Забег на невидимые дистанции

Episode 1

Ракета_в_твоей_заднице: ЧТО ДЕЛАЕШЬ:-)

Бромгексид_скумбрии: ты идиот?

Ракета_в_твоей_заднице: вопрос риторический

Бромгексид_скумбрии: всегда это знала, ни малейших сомнений не было

Ракета_в_твоей_заднице: у меня для тебя новость

Бромгексид_скумбрии: удиви

Ракета_в_твоей_заднице: ты лучший друг идиота, выводы делай сама

Бромгексид_скумбрии: противоположности притягиваются, приятель

В классе раздался нервный смешок, но учитель его проигнорировал, так как не успел засечь источник шума, и с прищуром продолжил занятие. Остальные вели себя тихо и на редкость сосредоточенно.

Ракета_в_твоей_заднице: чем будем заниматься после уроков?

Бромгексид_скумбрии: я планировала подумать об этом прямо после уроков. Есть идеи?

Ракета_в_твоей_заднице: вообще-то есть. Могли бы обсудить, если бы нас не рассадили. Печатать лень.

Девочка, сидя на последней парте первого от окна ряда, нащупала глазами русый затылок собеседника, сидящего на первой парте третьего ряда, аккурат у двери. Таким образом два главных раздражителя находились диаметрально напротив и, по мнению учителя, достаточно далеко. Словно почувствовав что-то, русая голова на мгновение повернулась, чтобы продемонстрировать хитрую улыбку, но девочка вовремя отвела взгляд, избегая катастрофы. Если они смотрели друг на друга слишком долго, а в классе достаточно было нескольких секунд, то начинали бесконтрольно хихикать.

Подавив взаимную ухмылку (губы сами собой в нее растягивались и так каменели, будто их свела судорога), девочка уставилась в экран телефона, проверяя, чтобы учитель этого не заметил. Переписываться, сидя на последней парте, было гораздо проще, чем на первой, прямо под носом у язвительной горгульи с еще одной горгульей на голове, но уже из волос и шпилек.

От скуки девочка снова открыла чат. До конца урока нужно было как-то убить время.

Бромгексид_скумбрии: нас бы не рассадили, если бы ты не ржал как придурок

Ракета_в_твоей_заднице: а я бы не ржал, если бы не твои гнусные провокации

Бромгексид_скумбрии: я не виновата, что природа наделила меня блестящим чувством юмора. А тебя рассмешить вообще много стараний не надо

Ракета_в_твоей_заднице: надеюсь, она не навсегда нас пересадила

Бромгексид_скумбрии: это точно зависит от того, засмеемся ли мы снова. Не могу дать гарантий, пока ты в этом помещении

Ракета_в_твоей_заднице: у меня уже жопа болит сидеть

Бромгексид_скумбрии: ракету вытащить не пробовал?

Ракета_в_твоей_заднице: умер от смеха, ага

Ракета_в_твоей_заднице: можно пойти в игровые автоматы, побить твой рекорд

Бромгексид_скумбрии: не, сегодня как-то не хочется.

Не то настроение

Ракета_в_твоей_заднице: а какое у тебя настроение?

Бромгексид_скумбрии: поесть бы сначала, а потом решим

Она не любила принимать решения на голодный желудок, считая, что умные мысли приходят к ней во время еды. Именно поэтому в столовой они всегда так много болтали, мимоходом поглощая съестное, до которого дотягивались.

Ракета_в_твоей_заднице: я всю неделю этого вечера ждал.

Еще тепло, и целые выходные впереди!

Бромгексид_скумбрии: иногда ожидание события приятнее, чем само событие. Меня с самого утра на ногах держит мысль о выходных. Кстати, какие у тебя на них планы?

Ракета_в_твоей_заднице: еще один риторический вопрос. Вообще-то я хотел провести их с тобой, как обычно

Бромгексид_скумбрии: просто уточняю

Ракета_в_твоей_заднице: постой, ты что-то задумала?

