Попаданка на троне: Врагов люблю, мужа перевоспитаю

Глава 1. Королева, которую уже приговорили

Я проснулась от металлического вкуса во рту и звука ключа, который кто-то снаружи неторопливо повернул в замке.

Последнее обстоятельство тревожило сильнее первого. Металл можно было объяснить прикушенной щекой, лекарством или особенно неудачным кофе, а вот запертая снаружи дверь плохо сочеталась с любым приличным медицинским учреждением. Впрочем, кровать подо мной тоже не напоминала больничную: над головой колыхался полог цвета старого вина, на вышитых серебром птицах дрожал свет десятков свечей, а простыня была такой гладкой, что за нее наверняка отвечал отдельный человек с тяжелой судьбой.

Я попыталась приподняться и сразу пожалела об инициативе. Комната накренилась, висок пронзило болью, а под ребрами поднялась тошнота. Пришлось вцепиться пальцами в покрывало и медленно вдохнуть, пока стены не вернулись на положенные места.

Дверь распахнулась, и первым вошел мужчина в темной военной форме, за ним – женщина с мечом на поясе и двое стражников. Никто не бросился проверять мой пульс, не позвал врача и даже не выразил умеренной радости по поводу моего возвращения к сознательной жизни. Мужчина остановился у кровати, окинул меня внимательным взглядом и произнес:

– Вы выбрали удобный момент, чтобы открыть глаза, Севрина. У ворот уже ждут представители Палаты закона, а я устал отвечать, что обвиняемая пока не в состоянии услышать обвинение.

У него был низкий спокойный голос человека, которому не требовалось повышать громкость, чтобы окружающие перестали дышать. Темные волосы были зачесаны назад, у правого виска выделялась серебряная прядь, а лицо выглядело слишком собранным для мужчины, пришедшего проведать больную женщину. Он смотрел не на меня, а словно на закрытую дверь, за которой однажды уже обнаружил врага.

Я облизнула пересохшие губы и почувствовала тот же горький металл.

– Севрина? – спросила я, потому что из всех доступных вопросов этот хотя бы не требовал знания местной политической системы.

Женщина у двери едва заметно перенесла вес на другую ногу. Мужчина не изменился в лице, но его правая рука легла на край черной перчатки.

– Потеря памяти была бы удобной защитой, – сказал он. – Она не отменит вашу подпись, печать и показания курьера. Прежде чем вы продолжите представление, советую выбрать версию, способную пережить первый перекрестный вопрос.

Я посмотрела на незнакомые лица, на мечи, на свечи, которые не чадили, хотя их было достаточно для небольшого пожара, и попыталась восстановить последнюю нормальную минуту своей жизни.

Я вспомнила переговорную на двадцать третьем этаже, таблицу с долгами компании и красную строку в отчете, которую финансовый директор четыре месяца называл временным отклонением. В памяти прозвучал мой собственный голос: «Временным бывает дождь, а у вас уже климат». Потом пришли боль в груди, опрокинутый стакан и чья-то рука, не успевшая меня удержать, а дальше не было ничего.

Если это был сон, мое подсознание внезапно получило бюджет на декорации и наняло очень убедительного мужчину на роль личной угрозы.

– Я пока не выбрала даже версию того, где нахожусь, – ответила я. – Поэтому начнем с простого. Как вас зовут?

Один из стражников шумно втянул воздух. Женщина с мечом повернула к нему голову, и он немедленно вспомнил, что умеет молчать.

Мужчина подошел ближе. В темно-синих глазах не было ни растерянности, ни жалости, только внимательная, почти холодная ярость.

– Кассиан Рейв, законный король Дорвена, которого вы лишили возможности вернуть страну, первый защитник Лиарена и ваш супруг. Одиннадцать месяцев брака оказались достаточным сроком, чтобы вы забыли мое имя, но не слишком коротким, чтобы заказать мое убийство.

Три титула и один брак не обещали спокойного утра.

– Хорошо, – произнесла я, осторожно садясь выше и опираясь на подушки. – Теперь я знаю, кто вы. Где мы находимся и почему дверь заперта?

