Про карусельщика Яшу, царя и нечистую силу

© Юрий Кунов, 2026

ISBN 978-5-0065-6498-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава I

Над столицей Трисемнадцатого царства с раннего утра ярко светило солнце, что для первых дней лета, по мнению летописцев из местного монастыря святых Емели и Герасима, было ничуть не удивительно. Вот ежели бы оно так светило ближе к ночи, да еще в конце осени, тогда другое дело. Тогда это попахивало бы чародейством. Правда, чародейством не злокозненным. Злокозненное чародейство в Трисемнадцатом царстве было запрещено еще при прадедушке нынешнего государя.

Конечно, кое-кто и нонче продолжал исподтишка заниматься сим грязным делом, поскольку очень уж оно было прибыльным. Однако тогда нечестивец рисковал угодить в один из подземных казематов Тайной канцелярии, а оттуда мало кто выходил на белый свет в добром здравии, ежели вообще выходил. Но, как молвится, не надо нарушать указов царских и будешь ты до конца дней своих, если уж не дюж, то жив-живехонек.

Солнечные лучи поглаживали золотые маковки церквей, острые шпили сторожевых башен, черепичные крыши боярских теремов и даже кое-что перепадало тесовым крышам посадского люда. Но больше всего тепла и света, доставалось, конечно, белокаменным палатам Его Величества Михаила II Красноречивого. Во всяком случае, Его Величество даже спросонья был в этом абсолютно уверен.

Витражи стрельчатых окон тронного зала дворца сияли всеми цветами радуги, придавая просторному помещению исключительно праздничный вид, хотя в сей утренний час здесь шла самая что ни на есть обыденная работа державной направленности. Думный дьяк Фома корпел за конторкой над составлением годового бюджета, а Его Величество дремал на троне, подпирая голову в летней короне крепкой, натруженной ладонью.

Через приоткрытые окна до царских ушей доносилась раздольная песня про беспредельную и, что удивительно для текущего исторического периода, совершенно бескорыстную любовь к родному краю, от чего, собственно, Михаила II и клонило в сон, не смотря на то, что к государственным делам Его Величество всегда относился самым серьезным образом. В отличие от своего тятеньки, Митрофана III Веселого, который частенько неглижировал своими обязанностями помазанника божьего.

— Долго ли еще Нам ждать, Фома? — с трудом открывая глаза и приподнимая голову, справился царь Михаил у дьяка.

— Заканчиваю, Ваше Величество, заканчиваю… Айн момент.

— Айн момент… Между прочим, в Треклятом государстве никто уже гусиными перьями не пишет.

Глаза государя сызнова медленно закрылись.

— Как так? — не отрываясь от работы, спросил Фома. — Быть такого не может.

— А вот так. Начальник Тайной канцелярии Нашему Величеству вчера доложил.

— А чем же они пишут, Ваше Величество? Пальцем?

Фома, еще ниже склонившись над конторкой, тихонько захихикал.

— Пошути у меня, — сонно буркнул государь. — Железными перьями там теперь пишут.

— Что ж, прикажите и мы будем писать железными перьями, — продолжая ехидно улыбаться, отозвался Фома.

— И прикажу. Только осилишь ли ты, любезный, сей передовой навык?

Фома хмыкнул, скривив рот.

— Я? Элементарно, Ваше Величество. Дурачье дело нехитрое.

— А-а-а-а, — не открывая глаз, могуче зевнул государь во всю ширь бородатого, не лишенного приятности лица. — Не хвались на рать едучи…

Его Величество, разгоняя сон, несколько раз потряс еще не совсем лысой, светло-русой головой. Причем головой он потряс с немалой осторожностью, чтобы ненароком с нее корона не слетела. Падение короны с царской головы издревле считалось в народе дурной династической приметой, а государь, несмотря на всю свою начитанность, мужской пол и отличное состояние здоровья, был довольно суеверен.