Девочка со странным ником ничего не ответила, отложив телефон в сторону экраном вниз. Переписываться в Сети быстро надоедало ей, она предпочитала живое общение, а не тыканье кнопок. Не удержавшись, девочка бросила взгляд по диагонали, в сторону русого затылка, хотя и знала, что это рискованно. Если их взгляды сейчас зацепятся, вероятность сорвать урок и быть выгнанными из класса критически возрастала. Подмигнув честным голубым глазам, девочка сдержанно отвернулась и стала смотреть перед собой, дабы насладиться моментом и неосознанно впитать происходящее до последнего звука и образа.

Нынешняя дислокация, к несчастью горгульи, была явным преимуществом, если опустить потерю напарника (к счастью, телефоны у них не отняли, и он оставался на связи). Отсюда весь класс был как на ладони, и в то же время сохранялась приятная дистанция от учителя. Если вести себя, как все, можно долгое время не привлекать внимания и заниматься своими делами.

Сегодня было такое настроение, что переписываться ни с кем, кроме Отто, не хотелось, поэтому она игнорировала столбики непрочитанных сообщений и несколько запросов в друзья.

Мессенджер «5О2» (официально «файв-о-ту», но все называли его просто «пятьсот два»)7[7] стал популярным пару месяцев назад. Если твой телефон его поддерживал, то ты был «в теме». Говорили, что его разработал какой-то юный самоучка из Уотербери, якобы в их школе даже кто-то знал его лично, но правда это или новая легенда, которые тут очень любили выдумывать и рассказывать, доподлинно никто не знал.

Нина вздохнула, поставила локти на парту, а подбородок водрузила на раскрытые ракушкой ладони с грязными ногтями и кое-где облезшей от химикатов кожей (меньше надо лазить где попало, – тщетно ругалась мама, и близко не зная, в каких именно местах бывает ее дочь). Хотелось прикрыть глаза, но учитель заметит.

В классе было таинственно тихо. Яично-рыжие полотнища позднего августовского солнца вклинивались в помещение через высокие узкие окна. Стекло отбрасывало красивые блики, словно калейдоскоп. В столбах мягкого теплого света ленивым планктоном блуждали пылинки. Каждая из них «фосфоресцировала» оранжевым, словно бы тлела на лету.

Нина подумала о том, что среди этих невесомых, подсвеченных солнцем частиц плавает не только микромусор, но и кусочки отмершей кожи всех, кто на этой неделе побывал в этом классе. Эта мысль позабавила ее, вызвав ассоциацию с космической пылью, формирующей целые галактики. Она решила, что нужно непременно развить свою идею в полноценную теорию (как люди могут быть связаны, даже не зная друг друга, и общаться с помощью оставленного повсюду биоматериала!) и поделиться ею с Отто на выходных.

Широкие плоские лучи, достигая середины помещения, мягко рассеивались, как будто слабели, проникая через стекло, и у третьего ряда уже обрывались, поэтому там было слегка темнее, чем на первых двух, где солнце выхватывало и румянило волосы, уши, шеи и плечи учеников. Очарованная поэзией света, плавающих в нем пылинок, скрипящего мела и душевного покоя, внезапно Нина почувствовала, что за ней наблюдают (как будто покалывание на щеке), и повернула голову «на два часа».

Предчувствие не обмануло.

Со второй парты среднего ряда на нее взирало ангельски прекрасное существо, белокурое и изящное, словно сказочный эльф. Проникающий свет золотил кудрявые волосы, а большие глаза и вовсе сделал прозрачными, выбелил до двух точек зрачков. От этого было не по себе, но Нина не отвела взгляда. Она ее не боялась. Вскоре девочка, сжав пухлые губки, с подчеркнутым безразличием отвернулась от нее и бросила быстрый взгляд на брата. Отто ничего не заметил или сделал вид, что не заметил. По части игнорирования сестры он достиг таких высот, что мог бы уже давать мастер-классы. Нина старалась не брать это в голову.

Если долго думать о том, как к ней относится Ханна, начинает пульсировать переносица, следом появляется ломота в висках, не предвещающая ничего хорошего. Нине почему-то казалось, что эти болевые ощущения – эхо старой травмы, но какой именно? По голове она получала столько раз, что и не счесть.