– В ваших покоях Королевского дворца Астора. Дверь заперта, потому что три дня назад мой человек перехватил приказ командиру западных ворот. Согласно этому приказу сегодня после третьего колокола моя охрана должна была быть отозвана, а я – погибнуть при попытке сопротивления аресту.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист и положил на покрывало передо мной. Бумага была плотной, желтоватой, внизу темнел оттиск перстня. Строки состояли из знаков, которых я никогда не учила, и все же смысл сложился в голове без усилия. Я прочитала приказ дважды, надеясь, что при втором прочтении он превратится в меню или счет за шторы, однако содержание осталось прежним.

– Подпись моя? – спросила я.

– Вы хотите услышать, насколько хорошо ее подделали?

– Я хочу узнать, видели ли вы, как я ставила ее на этот документ.

Кассиан задержал на мне взгляд, словно вопрос оказался не тем камнем, о который он собирался разбить мою защиту.

– Приказ передал королевский курьер. На нем ваша личная печать, подпись совпадает с десятками указов, а командир ворот признает, что получил устное предупреждение от хранителя печатей.

– Курьер жив?

– Жив и находится под охраной Рады.

– Кто вскрывал письмо до вас, где его держали последние три дня и у кого был доступ к печати?

– Вы решили расследовать собственный приказ?

– Я решила не соглашаться на казнь по документу, цепочку передачи которого никто еще не описал. Ненависть к подозреваемой может быть искренней, но доказательством от этого не становится.

Женщина у двери впервые посмотрела на меня прямо. У нее было сухое загорелое лицо, короткие темные волосы и выражение человека, который предпочитал ясную опасность красивым словам.

Кассиан взял приказ, но не спрятал.

– Вы всегда умели превращать очевидное в спор о формулировках, – сказал он. – На этот раз спор будет публичным. Через двадцать дней соберется Великое собрание трех палат. До тех пор вы остаетесь регентшей, поскольку закон не позволяет снять вас одним моим решением. После собрания у Лиарена появится новый защитник, а у вас – приговор.

Слово «регентша» легло рядом со словом «супруга», и общая картина стала не яснее, а дороже. Роскошные покои, охрана, личная печать, обвинение в государственной измене. В обычной работе мне хотя бы присылали отчетность заранее.

– Регентшей при ком?

На этот раз женщина с мечом не просто напряглась. Ее ладонь медленно опустилась на рукоять меча.

Кассиан медленно снял с правой руки черную перчатку. На безымянном пальце блеснуло темное кольцо без камня, а по тыльной стороне ладони тянулись тонкие серебристые линии, похожие на старые следы ожога.

– При вашем сыне, – ответил он. – Лиану восемь лет. Он является королем Лиарена с момента смерти Орена, а вы два года управляете страной от его имени. Даже для вас попытка забыть ребенка была бы слишком изящной жестокостью.

У меня есть сын.

Эта мысль не поместилась внутри меня сразу. Она ударилась о страх, о чужое имя и о воспоминание, где я падала рядом с переговорным столом, а потом вернулась уже не мыслью, а тяжестью под грудной костью.

Я не знала этого мальчика, не помнила его рождения, голоса, привычек и того, почему при упоминании матери женщина у двери взялась за меч. Но где-то во дворце находился восьмилетний ребенок, чья мать лежала перед незнакомцами и не могла вспомнить его лица.

– Он в безопасности? – спросила я.

Кассиан не ответил сразу. Снятая перчатка осталась в его руке, пальцы сжались на коже.

– Сейчас – да. Рядом с ним моя охрана и капитан Рада Келл, которую вы видите у двери. Если ваш следующий вопрос касается того, можете ли вы использовать мальчика для давления на собрание, ответ будет отрицательным.

– Мой следующий вопрос касался того, знает ли он, что я очнулась.

Рада приподняла подбородок, но с рукояти меча руку убрала.

– Пока нет, – сказала она. – Король спал, когда лекарь сообщил о перемене.

