друг другу, не вымученно, а по-настоящему.

У меня возникло ощущение, что с меня стирают пыль влажной, приятно теплой тряпкой. Я посмотрел на брата, а он на меня. Возможно, мы чего-то не понимали в отношениях родителей. Но в такие моменты нам и не надо было ничего понимать. Становиться свидетелями их возвращающейся любви – вот то единственное, что было важным.

Возможно, если бы мы знали, из-за чего у них происходят размолвки, мы бы вставали на чью-нибудь сторону. Но такой возможности мы были лишены. Теперь я думаю, что это правильно.

О своих планах в тот вечер говорил только брат. Маме, папе, да и мне в отличие от брата, будущее тогда казалось вполне однозначным. После возвращения с дачи продолжится все то же, что было до отъезда. Поэтому мы растягивали, как могли, этот последний вечер. И время вторило нам, принимало ритм нашего дыхания и разговоров.

В какой-то момент мы все замолчали и услышали, что ветер за окнами стих. Прошедший день окончательно растворился в наступившей ночной тишине.

VII

Когда мы отъехали от ворот, я обернулся, чтобы в последний раз посмотреть на дом. Каждый раз, возвращаясь сюда после долгого отсутствия или уезжая в конце лета, я пытался представить последние секунды перед тем, как мы откроем дверь, или первые – после того, как мы ее вновь надолго закрыли. Я всегда хотел почувствовать эту тишину и пустоту, царящую внутри, узнать, какая она; и всегда точно знал, что могу лишь пытаться ее представить.

Окна были плотно закрыты и зашторены, двор аккуратно прибран, на калитке и воротах висели замки. Казалось, дом удаляется от нас, хотя это мы уезжали, а он оставался на месте. Потом машина набрала скорость, и вскоре наш дом скрылся за поворотом. Через час с небольшим мы были в городе.

Папа умер на следующий день. Мы собирались обедать, когда он вдруг повалился на диван.

– Что случилось? – спросила мама.

– Жарко, – ответил он.

Маму напугало папино лицо, а меня – его голос. Это был голос человека, у которого внезапно закончились силы. Мама выбежала на кухню и вернулась с полотенцем, принялась обмахивать папу, неотрывно глядя на него. Папа попытался улыбнуться:

– Не маши в стороны, маши на меня.

Это были его последние слова. Потом он потерял сознание. Жарко в тот день точно не было. Наоборот, наступило преждевременное осеннее похолодание, хотя календарное лето еще не закончилось.

Врач из «Скорой помощи» сказал, что папа умер от сердечного приступа. Брата не было дома. Потом он говорил, что, подойдя к подъезду и увидев машину неотложки, даже на секунду не задумался о том, что это может быть к нам. А потом он открыл дверь и увидел врача и санитаров, расхаживающих по квартире в ботинках, увидел меня и маму.

Первая мысль, которая пришла мне в голову, когда я вновь обрел способность думать, была странной и эгоистичной. Она возникла настолько неожиданно, что разумного чувства стыда я не испытал. «Хорошо, что я успел искупаться, потому что больше ни одно купание не принесет мне такой радости».