Встряхнув головой, чтобы избавиться от въевшегося в кожу враждебного взгляда, Нина осматривала второй ряд и заметила ботаника Итана в странной позе. Самый умный мальчик класса, а может, и всей параллели, опасно откинувшись на стуле, держался пальцами за край парты для равновесия и так покачивался, о чем-то глубоко задумавшись. Рот его при этом был уморительно приоткрыт, а глазные яблоки дублировались толстыми линзами очков. Как будто выходили из орбит, как в мультиках. Это ее развеселило. Но, похоже, никто, кроме нее, внимания на Итана не обращал. Сей факт надо было срочно исправить.

Нина схватила телефон, чтобы написать Отто, но он, словно почувствовав ее ментальный призыв, резко обернулся сам. Заметив Итана, он сразу же громко засмеялся, позабыв, где находится. За ним расхохоталась Нина, а потом и весь класс. Не смеялся только Итан и миссис Смитерс. Первый не понимал, в чем дело, какую шутку упустил. Вторая, потеряв внимание аудитории гарантированно до конца урока, мгновенно пришла в ярость.

– Биллингсли! – резиново взвизгнула она, вынуждая всех замолкнуть, и подошла к третьему ряду. – Поведайте нам, что такого смешного вы увидели, если решили, что можете грубо нарушать школьную дисциплину?

Нина понимала, что каждое слово этой вредной женщины с губами жабы смешит Отто еще сильнее, и сама едва сдерживалась. Она спрятала голову, уткнувшись ею в лежащий на парте рюкзак и обхватив его руками, словно подушку безопасности для особо смешных случаев. Раскрыть при необходимости, опустить лицо, ждать – гласила инструкция.

Отто пытался извиниться, кашляя и давясь смехом. Нина этого не видела, но слышала отлично, а потому могла представить себе его лицо. Плечи ее затряслись. Наконец она не выдержала и хрюкнула. Так бывает, когда надолго задерживаешь дыхание, чтобы подавить смех, а потом резко набираешь воздух. По классу прокатились новые вспышки смеха, совершенно неконтролируемые.

Больше никто не сдерживался, хотя багровое лицо миссис Смитерс обещало им мучительную смерть. Но заразительный смех труднее всего остановить, ведь он не имеет объективной причины, которая может иссякнуть. Такой смех черпает энергию из самого себя и затихает только с окончанием кислорода.

Однако первым подошло к концу терпение миссис Смитерс. Нину и Отто выставили из класса, пообещав (скорее даже пригрозив!), что на ее уроках эти двое никогда не будут сидеть вместе. Смитерс вела, между тем, скучнейшие дисциплины: английский язык и литературу, а еще факультатив по развитию речи. Сидеть на них врозь было трагедией, но все еще оставался «5О2» и надежда, что телефоны у них не отнимут. Но все это ждало еще далеко, аж после выходных, а значит, сейчас не могло тревожить всерьез тех, кто живет сегодняшним днем.

Спешно покинув класс (ученики с их уходом полностью успокоились), Нина и Отто остановились в коридоре и поняли, что им резко перестало быть смешно. Хотя еще минуту назад они задыхались от смеха. Тут ими овладела какая-то странная меланхолия, но ни в коем случае не грусть и не чувство вины. Их выгоняли не в первый раз, именно вдвоем, всегда в неразрывной связке, к неудовольствию Ханны.

Они даже не стали обсуждать внезапную печаль, опустившуюся на плечи, словно прохладная шаль. Достаточно того, что она взаимна, а это и по глазам читалось. До конца урока оставалось порядка десяти минут, поэтому Нина и Отто отправились досиживать это время на входе в школу. Им показалось, что так будет честно – дождаться своих, а потом идти на все четыре стороны.

Это был последний урок последнего дня первой учебной недели после летних каникул. Они перешли в седьмой класс.