Ради справедливости стоит отметить, что примета сия возникла не на пустом месте. Согласно монастырским летописям и дворцовым анекдотам, в Трисемнадцатом царстве корона падала с головы трех помазанников божьих — Кузьмы III Недалекого, Игната I Дружелюбного и Тимофея II Любвеобильного. Всем им впоследствии, кому под давлением боярской общественности, кому под давлением супруги или полюбовницы, пришлось сменить работу царя на менее престижную и не столь щедро оплачиваемую. Ниже всего по социальной лестнице опустился Кузьма III. Ему практически в одних подштанниках пришлось эмигрировать в Треклятое государство и до конца дней своих работать в столице оного гардеробщиком.

— Готово, Ваше Величество! Не бюджет, а огурчик! — вставляя перо в чернильницу, доложил Фома.

— Зачти, — мало-помалу открывая глаза и принимая величественную государственную позу — спина прямая, подбородок вверх, руки на золотых подлокотниках, повелел царь Михаил.

— Полноте, Ваше Величество! Подписывайте и гуляйте на все четыре стороны. Чего Вам ваше царское время на всякую ерунду тратить?

— Бюджет не ерунда, а первейший в государстве документ. Зачти.

Михаил II сурово насупил брови. Фома был в курсе, что оный физиогномический симптом означает — государь не на шутку начинал сердиться. А ежели государь начинал сердиться, то мог запросто приказать Фоме сей же момент двадцать раз отжаться от пола дубового. Любил государь подданных умственного труда таким образом наказывать. Дьяк же мог отжаться от пола приблизительно три раза с половиной, после чего наверняка последовало бы со стороны государя еще более строгое наказание. Например, лишение Фомы в обеденный перерыв традиционной порции клюквенного киселя, который дьяк зело любил еще с пеленок.

— Приступаю, Ваше Величество, приступаю, — засуетился дьяк. — Нон проблем, нон проблем… Итак, доходная часть. Начнем с пеньки. В Тридевятое царство поставлено будет в следующем году пеньки 500 возов и 4 маленькие тележки. В Тридесятое царство — 700 возов и 2 маленькие тележки…

— Тормозни-ка, — пошевелил пальцами государь. — А в Трипятое и в Триседьмое царства мы пеньку уже не поставляем?

— У них теперь своей пеньки вдоволь, Ваше Величество. Со следующего года мы начинаем им устройства для пускания мыльных пузырей поставлять. Внедряем, так сказать, высокие технологии как Вы и приказывали. Ниже у меня отмечено. Гм, гм! — аккуратно откашлялся в кулачок, Фома. — Ваше Величество, можно мне высказать некоторым образом неглупое, на мой взгляд, предложение.

— Относительно бюджета?

— Так точно! — браво подтвердил дьяк.

— Чисто по делу?

— Чисто по делу, Ваше Величество.

— Валяй.

— А не воздвигнуть ли Вам в нашем стольном граде, Ваше Величество, в центре площади, что носит имя Вашего тятеньки, да будет земля ему пухом, фонтан инженерной грандиозности?

— Чего?

— Фонтан, Ваше Величество. Фон-тан.

— Зачем?

— В Треклятом государстве, Ваше Величество, есть одна интересная традиция. Все, кто приезжает в столицу оного, бросают в тамошний самый здоровущий фонтан всякие монетки, причем нередко весьма и весьма высокого достоинства.

— Даже золотые? — уточнил государь.

— Самые что ни на есть.

— Зачем?

Его Величество Михаил II с детства был крайне щепетилен в денежных вопросах. Была ли сия черта его характера врожденной или благоприобретенной, трудно сказать. Его тятенька, например, очень вольно обращался с государственным бюджетом, а вот дедушка, тятенька его тятеньки, наоборот знал счет денежкам.

Фома снисходительно улыбнулся. Мол, вышеупомянутое расточительство гостей столицы Треклятого государства легко объяснимо.

— Бросают, чтобы снова туда вернуться. Достают из кошелей и бросают, — взмахнул рукой дьяк, — достают и бросают. Примета такая, Ваше Величество.

Все царедворцы от истопника до начальника Тайной канцелярии, а также все послы заграничные, были в курсе, что Михаил II верит в приметы. Разумеется, по официальной версии считалось, что верит он слегка, без особого энтузиазма.

— Зачем? — продолжил Его Величество построенную на суеверии логическую цепь размышлений.