Ее голос был негромким и деловым. Она называла восьмилетнего мальчика королем не ради церемонии, а словно напоминала каждому в комнате, кому именно служит.

Я снова посмотрела на Кассиана и спросила:

– Вы сказали, что я два года управляю страной. Что сейчас происходит, кроме подготовки моего суда?

– Вы хотите полный перечень?

– Начните с того, из-за чего люди могут умереть раньше, чем соберутся ваши палаты.

В его глазах мелькнуло что-то новое – не доверие, конечно, а скорее раздражение человека, который обнаружил, что привычный противник переставил мебель в комнате и теперь приходится смотреть под ноги.

– В казне почти нет свободного серебра, – произнес он. – Городские зерновые запасы сокращаются, речные торговцы отказываются давать новый кредит, а гарнизону задержали жалованье. На северной границе замечены люди Эдмара. Министры обвиняют друг друга, но все счета подписаны вами.

– Когда вы узнали о казне?

– Вчера. Вы не допускали меня к финансовым книгам.

– А теперь все прежние запреты Севрины перестали для вас действовать?

– Теперь ваши запреты не имеют для меня прежнего значения.

– Прекрасно. Значит, хотя бы одна проблема решилась сама.

Рада опустила взгляд, скрывая реакцию. Кассиан не улыбнулся, но его внимание стало еще тяжелее.

– Вы воспринимаете это как шутку?

– Нет. Я воспринимаю это как кризис с четырьмя направлениями: деньги, продовольствие, армия и легитимность власти. Мое обвинение относится к последнему, но голод не станет ждать окончания суда. Мне нужны книги казначейства, остатки зерна, список обязательств на ближайшие тридцать дней, перечень людей с доступом к печати и копии всех приказов, которые якобы подписала я за последние два месяца.

– Вы по-прежнему считаете, что можете отдавать распоряжения.

– Я по-прежнему, по вашим словам, регентша. Вы можете держать меня под охраной, но либо полномочия у меня есть, либо ваш закон – декоративная вышивка на очень дорогой подушке. Определитесь, что именно действует до собрания.

Он посмотрел на подушку за моей спиной, и на мгновение я почти увидела, как этот человек оценивает возможность признать ее частью государственного устройства. Потом Кассиан положил приказ на столик у кровати и сел в кресло напротив. Не рядом и не на краю постели, а так, чтобы между нами сохранялось расстояние переговоров.

– Вы обещали мне войска и поддержку Лиарена, – сказал он уже тише. – Получили мой союзный отряд, доступ к северным дорогам и право называться супругой короля Дорвена. Через два месяца вы приказали сменить мою охрану на свою и закрыли мне выезд из столицы. Затем мои люди попали в засаду по маршруту, который знали лишь несколько человек, включая вас и канцлера. Двадцать семь человек погибли. Теперь я держу приказ о собственном убийстве и слышу, как вы требуете доступ к той же печати.

За документами проступил человек, которого не просто отстранили от власти, а заставили ждать следующего удара в чужом дворце. Его спокойствие оказалось не отсутствием чувств, а способом не позволить им принимать решения.

Я могла повторить, что ничего не помню. Это было правдой и звучало хуже любой лжи.

– На вашем месте я тоже не дала бы мне печать без контроля, – сказала я. – Но если вы хотите узнать, кто отправил ваших людей в засаду, вам придется проверить больше одной удобной версии.

Кассиан провел большим пальцем по краю кольца, прежде чем ответить:

– Удобной? Я потерял трон, армию и людей, которых знал с детства. Называть мою версию удобной – смелый выбор даже для вас.

– Удобство версии не связано с ценой потери. Удобная версия объясняет все одним виновником и избавляет от проверки остальных. Вы уже решили, что виновата я, поэтому любой новый документ становится подтверждением. Если завтра найдется приказ утопить столицу, вы сначала посмотрите на подпись или спросите, откуда у курьера сухие сапоги?

Рада перевела взгляд на Кассиана. Он не ответил резко, хотя имел для этого и положение, и вооруженных свидетелей.