Без опаски испачкать одежду (такие страхи были просто глупыми при их увлечениях) приятели расположились прямо на нагретых бетонных ступеньках, вытянув ноги вперед. Шершавый материал как будто еще хранил тепло уходящего лета. Нину осенило:

– А если бы эти ступеньки были металлическими или стеклянными, или покрыты плиткой, нам было бы прохладно на них сидеть.

– Новый физик что-то такое рассказывал, – с готовностью щелкнул пальцами Отто, но тут же сник, – только я не помню.

Он единственный любил, когда его подруга умничала.

– Бетон пористый. Из-за скопления ячеек воздуха ему проще сохранить температуру. Металл, стекло или керамика слишком плотные и гладкие, чтобы удерживать тепло.

– И слишком скользкие. Зимой по этой лестнице было бы невозможно спускаться.

– Даже если засыпать песком, никакого сцепления.

Они помолчали.

– Ты подумала о том же, о чем и я?

Нина несколько секунд смотрела ему в глаза, потом ее озарило еще раз. Она погладила стертую и закругленную тысячами ног плоскую ступеньку, одну из пятнадцати. На ладони осталась пыль, но это ее не волновало.

– Так вот как нам избежать нагревания.

Она имела в виду своеобразный и почти бессмысленный механизм, который они с Отто собирали в гараже ее отца из всего, что под руку попадется. В поисках новых деталей они посещали самые разные места, запрещенные, вообще-то, к посещениям, особенно детьми. Так они убивали время, воображая себя инженерами.

– Ну и кретины мы с тобой. Физику надо учить сначала.

– Но где мы найдем металлические шарики?

– Или стеклянные.

– Главное не пластиковые.

Они улыбнулись друг другу, потому что знали ответ. Выходные обещали быть авантюрными. Однако обсуждение зарождающегося плана оставили на потом: на территории школы небезопасно говорить о вещах, с которыми они привыкли иметь дело.

За несколько секунд до официального звонка с урока мимо них вихрем пронесся Алан Кейн – глаза, уши и прочие органы чувств класса, если не всей школы. Этот пятнистый мальчик всегда все знал, даже то, чего знать никак не мог. Не успели они задаться вопросом, неужели Смитерс отпустила их пораньше (какое великодушие), Алан был уже слишком далеко, чтобы спрашивать. Топал в своих коротких зеленых шортах, деловито придерживая лямки рюкзачка на худых плечиках, и вертел головой из стороны в сторону.

Он всегда появлялся и исчезал с нечеловеческой быстротой. Особенно появлялся – везде, где его присутствие было нежелательным. Кейна не раз уже зазывали в школьную газету, но он отказывался, сохраняя независимость, и отшучивался, что представляет средство массовой информации в одном лице, и никогда не будет иначе.

Потихоньку стали спускаться и остальные, в том числе ребята из параллели. Кто-то хлопал Нину или Отто по спине, сочувственно улыбаясь, а кто-то называл придурками, и то и другое было обычным делом. Учащиеся спешили разойтись по домам, чтобы вкусить вечер пятницы.

Нина собиралась подняться на ноги, чтобы кое-кому отвесить пинка по старой традиции, как вдруг ее рюкзак издал хлопок и отлетел на пару ярдов. Она не успела понять, что произошло, но шестым чувством ощутила угрозу. За мгновение, пока она поднимала голову, отползая вбок по ступенькам, словно краб (вдруг собирались ударить еще раз?), в уме пронеслись приемы самообороны, которым ее успели обучить, в том числе из положения сидя.

Сердце замолотило, разгоняя адреналин. Вхолостую. Это была всего лишь Ханна. Белокурый ангел с перекошенным от презрения личиком остановился на расстоянии вытянутой руки, а лучше сказать – ноги. Она даже не пыталась изобразить сожаление. Только смотрела сверху вниз, вкушая кратковременный эффект своей пакости. У Нины заболела переносица.

Молча поднявшись, Отто пошел поднимать рюкзак. Подняв, аккуратно отряхнул от пыли. Никакие слова в защиту Нины не могли ранить Ханну так же, как действия, которые брат совершал ради подруги. Они знали это, все трое. К тому же, как показывала практика, слова не имели влияния.