— Вы же уже спрашивали, Ваше Величество, — с удивлением уставился на государя Фома. — А-а-а, понял, понял! Теперь это другое «зачем».

— Другое. Зачем уехавшим возвращаться?

— Чтобы снова увидеть сей достопримечательный город. И поскольку наша столица не менее красива, чем… Нет, пожалуй, даже более красива, чем столица Треклятого государства, то я посчитал возможным…

— И причем здесь бюджет?

— Ваше Величество, так младший помощник младшего Государственного казначея Треклятого государства ежедневно собирает те монетки и пускает их на государственные нужды. Вам, между прочим, Ваше Величество, даже не придется расширять штат высокооплачиваемых царских казначеев. Поскольку, как только фонтан будет воздвигнут, я готов, засучив рукава, приступить к экспроприации… Тьфу ты, опять эти иноземные слова в голову лезут! К сбору, Ваше Величество, к сбору злата-серебра. Замечу, совершенно бесплатно.

— Ты? Бесплатно?

Государь абсолютно не верил в служебное бескорыстие своих приближенных. Разве что начальник Тайной канцелярии, судя по его затрапезному виду, являлся исключением.

— Так точно! — вытянулся в струнку Фома. — Бесплатно.

— Силен, — усмехнулся государь. — А если Мы тебя уличим?

— В чем, Ваше Величество?

— В хищении, — угрожающе сдвинул брови государь. — И в особо крупных размерах. Народу ведь в столицу Нашу наезжает тьма-тьмущая.

— Чтобы я залез в закрома любимой Родины? Да как можно, Ваше Величество!

— Ладно, бюджетник. В сим твоем предложении что-то есть. Мы подумаем. Читай далее.

— Слушаюсь! Читаю далее… Где тут?.. — Дьяк, наклонившись, шустро забегал глазками по написанному. — А! Меда пчелиного десертного высшего сорта в Треклятое государство будет поставлено 300 бочек и 7 ведер, в…

Царь Михаил снова его перебил:

— Мы же в прошлом годе этим фанфаронам мед не поставляли, кажись? Только воск да патоку.

— Не поставляли. Но…

Тихо приоткрыв резную дубовую дверь, крадучись, в тронный зал вошел начальник Тайной канцелярии боярин Никодим Иванович Кичин. Он уже лет пять ходил крадучись — профессиональная деформация с ним случилась. Главный придворный лекарь после обследования боярина заверил государя, что умственные способности Никодима Ивановича при сим сдвиге почти не пострадали, поскольку они и до этого не были выдающимися. Вот ежели он был бы до деформации семи пядей во лбу, тогда, без всякого сомнения, начальника Тайной канцелярии следовало бы упечь в какой-нибудь дальний монастырь от греха подальше.

Между прочим, раньше Тайная канцелярия Его Величества называлась Тайным приказом, но государь, послушавшись совета президента недавно учрежденной Академии всех наук Фридриха Карловича фон Махта, произвел ряд кардинальных переименований. С целью улучшения государственного управления, как было сказано в указе, и теперь Никодим Иванович возглавлял не какой-то там вшивый приказ, а благородную канцелярию.

Фома, замолчав, с любопытством проводил крадущегося боярина насмешливым взглядом. Конечно, начальника Тайной канцелярии Фома немного побаивался — на службе царской, как и в жизни, всякое случается. Но дьяк твердо верил, что сможет облапошить Никодима Ивановича, даже сидя за решеткой, а потому порой позволял себе всякого рода вольности как по отношению к царской казне, так и по отношению к суровому и неподкупному боярину.

Кстати, начальник Тайной канцелярии тоже относился к Фоме без особого уважения. Он имел на то некоторые основания, но их еще было маловато для того, чтобы отправить дьяка на плаху. Поэтому пока он не уважал его очень аккуратно, без рукоприкладства.

Никодим Иванович, остановившись посередине тронного зала, внимательно оглядел помещение, потом негромко произнес:

— Имею важные сведения, Ваше Величество. Требуется безотлагательно, негуманно отреагировать.

Царь, не расслышав толком слова начальника Тайной канцелярии, подался вперед:

— Что, что? Громче говори. Тут все свои.

