Ах, женщины! Одно платье – и целая новая жизнь!

Обычное сказочное утро!

– Ах, как хочется спать, но надо вставать! Сон, уходи поскорей! – потерев кулачками еще ленивые и тяжелые веки, Адель встряхивает головой, морщит нос и отгоняет руками свой Сон. Превратившись в нежное голубое облачко, Сон взмахивает вверх и улетает в открытое окно.

Занавески дружно смеются и посылают Сну воздушный поцелуй:

– Красавчик! Ты ведь еще вернешься? – звонко кричат они ему вдогонку.

– Непременно, этим же вечером! Ждите меня, я принесу сонные травы и волшебные сновидения!

Адель вскакивает с постели и начинает бодро взбивать перину:

– Кровать-кровать, хватит спать!

Собирай постель скорей,

Полным чудес будет этот день!

Кровать уворачивается, изгибается, шумно скрипит своими старыми пружинами и толстым голосом охает:

– Ах, щекотно, ой-ёёёй! Хватит, ну же, как мне справиться с тобой!

Адель бросает на застеленную Кровать гору Подушек. Они аккуратно горочкой выстраиваются до самого потолка. По комнате летит невесомая ажурная Накидка и тихонько падает на Подушки, нежно целуя каждую. Подушечки сладко причмокивают, потрясывая плечиками, и тоненько затягивают:

– Ура! Ура! Не одни, не одни – мы любимы и мы так нужны!

Адель набрасывает на себя воздушный халатик и, пританцовывая, направляется в кухню:

– Где вы, милые мои, чашечки и блюдца?

Я готова, я вас жду, будем наполняться!

Всю энергию земли выпьем вместе с чаем,

Для хороших добрых дел булочек добавим!

Посуда со звоном и дребезжанием выскакивает из шкафов и ящиков и, покружившись в воздухе, опускается на застеленный Стол. Скатёрка с каждым здоровается, каждому шепчет свое доброе слово на ушко. Стол подбоченивается и басом заводит:

– Новый день! В сборе все!

Еда на столе, Хозяйка во главе.

Значит, всё как всегда –

И быть Чудесам!

Патефон подпрыгивает и взрывной нотой оглашает начало Нового Волшебного Дня.

Сказка о волшебнике Кануне

– Ну вот, смотри же ты, она опять проворонила Новый год! – гномы в цветастых шапках, держась за толстенькие животики и смешно запрокидывая головы назад, дружно смеялись, в очередной раз наблюдая на волшебном экране, как 31 декабря Наталия носилась по дому и ничего не успевала.

– Это ж сколько лет прошло, а она все туда же, хм… – глубокомысленно изрек старший гном и почесал бороду. Он был настоящий мужчина и никак не мог понять, как за 45 лет можно чему-то не научиться, и даже неважно чему, хоть бы и полетам на Луну, но, похоже, Наталия была исключением из правил и так и не научилась встречать новый год как положено за почти половину века.

– Ой, да эти женщины неисправимы! – безапелляционно заявил младший гном и самодовольно глянул на свое отражение в зеркале.

– Тшшш… не пристало тебе такие вердикты выносить. – погрозил ему пальчиком старший гном и кивнул в сторону двери. – Вон скоро Канун придет, он разберется.

– Да когда он еще придет! – скептически процедил младший гном и, засунув руки в карманы, вразвалочку побрел в гостиную. Там уже заканчивали накрывать стол безмолвные феи, и гном потянул носом вкуснющие запахи.

– Придет-придет, и не сомневайся! – вдогонку ему прокричал старший гном и снова погрозил пальцем.

* * *

…Прошло почти две недели. Канун явился незаметно. Он неспешно бродил по дому, поправляя мебель, вытирая пыль или протирая стекла на окнах, а потом вместе со всеми садился за стол, – в общем, вел себя так, как будто всегда тут жил и никогда никуда не отлучался. Братья-гномы не переставали удивляться и друг друга шепотом спрашивали:

– Может, ты видел, когда ОН пришел? – и друг другу же отвечали отрицательным кивком головы.

Спросить же у самого Кануна, когда он тут появился и откуда пришел, смелости ни у кого не хватало. Канун был молчалив и намеков на желание пообщаться не подавал. Да и внешний вид его, мягко говоря, к тесному знакомству не располагал: даже в доме Канун ходил всегда в плотно застегнутом огромном, до земли, тулупе, шапке-ушанке явно не по размеру, из-под которой едва угадывались брови, а глаз и вовсе не было видно, и в громадных валенках, которые чудом не сваливались с его ног.