– Вот, держи, Нина.

Отто помог ей подняться и вручил рюкзак, не глядя на сестру. Та молчала, сверля глазами средоточие своей неприязни.

– Надеюсь, там не было ничего хрупкого.

– Самое хрупкое, что у меня есть, это самолюбие твоей сестры, – ответила она тихо, отвернувшись от Ханны, но все же надеясь, что та услышит.

Отто изменился в лице. Раньше Нина никогда не поддавалась на провокации Ханны, упрямо бойкотируя ее стремление разжечь конфликт. Сейчас, всего одной фразой, она признала конфронтацию, которую игнорировала много лет.

Ханна тоже удивилась, но неприятно. Розовым насекомым трепыхнулась ее верхняя губа, над которой, в носовой складке, пряталась единственная черточка, способная изуродовать ее лицо – шрам от ветряной оспы, тяжело перенесенной в десять лет. Никто не поведал ей, что те два месяца, когда она провалялась дома, стали золотым временем для дружбы Нины и Отто. Чтобы сказать такое, нужно ненавидеть от всего сердца, но чтобы подумать об этом, достаточно уметь думать.

– Что ты сказала, Нина?

Невинный облик Ханны оставался на ней ровно до момента, пока она не открывала рот. А затем трескался и осыпался, как отмершая кожа, как ненужный маскарад.

– Чтобы ты не трогала, на хрен, мои вещи, – ответила Нина с угрожающей сдержанностью. Ее тело напряглось.

Отто смотрел на нее расширенными глазами, его сестра тоже опешила и не сумела это скрыть. Она не ожидала отпора. Кто угодно мог быть уверен, что навлечет на себя агрессию Нины, если заденет ее (ведь она у нас такая сорвиголова!), но только не Ханна. Ханну она не смела трогать, потому что дружит с Отто. А он любил сестру, несмотря ни на что, Нина лучше всех об этом знала.

– Теперь ты меня услышала, стерва? – Нина шагнула в ее сторону, держа рюкзак на груди, как будто собиралась бросить его или использовать как бронежилет, и Ханна неосознанно сделала шажок назад. – Мое терпение подошло к концу.

Не каждый ребенок тринадцати лет может сказать подобное однокласснику, который его задирает. Подростков постарше это тоже касается. Но Нина не боялась никого и ничего, такое о ней складывалось впечатление, и могла себе позволить быть дерзкой, отчего зачастую сама же и страдала.

За несколько лет в результате определенных происшествий у Нины сложилась особая репутация. Ее предпочитали не выводить из себя и в целом не провоцировать, точно так же относятся к военным с контузией. А началось все с той злополучной вылазки на стройку, окончившейся пробитой ногой и кровавой кроссовкой, которую увидел и подержал в руках, наверное, каждый ученик средней и старшей школы Мидлбери. Ни для кого не было секретом, что на раздражитель Нина могла отреагировать неадекватно, слишком бурно или агрессивно. Поэтому, если начинался спор или иного вида противостояние, старались не перегибать палку.

Особенно это касалось учеников. К Нине они относились с настороженным дружелюбием, никогда не зная, чего от нее ожидать в следующий момент – сальто или удар под дых. Изгоем для своих она не была, зато потенциальной мишенью для издевательств, которые так любят практиковать дети их возраста, перестала быть навсегда. Никто не захочет терроризировать человека, который иногда ведет себя как псих, к тому же посещает уроки самообороны. Эти факторы отваживали от нее школьных хулиганов вместе с теми, кто хотел ими казаться, самоутверждаясь за счет слабых.

Некоторые учителя считали Нину довольно смышленой, но ленивой; некоторые ученики – довольно смешной, хоть и опасной. И те и другие соблюдали дистанцию. Кроме Ханны. Она Нину ненавидела, поэтому не боялась. Или ей так казалось до сегодняшнего дня.