– Что вы предлагаете?

– Протокол взаимного недоверия.

– Звучит как единственная супружеская традиция, которую вы действительно соблюдали.

– Гхм... Значит, хотя бы не придется учиться с нуля.

Его пальцы перестали двигаться по кольцу. Эта пауза была опаснее гнева, но я уже слишком далеко зашла, чтобы притворяться кроткой женщиной с потерей памяти.

– Объясните, – потребовал он.

– До собрания ни один военный приказ не выходит от моего имени без вашей подписи и подписи капитана Рады. То же касается продажи земли, новых займов и перемещения зерна из городских хранилищ. Но ограничение действует в обе стороны: вы не используете мое состояние, чтобы единолично выводить войска, менять охрану Лиана или изымать документы. Каждый указ копируется в двух книгах. Одну хранит Рада, вторую – назначенный палатами писец, который не подчиняется ни вам, ни мне.

– Вы предлагаете мне ограничить власть, которой я получил достаточно лишь после вашего падения.

– Я предлагаю вам доказать, что вы хотите расследования, а не удобного переворота. Взамен я не покидаю дворец, не остаюсь наедине с Лианом, являюсь на Великое собрание и передаю вам все найденные сведения о Дорвене. Если выяснится, что приказ об убийстве настоящий и я отдала его в здравом уме, я не стану прятаться за титулом.

Последняя фраза далась мне заметно тяжелее остальных. Я не знала, кем была Севрина, но уже понимала, что ее поступки не исчезнут только потому, что в теле проснулась другая женщина. Для людей за дверью лицо, подпись и власть остались прежними. Значит, вместе с шелком и короной мне достался счет, составленный до моего появления.

Кассиан поднялся. Слабость снова накрыла меня, по краям зрения поползла темнота, но я удержала спину прямой. На переговорах нельзя было падать в обморок до согласования полномочий: потом коллеги обязательно трактовали это в свою пользу.

– Вы не продержитесь двадцать дней, если будете так сидеть, – сказал он.

– Тогда у вас появится юридически интересный вопрос о суде над покойной. Предпочитаю избавить всех от лишней переписки.

– Вы говорите иначе.

– Возможно, я все-таки ударилась головой и стала разумнее.

– Лекарь не нашел следов удара.

– Тогда у нас остается чудо, яд или крайне запоздалое взросление. Я бы не ставила деньги на последнее, пока мы не увидели казну.

Он смотрел на меня долго, без попытки угадать шутку, затем надел перчатку, подошел к двери и обратился к Раде:

– Пригласите хранителя протоколов и лекаря. Условия нужно записать до того, как регентша снова потеряет сознание или передумает.

– Я не передумаю.

Кассиан обернулся и задержался в дверях.

– Прежняя Севрина считала изменение решения проявлением власти. Пока я не пойму, кто говорит со мной сейчас, обещания не имеют веса.

В его словах не было мистического подозрения, только усталое признание: женщина на кровати не совпадала с той, которую он знал. Я не стала помогать ему сложить правильный ответ. Сначала требовалось понять его самой.

Через несколько минут в комнату вошли худощавый молодой лекарь с кожаной сумкой, седая женщина в сером платье и сухопарый писец, прижимавший к груди дощечку с листами. Лекарь назвался Ивеном Сааром, проверил мой пульс, осмотрел глаза и потребовал лечь. Я согласилась на половину требования: вести государственные переговоры лежа было унизительно, а терять сознание сидя – непрофессионально.

Седая женщина представилась Мирой Элс, старшей распорядительницей дворца. Она подала воду, но чашу держала так, чтобы я не смогла незаметно что-нибудь в нее добавить. У Севрины, судя по всему, были отношения с людьми, после которых даже помощь требовала техники безопасности.

Писец записал условия. Кассиан уточнил каждую формулировку, исключил возможность тайного устного приказа и потребовал, чтобы встречи с Лианом проходили в присутствии Рады или Миры. Я добавила право знакомиться с оригиналами документов и запрет выносить их из архива без записи. Когда текст был готов, Кассиан подписал оба экземпляра и вернул перо писцу.