* * *

Но все резко изменилось 13 января сразу после полудня. С утра гномы дружно расчищали от снега дорожку, ведущую к дому: ожидались гости. А когда к обеду вернулись домой, то безмолвно застыли у порога не веря своим глазам. Канун встретил их сияющей улыбкой во весь рот, который обозначил довольно крепкие жемчужной чистоты зубы, в красном кафтане и широченных серо-бурых шароварах, туфлях с загнутыми носами, расшитых восточными мотивами, и голой, в прямом смысле слова, головой.

– Пожалуйте в хату, милостивые хозяева! Стол накрыт, чарки налиты, самое время отведать и пойти поспать до вечери! – Канун глубоко поклонился, а когда выпрямился, жестом пригласил гномов в трапезную.

Ели гномы молча, быстро, недоуменно переглядываясь между собой. Совсем другое дело Канун – он смачно причмокивал, руками рвал мясо и хлеб на большие куски и отправлял себе в рот и так же смачно все это жевал, нахваливая и напевая себе под нос.

После еды гномов сморил сон. Как они ни пытались сопротивляться, ничего не вышло, и братья дружно повалили в опочивальню. А когда проснулись, картина снова изменилась. Канун уже стоял перед ними в образе седовласого старика, неимоверно высоченного, почти до потолка, в люминесцирующих одеждах, с посохом в одной руке и мешком в другой.

* * *

Волшебный экран снова был включен и на нем снова мелькала фигура Наталии. Только что это с ней? Гномы, разинув рот, замерли. Наталия опять хлопотала по хозяйству, но теперь она не суетилась, как перед новым годом, а плавно кружась, на цыпочках, летала по своему дому и, к чему бы она ни прикасалась, все становилось чистым и воздушным. Дотронулась до штор – засветились огоньками и искристыми снежинками. Наклонилась к кровати – и покрывало легло мягко, нежно, как первый снег на нетронутую землю. Открыла кастрюлю – и полился неземной аромат пряных трав и волшебного вкуса.

– Да как же это? – не выдержал младший гном. Старшие боязливо зашикали и приложили пальцы к губам. А самый старший кивнул головой в сторону Кануна. Тот, казалось, ничего не слышал и никого не видел – он внимательно следил за движениями Наталии на волшебном экране и потихоньку доставал из своего необъятного мешка… а вот что доставал, младший гном никак не мог разобрать, как ни приглядывался.

* * *

И вдруг Канун запел, низким басом, медленно, немного заунывно, словно ветер в зимнюю стужу, подкравшийся к сельским домам и заглядывающий в окна:

– Прими, Наталия, сокровенные подарки от меня! – гном наконец отчетливо увидел, как старик достает серебристый сверток из мешка и бросает его в сторону волшебного экрана. По пути сверток превращается в серебристую струйку волшебной пыли и затягивается экраном внутрь. Потом еще и еще один сверток. А старик продолжает вещать, голос его становится еще более низким и медленным, постепенно превращаясь в настоящее дыхание ветра:

– Прими заботу о муже… любовь к домашнему очагу… страсть к танцам… волшебное перо, чтобы сочинять сказки… свет от свечи, чтобы нести чистоту… огонь от костра, чтобы гореть по жизни…

Далее слова Кануна стали совсем неразборчивыми, но он еще долго продолжал доставать из мешка свои подарки и бросать их Наталии… А женщина по ту сторону экрана продолжала кружиться в танце и с каждой минутой ее лицо становилось все светлее и одухотвореннее…

* * *

Закончилось все так же внезапно, как и началось. Гномы увидели на экране, как пришел Натальин муж, и они вместе сели ужинать при свете свечей. Наталия смотрела на мужа и улыбалась, а он ел приготовленную ею еду и нахваливал. И было что-то такое теплое и волшебное в этой незатейливой семейной сцене, что гномы долго не могли оторвать глаз от экрана.

Когда же экран погас и братья огляделись по сторонам, Кануна уже нигде не было. И только последние серебристые искорки, медленно спадавшие от потолка к земле, напоминали о его недавнем присутствии.

– Всё, теперь до следующего года жди! – потер руки старший гном и почему-то ничуть не расстроился. Хорошо ждать, когда точно знаешь, что ОН придет и будут новые чудеса, новое добро и новая любовь…

Танец Ложки

– Девочки, какая же я счастливая! Иииииии! Она меня заметила! ОНА! Меня! Да я же ей в рот смотрела! Да она для меня… Нет, вы просто не представляете!