Никодим Иванович пристально посмотрел на дьяка.

— Лучше с глазу на глаз, Ваше Величество.

— Ты али мне не доверяешь, Никодим Иванович?! — ехидно улыбнулся Фома.

Начальник Тайной канцелярии смерил дьяка суровым взглядом.

— На текущий момент не доверяю.

— И с какой же это иностранной державой я сотрудничаю? — весело поинтересовался дьяк.

— Фома, покинь помещение, — небрежно махнул рукой царь. — После обеда бюджет досочиним.

— Ваше Величество! — беззлобно возмутился Фома.

— Батогов захотел? — с изрядной ноткой нежности справился у дьяка царь Михаил. В плохом настроении государь умел быть убедительным. А оно у него начало портиться, едва начальник Тайной канцелярии переступил порог тронного зала, поскольку не было случая, чтобы боярин представал перед государем с добрыми вестями. Но, разумеется, государь при этом понимал, что у начальника Тайной канцелярии — что поделаешь, работа такая неблагодарная.

— Исчезаю, Ваше Величество, исчезаю. — Торопливо собрав бумаги и письменные приборы, дьяк направился к выходу. — Асталависта, Никодим Иванович.

— Топай, топай, чернильная душа.

Начальник Тайной канцелярии, подойдя к трону, еще раз посмотрел по сторонам.

— Боярин, чего тянешь? — легонько подстегнул его государь. — Не расшатывай психику. Докладывай, что стряслось.

— Долаживаю, Ваше Величество. — Деликатно откашлявшись, Никодим Иванович снова настороженно посмотрел по сторонам. — Я покорно извиняюсь Ваше Величество, но Ваша дочь, Арина Михайловна, как принято нынче говорить, строит отношения с карусельщиком Яшкой. Сейчас получил подтверждение из надежных источников.

Царь на троне аж подпрыгнул. Летняя корона немедленно съехала ему на правое ухо.

— Как строит?

Государь знал, что начальник Тайной канцелярии тревожить его по пустякам не стал бы, но что неприятность столь велика, он даже предположить не мог.

— Третий выходной строит, Ваше Величество, — развел ручищами начальник Тайной канцелярии.

— И откуда этот токарь-карусельщик взялся? — Поправляя корону, государь почувствовал, как у него холодеют пальцы. Он резко сжал кулаки и грохнул ими по золотым подлокотникам. — На портянки порву!

— Он просто карусельщик, Ваше Величество, — уточнил боярин, чтобы немного притушить гнев царский. — Не из заводских. В Центральном парке культурного отдыха народ развлекает.

— Этот шоу-бизнес меня с ума сведет! — в не свойственной ему бабьей манере всплеснул руками царь Михаил. Вероятно, оный жест возник потому, что Его Величество заменял любимой дочери в своем лице и рано ушедшую из жизни мать. — Без пригляда сию индустрию ни на минуту оставить нельзя. Куда наш мир катится?

Государь откинулся на спинку трона и, скрестив руки на груди, закинул ногу на ногу. Столь закрытая поза говорила о том, что государь целиком ушел в себя. Возникшая щекотливая ситуация требовала глубокого анализа.

Следуя служебному долгу, начальник Тайной канцелярии сделал небольшой шаг вперед и глубокомысленно доложил:

— Бойкий народ там подбирается, Ваше Величество. Я про наш шоу-бизнес. Отсюда и проблемы.

— Я им самим устрою такие проблемы! — грохнул кулаком по подлокотнику трона государь. — Как введу эту… Как ее?..

Царь Михаил защелкал пальцами, стимулируя память.

— Цензуру, Ваше Величество, — подсказал ему боярин.

— Вот именно! Записывай. Первое: запретить скоморохам исполнение срамных частушек на площадях и прилегающих к ним территориях, сто ежиков им в штаны!

Никодим Иванович достал записную книжицу и карандашик.

— А в подворотнях, Ваше Величество?

— Тоже!

— Трудно уследить, Ваше Величество.

— Расширь штат. Открой курсы повышения квалификации стукачей. Тьфу ты, тайных агентов. И вообще! Я не позволю всяким фиглярам народ звать в неведомые дали. Дали должны быть четко обозначены.