Пауза затянулась. У Нины раскалывалась голова. Как будто пусто́ты под переносицей и носовые пазухи залили жидким пульсирующим металлом. Тупая боль заставляла пухнуть глаза. Девочка осознавала, что в таком состоянии способна ударить – сильно, наотмашь, неважно кого – и остановить себя не могла. Отто каким-то образом понял это, уловил волновое излучение, как всегда. Он взял ее за локоть, но тянуть пока не стал.

– Нина, идем. Конфликт исчерпан. Правда, Ханна?

– Я это запомню. Не сейчас, но ты за свои слова поплатишься.

– Откуда столько злобы?

– Тебе ли это спрашивать, братец? Идем домой.

– Я не пойду.

– Опять будешь с этой где-то шляться? – Девочка небрежно кивнула на Нину, словно на мешок с мусором, на всякий случай сделав еще шаг назад. Нина опустила рюкзак, затем набросила на плечи. Она больше не смотрела в сторону оппонента.

– Не твое дело.

– Я расскажу отцу, что вы опять куда-то полезли, и он тебя отлупит. Забыл, что тебе запретили?

– Сначала докажи, что мы пошли куда-то, куда нельзя. А хотя, знаешь, валяй. Если ты так любишь меня, что жаждешь моих страданий, если считаешь, что твое поведение заставит меня ценить и уважать тебя или изменит мое отношение к единственному другу, то валяй. Не знаю, на что ты надеешься. Я считал тебя умнее.

– Да ты меня никогда и не любил. – Голос Ханны треснул и разошелся, как непрочный лед под ногами.

Девочка сжала губы, ее резные бровки дрогнули. Отто ничего не ответил, и это обидело больше всего. Не стал спорить, хотя мог бы. Ханна отвернулась, шумно выдохнула и зашагала прочь, держа за ручку квадратный красный портфель с жирафами. Такая обычная девочка со спины.

Легко обманываясь нежным обликом и амплуа божьего одуванчика, мальчики уже бегали за ее складной фигурой, роскошными волосами, мягкой сияющей кожей, не знающей прыщей, большими светлыми глазами и милейшими ямочками на щеках. Иногда Нину посещала странная мысль: будь она парнем, тоже бегала бы за Ханной. Без сомнений.

* * *

Некоторое время они стояли, глядя ей вслед. Нина думала: зря Алан так рано убежал, ему бы эта сцена понравилась. Он бы досмотрел ее, не вмешиваясь, как профессиональный документалист, может, даже попробовал бы записать происходящее в блокнот, который у него всегда при себе. Потом ходил бы и продавал информацию тем, кто больше за нее предложит. У этого парня глаз наметан на сенсации и конфликты. Акула. Есть в Мидлбери одна контора с похожими принципами…

Отто пожал плечами, будто извиняясь за поведение сестры. Хотя ему как раз извиняться не следовало. Он и так делал все, чтобы ее приструнить. Переглянувшись, друзья, не сговариваясь, двинули в противоположную сторону – к фургончику-закусочной в квартале от школы, где продавали самые вкусные (на их нескромный вкус) хот-доги. На большой перемене многие бегали туда подкрепиться, игнорируя местную столовую или успевая поесть и там и там. Нина и Отто были как раз из таких.

Хозяин фургончика, он же и повар, и продавец (и водитель – подумала Нина) отлично знал этих двоих и их гастрономические привычки. Мальчик всегда брал самое острое (побольше горчицы, каперсов, халапеньо) и просил добавить картошки; девочка всегда брала хот-дог с двойной порцией сосиски и просила положить побольше кетчупа и карамелизованного лука (видимо, ей нравились нестандартные вкусовые сочетания).

Газировку они брали редко, очень странно, что она им не слишком нравилась. Поэтому владелец заведения в качестве исключения делал им чай или кофе в картонных стаканах для содовой. Он считал, что дети могут есть фастфуд, если хотят, главное – не делать это всухомятку. Школьники, составляющие восемьдесят процентов его клиентуры, ничего не имели против такой политики. А Нина и Отто брали себе сразу по два стакана. Еда и напитки исчезали в них, как материя в черных дырах.