Ложка скакала по кухне, вздымая в воздух… нет, конечно, не клубы пыли! Это только фигура речи такая. Да и в хозяйстве у нашей Анечки пыли вы днем с огнем не сыщете. Аккуратистка она потому что. Была и есть. Тут уж ничего не поделаешь. Ложке с этим точно не повезло – даже ради красного словца вздымать было ну совершенно нечего!

Поэтому Ложка мысленно представила, как она вздымает… Ну по логике, что может вздымать в воздух обычная Ложка? Совсем простая. Алюминиевая, вот какая, а не железная там или, даже представить невозможно, серебряная. Та уж точно бы не скакала, а так, плечиком повела, хмыкнула, да и все на этом.

Но алюминиевая Ложка была другая. Она умела ценить. Она всегда трепетно относилась к каждой горсточке будь то крупы или муки, которую зачерпывала, чтобы бросить в кипящую водичку для будущего супа или… мммм! В будущие оладьи! Ах, какой же аромат по всей кухне скоро пойдет! А как заскворчат, зарумянятся на сковородке сладкие домашние оладушки!

Ложка была немногословна. Но внутри нее кипели эмоции. Она не доверяла их никому, кроме своего дневника. Да, Ложка вела дневник! Что вы удивляетесь? Это так несовременно? Ну, простите, а куда еще такой эмоциональной барышне, как простая Ложка, которая не может себе позволить праздные разговоры на лавочке у подъезда, да, впрочем, и по Интернету тоже не может позволить, – так куда же ей девать все свои эмоции? Вопрос риторический. И поэтому Ложка вела дневник.

И если бы вы смогли заглянуть в этот дневник – это, конечно же, неэтично и делать такое никому не разрешается, – но все-таки, если бы с помощью вашего воображения вы вдруг смогли туда заглянуть, как думаете, что бы вы там прочитали?!

«Сегодня Анечка взяла меня не правой рукой, а левой. Представляете?! Я прямо затрепетала. Это было так неожиданно, так непредсказуемо. Я вся изошлась, пока рассуждала, почему она так поступила? Что же такое могло произойти в наших отношениях, что она так резко изменила курс? И значит ли это, что так будет и дальше? А может, мне не стоит волноваться и это был всего один раз? А завтра все вернется на свои места и все будет по-старому?»

«Только что Анечка долго-долго вертела меня в руках. Ах, бедная моя голова! Она так закружилась, так закружилась… Нет, эти чувства разорвут мне сердце! Как же я понимаю всех этих поэтов. Да разве же можно без стихов перенести это сногсшибательное головокружение? Может, и мне пора? Стихи? А может, любовную прозу? Интересно, получилась ли бы у меня любовная проза. Хм… Надо взвесить. Надо составить творческий план на следующий год».

И последняя запись…

«Она выбрала меня в Игре «Загадай желание»! Я теряю разум! Это невозможно! Кого? Меня! Простую алюминиевую ложку! Которая уже достаточно стара, чтобы вынести такое счастье. Края которой уже истерлись от многомиллионного трения о миски и кастрюльки. Значит ли это, что я уже достигла совершенства? Или мне нужно остерегаться гордыни и самодовольства? Ах, невероятное искушение для моего смирения…»

Вы улыбаетесь, Читатель?! Я и сама улыбаюсь. Потому что после последней записи Ложка не выдержала. Она больше не могла уже хранить свое многолетнее молчание, и строгую чопорную походку и осанку тоже не могла больше сохранять.

Ложка пустилась в пляс. И я это видела своими собственными глазами. И это было так невероятно красиво! Завораживающе. Зажигательно. Жизнеутверждающе! И мы все сперва смеялись, а потом пустили слезу. Мы ведь девочки, и мы все такие чувствительные.

А Ложка… Она просто расцвела. Она помолодела на много-много лет. Будто и не было этих миллионов трений, стучаний по дну железной и алюминиевой посуды. Будто не было страданий. Не было мучительных минут и часов ожидания.

Она танцевала. И ее глаза становились все более лучистыми, а движения – все более воздушными и грациозными. И она во всех нас вселила веру в Любовь!

Сегодня вечером перед сном я закрою глаза и буду пересматривать этот танец Ложки. Пусть новый год начнется танцем!