— Полностью и частично согласен, Ваше Величество.

— Что значит частично?

— В целом и однозначно, Ваше Величество.

Царь на секунду замер, потом кивнул головой:

— Да, так лучше.

— Стараемся, Ваше Величество.

— Ладно, стараются они… И каковы масштабы этой стройки? Мы про дочь Нашу, Арину. С креативной прослойкой Мы чуть погодя разберемся. Перво-наперво Нам надобно дочь царскую из грязных лап карусельщика вырвать.

— У царевны и у этого проходимца Яшки конфетно-букетный период на подходе.

— Уточни.

— Искра симпатии между ними уже пробежала и, прошу прощения, в обе стороны. Теперь согласно народной традиции воспылавший страстью юноша должен понравившейся ему девице дарить цветы, конфеты и нетвердые игрушки.

— Что значит нетвердые?

— Это значит безопасные, Ваше Величество. В течение конфетно-букетного периода девица, даже если она неравнодушна к вышеупомянутому юноше, должна быть неподатлива и капризна, а значит, допускается метание подарков в сторону дарящего.

— Это правильно. Девицы в Нашем богоугодном царстве должны быть социально ответственны и спортивны.

Государь являлся большим поклонником физкультуры и различных видов спорта. Чего время от времени требовал и от своих подданных.

— Так вот, Ваше Величество, — расправил могучие плечи боярин, — нужно срочно принимать превентивные меры. Справиться с нарастающей между царевной и Яшкой симпатией государственным органам, даже в моем лице, с каждым днем будет все труднее и труднее.

— Эка завернул. Что предлагаешь?

— Предлагаю царевну пожурить, карусельщика — на плаху.

— Не пойдет, — немного помолчав, коротко бросил царь. — Не пойдет, — повторил он более решительно, чтобы утвердиться в оном своем решении.

Государь, как правило, предпочитал действовать, только взвесив в уме все за и против. Правда, исключения случались у него довольно часто. Но, само собой, не по вине Его Величества.

— Смею проявить непонимание, государь. Дозволяете? — склонил голову боярин.

— Дозволяю. Это Нашему Величеству не дозволено не понимать.

— Это кем же, государь? — насторожился начальник Тайной канцелярии. -Кто посмел?

— Им не дозволено! — Царь Михаил поднял указательный палец к небу. — Им, боярин.

Начальник Тайной канцелярии, пытаясь быстрее понять мысль царскую, посмотрел на потолок.

— Если только разве…

— Вот именно! Эх, Никодим Иванович, нутром чую, что тут надо как-то гибчее, политичнее. — Царь повернул голову в сторону двери. — Фома! … Фома!! Морошка в киселе, где тебя носит?!

Резная дубовая дверь медленно отворилась. Степенно, словно делая великое одолжение, в тронный зал вошел думный дьяк.

— Звали, Ваше Величество? Привет, Никодим Иванович. Ваше Величество, изволю заметить, что на прошлой неделе Вам шнур срочного вызова подле трона повесили. Согласно Вашему приказу. Обратите внимание, он по правую руку от Вас находится. Дергаете его вниз раз-другой и я тут как тут.

— Да? Надо же…

Царь, слегка наклонившись набок, посмотрел через правое плечо на красный витой шнур с пышной кистью на конце.

— Ничего, пригожий…

— Лично выбирал, Ваше Величество.

— Гм, Наше Величество к этой технологичной штуковине еще не привыкло… — Царь выпрямился и осуждающе посмотрел на дьяка. — Вернее, Оное и не обязано такие мелочи помнить. Особенно, когда…

Царь резко замолчал, поняв, что едва не выдал государственную тайну.

— Так звали или не звали меня, Ваше Величество? — с нескрываемым самодовольством переспросил дьяк и покосился на боярина.

— Звали, чтоб тебе в обед ложкой подавиться! — воскликнул в гневе государь. — Ишь рожу скроил! Найди и доставь сюда президента академии всех наук Нашего Величества!

— Всех наук? Лечу стрелой каленой, государь.