– До Великого собрания двадцать дней, – сказал он. – Не считайте договор доверием.

– Доверие без проверки обычно продают люди, которым нужна подпись до конца дня. Меня устраивает договор.

Он ушел вместе с Радой и стражниками. Замок снова щелкнул, однако теперь ключ оставался у Миры. Маленькое изменение, которое в другой жизни я внесла бы в протокол как промежуточный результат.

Ивен заставил меня выпить горький настой и добился обещания не вставать хотя бы четверть часа. Я выдержала десять минут, после чего спросила Миру, где находится зеркало. Она молча указала на высокую серебряную раму между окнами.

Я посмотрела туда и сначала решила, что в комнате появилась еще одна женщина.

Она сидела на кровати в белой сорочке и темном халате, держа чашу обеими руками. Темно-рыжие волосы спутались на плечах, кожа была бледной, серо-зеленые глаза казались огромными на осунувшемся лице. У левого виска виднелся тонкий светлый шрам. Женщина подняла руку, и отражение повторило движение.

Мне было тридцать пять, а отражению – не больше двадцати семи.

– Это... я? – спросила я, хотя женщина в зеркале уже повторила движение моих губ.

Я коснулась незнакомой скулы и попыталась найти хотя бы одну собственную черту. Не нашла. Даже ногти были другими – длинными, отполированными и совершенно бесполезными для человека, привыкшего вскрывать упаковки ключами.

– Это лицо королевы Севрины Арден, – сказала Мира, заметив мой вопрос раньше, чем я его задала. – За ночь оно не изменилось.

– А все остальное, по вашему мнению, изменилось?

Она подошла к окну и поправила портьеру, чтобы свет падал ровнее.

– За последние два года при дворе изменилось достаточно многое. Я давно перестала считать перемены невозможными.

Это еще не было доверием, но уже не выглядело доносом. Я отвернулась от зеркала, за которым не осталось ни моего лица, ни моей прежней жизни.

– Расскажите только то, без чего я сегодня не проживу. Кто такая Севрина, кем был Орен и почему мой сын боится даже упоминания обо мне?

– Вы дочь покойного герцога Ардена. В восемнадцать лет вышли замуж за короля Орена, в девятнадцать родили Лиана. Два года назад король умер после пограничного ранения. С тех пор вы правите как регентша. Кассиан стал вашим вторым мужем одиннадцать месяцев назад.

– Я любила Орена?

– Вы не обсуждали любовь со слугами.

– Удобный придворный ответ, особенно для человека, который хочет дожить до ужина.

– Он позволил мне дожить до сорока четырех лет.

Уголок ее рта едва заметно дрогнул. Мира умела шутить, просто предпочитала делать это там, где шутка оставляла ей путь к отступлению.

– А Лиан?

Она подала мне темно-зеленый халат и только после этого ответила:

– Маленький король привык заранее выяснять, чего от него хотят взрослые. Тогда ему легче выбрать правильное лицо.

Эта фраза сказала о Севрине больше, чем список обвинений.

– Я хочу его увидеть. Пусть придет, только если согласится. Вы или Рада останетесь в комнате, дверь будет открыта. Я не стану касаться его без разрешения и не потребую, чтобы он назвал меня матерью.

Мира внимательно посмотрела на меня, словно проверяя не слова, а то, выдержу ли я их последствия.

– Вы заранее знаете, чего он не захочет?

– Нет. Я заранее знаю, чего не должна требовать.

Перед тем как выйти, Мира остановилась у порога и добавила:

– Лиан не любит, когда взрослые обещают навсегда. Лучше назовите срок, который способны выдержать.

Когда дверь закрылась, я позволила себе опустить голову. За окном тянулись крыши незнакомого города, высокие башни и река, блестевшая между каменными домами. Все было настоящим настолько, насколько настоящей была боль в виске и чужая кожа под моими пальцами.

Я больше не находилась в своей жизни.