Сказка о том, как Дуб влюбился

– Тсс! Тише вы, тише! Ишь, как сороки, разболтались! – Дуб погрозил молоденьким березкам указательным пальцем, которым ему служил старенький и уже без листьев сучок.

Но девчонки еще громче рассмеялись и, склонив друг к дружке головы, о чем-то таинственно зашептались.

– Нет, вы только посмотрите! Я им говорю, а они совсем меня не слушают, – обиженно тряхнул головой старик Дуб. Темно-зеленые листья-волоски на минуту всполошились, зашелестели и снова неподвижно повисли под тяжестью своих лет.

– Вот так всегда, – вздохнул Дуб. – Молодым все внимание, а мне, старому, хоть бы один случайный взгляд достался…

– О чем это он? – громко спросила самая юная березка Тося. Стоявшие рядом сестры залились смехом.

– Точно, она же новенькая и совсем ничего не знает!

– Надо ей рассказать!

– Ага, старик наш Дуб совсем того…

– В его-то возрасте! Недаром говорят: седина в бороду, бес в ребро.

– Да что ж такое-то? Объясните толком! – звонким голосом перекрикнула всех Тося.

– Да влюбился старик наш, влюбился… – ответила ей не очень молодая осина Сильва.

– И что с того? – качнула плечами Тоська. – Я бы тоже влюбилась! В какого-нибудь красавца ясеня или вообще… В кипариса!

Тося зажмурилась, закачалась из стороны в сторону и даже стала легонько тонкими пальчиками-веточками выстукивать в воздухе какую-то мелодию.

– Ой, где мы, а где кипарис? – съязвила соседка слева Рябина. Она была толстая, в веснушках и с ужасно задиристым характером.

– Так Дуб же не в сестру нашу влюбился, а в человека! – уточнила Сильва.

– В человека? – Тоська даже рот раскрыла от удивления.

– Да, в девушку во-о-он из того подъезда, – осина показала на ближайший к Дубу дом.

– Она в это время обычно выходит на работу. Вот старик и волнуется! – снова, хихикая, загомонили березки.

Просигналил домофон, и из подъезда, к которому были прикованы десятки зеленых глаз, вышла молоденькая девушка. Впрочем, слово «вышла» – это не про нее. Она… проявилась! Грациозно выплыла из материального строения и нематериально растворилась в бушующей красоте весеннего утра.

Все, к чему она прикасалась своим удивленным и восхищенным взглядом, расцветало и наполнялось живительной силой.

А когда взгляд достиг и Тосиной макушки, та вдруг почувствовала невероятную сладость и распушила, растрепала листочки, подставляя их ласковому прикосновению исходившего от девушки восхищения.

Раздался щелчок. Тося вздрогнула и с недоумением уставилась на странную черную коробку.

– Что это было?

– Да это фотоаппарат, не бойся! – буднично махнула рукой осина. – Она им все снимает. Ну, собирает в этот ящик моменты жизни.

«Она волшебница!» – восхитилась молча Тося, а вслух обратилась к сестрам:

– А про какое внимание говорил Дуб?

– Да девушка эта… как же это ее зовут? Ах, Юля-Юлия! Так вот она всегда, проходя мимо нас, голову поднимет и радостно нам всем улыбнется. А на старика вообще никогда не смотрит.

Березки в который раз дружно расхохотались.

Тося недоуменно пожала плечами и тихонько в сторону бросила:

– Глупые они какие-то! Вроде намного старше меня, а в любви совсем ничего не понимают.

Березки стали толкать друг дружку под локотки:

– Смотрите, смотрите! Ой, он сейчас в обморок от чувств упадет!

Тося развернулась и глянула на старика Дуба.

Тот замер и, почти не дыша, смотрел на Юлю, которая как раз проходила под его вековыми ветвями.

Время остановилось. Юлия медленно плыла. Старик, не мигая, провожал взглядом непослушные кудряшки и широко раскрытые, удивленные глаза. Стариковское зрение уже притупилось, но сердце Дуба было по-прежнему большим и могучим, способным на самую сильную и пламенную любовь.

Юлины глаза смотрели не на него. Они были устремлены куда-то вдаль, где расстилался широкий горизонт и бескрайние возможности необъятного мира. И он позволил себе тихонечко – она ведь, конечно, ничего не заметит! – прикоснуться шершавой ладонью к развевавшимся от свежего ветра волосам.