Дьяк поклонился, неторопливо развернулся и прогулочным шагом направился к двери. Проводив его сердитым взглядом, царь сплюнул:

— Тьфу! Клоун. Доберусь я до тебя…

Когда государь начинал говорить о себе в первом лице, это означало, что его эмоциональное состояние перешло в зело неустойчивое положение и от него можно ждать крайне оскорбительного для окружающих поведения. Начальник Тайной канцелярии насторожился. Может, он и не был беспредельно умен, но наблюдательности в нем хватало с избытком.

— Родственники у этого карусельщика есть, Никодим Иванович? — как бы между прочим, поинтересовался государь.

— Думаете надавить на Яшку через них? — Боярин хищно прищурился. — Есть, Ваше Величество. Мать преклонных лет. Правда, старуха глуха как пень и любит своего проходимца Яшку прямо-таки без памяти, а посему нужного нам результата мы даже побоями не скоро добьемся.

— Да-а-а, — протяжно вздохнул царь, — мягко говоря, хреново мы еще воспитываем нашу молодежь, хреново, коли она на царскую дочь покусится посмела.

— Прикажете казнить министра просвещения?

— А может заодно и Аринкиного домашнего учителя? — не без сарказма спросил царь Михаил.

— Хорошо бы, Ваше Величество, — закивал головой Никодим Иванович. Он с детства отличался прямотой и простодушием. За что частенько бывал бит детьми боярскими. Но когда он подрос, а подрос он изрядно — три аршина в высоту, два — в ширину, то незамедлительно рассчитался со всеми своими обидчиками. Будучи по характеру незлобив, Никодим Иванович слегка поколотив супостата, подтаскивал его к ближайшей сливной яме и сбрасывал туда под хохот и улюлюканье зевак. С тех пор боярин Кичин и стал в милом его сердцу отечестве воистину уважаемым человеком.

Государь печально улыбнулся.

— Ну, ты и даешь, Никодим Иванович… Чтобы потом в Треклятом государстве в газетках написали, что у нас практикуются массовые казни?

— Они и так пишут, Ваше Величество. Нехай клевещут. У нас для них тоже камень за пазухой имеется.

Несмотря на всю свою природную незлобивость, Никодим Иванович по отношению к врагам Отечества и Его Величества был просто беспощаден.

— Ладно, дай-ка мне этот щекотлтвый вопрос маленько обмозговать, — промолвил государь и устремил глаза долу, поглаживая бороду.

В сопровождении Фомы в тронный зал вошел президент Его Величества академии всех наук Фридрих Карлович фон Махт. Он, как обычно, выглядел несколько мрачновато — черная широкополая шляпа, черный наглухо застегнутый сюртук… Правда, некоторое легкомыслие его образу придавали клетчатые черно-белые панталоны.

Шелковые чулки и туфли с перфорацией у президента академии тоже были черными. Что, собственно, говорило, о его мрачном восприятии мироздания. Мудрецы, конечно, не относятся к окружающей их действительности столь однозначно, но просто неглупые люди частенько позволяют себе иметь подобное мировоззрение.

На длинном носу Фридриха Карловича сидели круглые темные очки, а в правой руке он держал трость с бронзовым набалдашником в виде оскаленной морды волка.

— Приглашаль за мной, Ваше Величество? — склонился президент академии в легком поклоне. Шляпу перед государем он не снял, поскольку за некую секретную услугу, о которой не знал даже начальник Тайной канцелярии, получил недавно сию высокую привилегию.

— Да, Федя, вызывал. Тут у Нашего Величества возник один политический вопрос. Вопрос крайне… — Государь замолк и строго посмотрел на дьяка. — Фома покинь помещение.

— Ваше Величество! — с почти сыновним упреком воскликнул дьяк.

— Брысь, холоп! — указал Фоме пальцем на дверь царь Михаил. — Надоел хуже горькой редьки.

— Я же помочь хочу, Ваше Величество! Одна голова хорошо, а две лучше.

Никодим Иванович пригладил огромной ручищей окладистую бороду.

— Желаешь, друг сердечный, чтобы у тебя и одной головы не было? Помнишь, как при дедушке нашего государя — земля ему пухом, в народе сказка про колобка народилась? Кто был, прости Господи, его прототипом? Дьяк Герасим. Али забыл?