Паника пришла тихо, не криком, а желанием закрыть глаза и ждать, пока кто-нибудь компетентный объяснит происходящее. Проблема состояла в том, что в моей практике компетентного человека обычно приглашали после того, как остальные успевали потратить деньги, поссориться и спрятать документы. Теперь меня пригласили без согласия и, судя по словам Кассиана, немного поздновато.

Я досчитала до восьми, как учила клиентов, которые ненавидели дыхательные упражнения, но соглашались на них ради приличия. Сердце успокоилось не полностью, зато стало ясно: сегодня требовалось пережить встречу с ребенком, увидеть казну и не позволить никому воспользоваться моей растерянностью. Ответ на вопрос, кем я стала, мог подождать хотя бы до ужина.

Лиан пришел через полчаса и остановился у открытой двери между Радой и Мирой, держа перед собой деревянный кораблик. Светлые волосы были аккуратно расчесаны, темно-синий камзол застегнут до горла, а серьезность на детском лице выглядела не врожденной, а выученной. Он поклонился так низко, будто я могла поставить ему оценку за точность.

– Вы хотели меня видеть, госпожа регентша.

Он не назвал меня ни мамой, ни даже Вашим Величеством.

– Хотела, – ответила я. – Но ты можешь остаться у двери или уйти, если не желаешь разговаривать. Я попросила, а не приказала.

Лиан посмотрел на Раду. Та не кивнула и не подсказала, оставляя решение ему. После короткой паузы мальчик вошел, но выбрал кресло ближе всего к выходу. Кораблик он поставил на колени, удерживая обеими руками.

– Сколько продлится разговор?

– Пять минут. Мира скажет, когда время закончится, если я увлекусь.

– Вы обычно сердитесь, когда разговор заканчивает кто-то другой.

– Тогда сегодня у меня будет возможность пережить новое впечатление.

Лиан нахмурился, пытаясь понять, смеюсь ли я над ним. Через несколько секунд он провел пальцем по мачте кораблика и задал вопрос, от которого в комнате стало теснее:

– Вы сегодня будете доброй, потому что здесь свидетели?

Мира застыла у окна. Рада смотрела прямо перед собой, однако пальцы на ее поясе сжались.

Я могла сказать, что всегда была доброй, сослаться на болезнь или придумать любовь, которой не чувствовала и не имела права присваивать. Любая красивая фраза потребовала бы от него поверить женщине с лицом, уже научившим его осторожности.

– Присутствие свидетелей не сделает меня доброй, – произнесла я. – Оно только не позволит мне потом отрицать свои слова. Сегодня я обещаю три вещи: не прикасаться к тебе без разрешения, не наказывать за честный ответ и не использовать этот разговор перед советом. Рада и Мира это слышали. Больше обещаний я пока не заслужила.

Лиан поднял глаза и спросил:

– Вы заболели?

– Похоже, хотя лекарь пока не назвал точную причину.

– Кассиан сказал, что лекарь пока не понимает, чем именно вы больны.

– Кассиан умеет сообщать хорошие новости особенно обнадеживающим тоном.

Рада кашлянула в кулак. В глазах Лиана мелькнуло любопытство, но тут же исчезло.

– Он вас казнит?

– Он сказал, что через двадцать дней будет суд. До суда никто не должен выносить приговор, даже очень уверенный муж.

– Вы говорили, что он хочет мой трон.

– Сегодня я не знаю, чего он хочет. Поэтому не стану отвечать за него.

Мальчик прижал большой палец к палубе кораблика, будто удерживал его на месте.

– А чего хотите вы?

– Дожить до суда, выяснить, куда исчезли деньги и почему в городе мало зерна. Еще я хочу, чтобы ты мог находиться рядом со мной без необходимости угадывать правильное лицо. Но последнее зависит не только от меня.

– Деньги исчезли давно.

– Ты слышал разговоры?

Лиан сразу насторожился, и я поняла, что вопрос прозвучал как начало допроса.

– Не отвечай. Это не должно было входить в наши пять минут.