– Пусть бы она почувствовала! Хоть разок! – тихонько взмолилась в сторонке Тося и воздела вверх тоненькие ручки. Ее нежное березовое сердце разрывалось от сочувствия старику.

И внезапно… Юлия вдруг остановилась. Удивленно покрутила головой по сторонам. Пожала мягкими плечиками. Сняла с плеча фотоаппарат и поставила его на скамейку. И вдруг высоко подняла голову и, слегка прищурившись, стала вглядываться в гущу листвы. А потом радостно засмеялась, схватила фотоаппарат и стала кадр за кадром щелкать великолепный старый Дуб, который почему-то до сих пор не замечала.

Никто не увидел, как из маленьких стариковских глаз выкатились две прозрачные слезы. Как тонкие морщинистые губы дрогнули в бесконечно счастливой улыбке. И как все стариковское тело задрожало от счастья, которого он уже давно перестал ждать.

Но Тося увидела. И пообещала себе запомнить этот миг навсегда. И приняла решение посвятить свою жизнь всем фотографам мира.

Ведь они настоящие волшебники. Они умеют останавливать время и запечатлевать Любовь.

Красотка

Уже не первый раз Пиджак подглядывал за девочками из соседней секции. Все эти строгие и цветастые жакеты, блузы, блейзеры и безрукавки будили в нем странные чувства.

– Как бы я хотел висеть вооон там, рядом с этой прекрасной розовой с рюшечками красоткой!

Пиджак сглотнул. Когда он видел розовощекую, цветущую, кровь с молоком, атласную блузку, у него всегда случалось временное помутнение разума, и он ни о чем больше не мог думать, кроме как дотронуться до ее верхней, в тон ткани розовой пуговке с золотистым ободком.

– О, смотрите, вот этот пиджак точно подойдет! Давайте-ка примерим.

Пиджак очнулся. Его так быстро взяли за плечики и понесли в примерочную, что он даже мысленно не успел попрощаться со своей красоткой.

Размер пришелся в пору. Пиджак отнесли на кассу, завернули в красивую, пахнущую дорогим парфюмом бумагу и куда-то положили. «Наверное, в сумку. Отнесут в новый дом, – обреченно вздохнул Пиджак. – Больше я ее не увижу».

Если бы он умел плакать, то сейчас наверняка бы это сделал. По телевизору, который висел как раз напротив его секции, часто показывали мелодрамы, и Пиджак мог часами, не уставая, наблюдать, как герои на экране плачут, смеются, кричат, рыдают, бьют друг друга кулаками, потом бурно мирятся и отправляются спать.

Он представлял свою розовую красотку! Миллион раз в своем воображении он брал ее под руку – и заметьте, элегантно брал! он мысленно отточил каждое свое движение до совершенства, – учтиво склонял перед ней голову:

– Позвольте, мадам! – и медленно вел к широкой лестнице, покрытой ковром.

Красотка жеманилась, делала губы бантиком, закатывала глаза. Со стороны это выглядело не ахти как презентабельно, чопорные дамы высокомерно кривились: «Фи, это пошло!» – но Пиджак летел. Парил! Ему ничего больше не было нужно. Это был предел его мечтаний, и плевал он на этот этикет и манеры.

Чувствовать ее руку в своей руке, ощущать горячую пульсирующую плоть, наслаждаться терпким запахом незнакомых, но таких желанных духов – не это ли высшее блаженство для мужчины, обреченного на одиночество?

Бумага зашелестела. «Прибыли», – снова вздохнул Пиджак.

– Вить, повесь его в гардеробной, не ровен час, помнется, а заказывать утюжку на дом нет времени!

Женский голос затихал за дверью. Над головой неприятно звякнул металл. Дверь захлопнулась. Пиджак снова погрузился в темноту.

«Зачем я живу? Неужели лишь для того, чтобы в час N вывести на сцену этого пузатого мужика, чтобы ему минуту громко похлопали в ладоши и потом снова забыли, переключившись на себя?»

Пиджак постарался уснуть. Он не знал, кто находится рядом с ним, по левую и по правую руку, и от этого было вдвойне неуютно.

Как ни странно, уснул все же быстро. За стеной тикали старинные часы, и их звон напоминал ему дом детства. Тогда еще они жили дружной семьей: мама, папа, пару братьев и сестренка Адель. Она звонко смеялась, и ее смех сливался со звоном часов. Пиджак мог бесконечно слушать, как она смеется.

«Красотка… Как ты там сейчас? Одна, без меня…»

Пиджак вдруг словил себя на мысли: так вот кого она мне напоминает! Сестру! Прекрасную Адель.

Часы пробили шесть раз.

– Утро или вечер?

Дверь гардеробной широко распахнулась. Женская рука схватила плечики с Пиджаком.

– Вить, ну давай уже иди, опоздаем.

Пиджак не отрывая глаз смотрел на хозяйку. В горле перехватило. На ней была одета та самая розовощекая блуза. Его Красотка!

Она удивленно смотрела на него.

– Вот так встреча! – с придыханием шепнул Пиджак. Сердце колотилось.

Она улыбнулась и подмигнула.

«Мечты сбываются, – невнятно зашептал он сам себе. – Но порой совсем не так, как мы того ждем».

И воображение унесло его на светский бал, где они вдвоем – он, Пиджак, и его розовощекая Красотка – танцуют невероятно красивое танго любви.

Как Цыпочка хотела летать научиться

Маленький цыпленок Цыпочка стояла у окошка и с грустью смотрела на небо, по которому пролетала стая диких птиц.

– Мамочка, а почему у меня крылышки есть, а летать я не могу? – спросила Цыпочка у своей мамы, суетившейся у печки пестрой курицы Рябухи.

– Вот еще чего выдумала! – рассмеялась хохлатка, ловко маневрируя между горшками в печи и кастрюлями на плите. – Ты ж еще совсем малютка. Одно название – крылья. А ни пера, ни силы не имеют. Вот подрастешь чуток – и полетишь! А как же, конечно полетишь! – и курица снова вернулась к своему хозяйству. Дело нешуточное, надо было накормить целых 20 ртов. Да еще и Петух скоро обещал пожаловать. А ему поди не угоди – ох, раскричится-раскукарекается, шуму наделает, всем настроение испортит.

Цыпочка замолчала и приготовилась ждать. Она ждала целую неделю, длинную-предлинную неделю! Каждый день просыпалась и бегом к зеркалу – смотреть, не изменились ли ее крылышки. И крылышки действительно менялись: с каждым днем на них появлялось все больше перышек, и через неделю Цыпочка с горделивым самодовольством рассматривала в зеркале вполне приличные, почти как у мамы, крылья.

Но очередная прогулка на свежем воздухе ее разочаровала: взлететь Цыпочке так и не удалось. С обидой она прибежала к Рябухе и гневно прокричала:

– Ты же обещала, что я взлечу, как только перья отрастут!

Мама приобняла свою разгневанную дочурку и ласково прошептала:

– Ну так для полета не только ж крылья нужны! А смотри, у тебя и спинка, и ножки голенькие. Еще подождать надо, дорогая!

Цыпочка все еще дулась, но в душе она почти уже оттаяла. Снова побрела к окошку и снова приготовилась ждать. Прошло еще две недели. Теперь в зеркале Цыпочка видела вполне взрослую оформившуюся курицу, со всеми необходимыми, по ее мнению, для полета деталями. Крепкие, покрытые жесткими перьями крылья. Спина и ноги тоже уже не светились голой кожей, а имели надежное оперение. В глазах появилось что-то серьезное и решительное, а былое лихачество полностью ушло.

«Теперь я точно готова!» – подумала про себя Цыпочка и отправилась на взлетную полосу. Так она называла задний двор, на котором можно было со всей силы разбежаться, не рискуя удариться о ведра или бочки.

Но полета не получилось и в этот раз. Ножки Цыпочки буквально на пару секунд оторвались от земли, но как ни махала крыльями молодая курица, подняться в воздух ей так и не удалось.

Горько плача, Цыпочка вернулась в дом. Мама все сразу поняла без слов. Она, как и раньше, обняла повзрослевшую дочь и долго-долго гладила ее по топорщившимся на голове перышкам.

И только когда рыдания немного утихли, мама Рябуха тихо проговорила:

– Понимаешь, Цыпочка, не все птицы могут летать… Хоть у них и есть крылья!

– Но как же ты можешь так жить, зная, что никогда не полетишь, мама! —закричала Цыпочка, вырвавшись из маминых объятий.

Мама ласково взглянула на дочку и кротко улыбнулась:

– А ведь я всё-таки летала, доченька! – глаза у Рябухи засветились и словно тысячи лучиков полились из них.

– Как это? – опешила Цыпочка.