Казна Империи

– У меня очень большие связи, молодой человек. Сруль Исаевич многое мог, – со слегка картавым еврейским акцентом вещал мне пожилой ростовщик.

А я в который раз подумал, что с таким сугубо еврейским именем очень сложно уживаться в обществе преступного элемента. Ведь этот элемент ничего не смыслит в интернационализме. А лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» – это всего лишь набившая оскомину надпись над заголовком газеты «Правда». Куда как ближе и понятнее этим несознательным гражданам, оступившимся и вставшим на скользкий путь порока, был клич «Бей жидов, спасай Россию!».

Но Сруль Исаевич упорно не желал отзываться на новое имя Абрам.

– Я слишком люблю своих маму и папу, – говорил он после очередного инцидента. – Если они дали мне это имя, значит, на то были свои причины. В конце концов, не имя красит человека, а человек имя, – заканчивал он гордо.

– Оно конечно так, – с сомнением качал головой комэск, – но народ здесь слишком тёмный. Он понимает так, как слышит. Да и сложно такое имя чем-либо украсить. В русском языке слова имеют совсем другое значение, чем на иврите.

Но мне нравилось упорство этого наивного и порядочного человека. Правда, уже несколько раз пришлось выручать его из различных передряг. Поэтому ко мне он относился с особой симпатией. Сейчас мы вместе с ним месили раствор и поднимали его на второй этаж будущего клуба-театра.

Заговорщицки склонившись к моему уху, он еле слышно прошептал:

–

Хочу дать вам адреса надёжных людей в разных городах. Если вы скажете, что имеете привет от Сруля Исаевича Заермана, то, будьте уверены, в этих домах вам всегда помогут.

–

А с чего вы взяли, что мне придётся обратиться за помощью?

–

Старый еврей долго живёт на этом свете и кое-что повидал. Вы птица не нашего полёта, и зимовать здесь не станете. И чувствует моё бедное сердце, что вскоре вам непременно понадобится помощь особого рода.

– Например? – заинтересовался я.

– Чистые документы, казначейские знаки.

– Возможно, – уклончиво ответил я.

–

Эти люди могут всё, – авторитетно заявил злостный укрыватель драгоценных изделий.

Я промолчал, но от адресов не отказался. Я ведь и в самом деле, не собирался целых двенадцать лет глядеть на мир через колючую проволоку, даже несмотря на то, что мне выпала честь самому прикоснуться к святая святых – трудиться во имя коммунистического завтра. Которое, уж я-то это знал, не наступит никогда.

–

Заключённый Громов к начальнику лагпункта! – прокричал прибежавший из зоны зэк.

«Ну вот», – почему-то ёкнуло сердце.

–

Жди здесь, вызовут, – остановил меня около дощатой двери конвоир, а сам ушёл по своим делам.

На дверях висела табличка с надписью: «Начальник лагпункта Иваницкий В.П.».

Через несколько минут из дверей выскочил красный, словно рак завхоз. Взглянув на меня, он зло рыкнул:

– Кто такой?

–

Осуждённый Громов. Прибыл по вызову начальника лагпункта.

– Зайди.

Я осторожно приоткрыл двери.

– Заходи, чего крадёшься? – пригласил начальник.

Едва я начал установленное по форме представление, он досадливо махнул рукой.

–

Значит, так, осуждённый Громов, к четырнадцати ноль-ноль с вещами быть в «отстойнике». За вами прибудет конвой из «командировки» Амурлага. Всё.

По дороге к своему бараку я думал о том, что судьба сама решила, как мне быть дальше. Я слышал, что эта «командировка» занималась изыскательскими работами и строительством ВОЛКа – железной дороги Волоча- евка – Комсомольск. Значит, некоторое время за свою жизнь можно будет не опасаться.

Моё новое место жительства, то есть лагпункт «командировки» Амурлага, располагалось в устье озера Мылки. Доставили туда двадцать человек.

Все «командированные» зэки, а это человек триста, прибыли два дня назад и занимались обустройством лагеря. Мы незаметно влились в серые ряды рабочей скотины. То, что я на время избавился от назойливого внимания со стороны урок, было хорошо, но теперь я остался совсем один. Мои друзья остались в четвёртом отделении.

Чтобы вам было немного понятнее, поясню. Когда с лёгкой руки Гамарника в селе Пермском было решено строить судостроительный завод, то весной тридцать второго года вышло несколько постановлений правительства. Эти постановления предполагали бурное и быстрое развитие Дальневосточного региона. В частности, районов в Нижнем и Среднем Амуре. От станции Уруша Забайкальской железной дороги начались изыскательско-подготовительные работы по сооружению железнодорожной магистрали Уруша – Тында – Комсомольск, то есть БАМа. Запланированы были работы и по строительству магистрали Комсомольск – Советская Гавань, а в недалёком будущем – работы по строительству подземных электростанций в районе реки Горин и озера Кизи. Начинались изыскательские работы по проведению нефтепровода Сахалин – Комсомольск. Также не за горами было строительство железной дороги Комсомольск – Николаевск-на-Амуре с заходом на мыс Лазарева, откуда под Татарским проливом предполагалось прокопать тоннель на остров Сахалин.

Забегая вперёд, хочу сказать, что все эти работы были в той или иной мере уже начаты и лишь смерть вождя всех народов сломала громадьё этих поистине великих планов. И кто знает, проживи Сталин лет на десять больше, возможно, мы бы увидели лицо Дальнего Востока совершенно иным.

Дальний Восток богат во всём, чего ни коснись: бескрайними просторами, лесом, пушниной, полезными ископаемыми всех видов. Но в одном лишь этот край по- настоящему нищ – людьми. Чтобы претворить в жизнь все проекты вождя требовались рабочие руки – очень много рабочих рук. Рабство пало, крепостное право отменено, где же набраться этих согласных на всё рабочих? А выход очень прост. Всех несогласных и говорливых – за колючую проволоку и на исправительные работы. Так родились рабы социализма. И вот уже в строящемся городе на Амуре появились концлагеря с различными аббревиатурами: Дальлаг, БАМлаг, Амурлаг, Нижнеамурлаг, Ново- тамбовлаг, и другие, о которых я не знаю. Каждый из них выполнял свои задачи. Это была очередная и самая мощная волна заселения Дальнего Востока.

Итак, в числе двадцати зэков, я прибыл в «командировку» Амурлага. Понятия на всех зонах одни – не урони достоинства. Вот этим делом в первое время мне и пришлось заниматься.

Я был наивным, когда полагал, что вести о вынесенном мне приговоре придут в лагерь позже меня. Лагерная почта работает без перебоев. Человек ещё не успеет прийти на зону, а о нём уже знают даже больше, чем он сам, и могут рассказать, где он заныкал махорку на месте своей прежней отсидки. Поэтому едва я переступил порог барака, как наступила подозрительная тишина.

– Это хто ж за господин-товарищ-барин к нам собственной персоной припожаловал? – выкатился из-за нар шоха-юродивый, которых всегда предостаточно в тюрьмах, в лагерях и на пересылках. – Никак, Вурдулачёк – самый што ни на есть головорез и кровопийца.

«Слава летит впереди меня», – насторожился я, но, настраиваясь на рабочий лад, я перебросил из руки в руку сидорок и с нарочитой весёлостью произнёс:

–

Привет арестантскому люду!

На моё приветствие никто не ответил, но и заметное напряжение спало. Народ стал заниматься своими делами, стараясь не обращать на меня внимания. Один лишь неугомонный шустрик продолжал виться вокруг меня.

–

Где почивать изволите? – кочевряжился он.

–

Отстань, сучонок, – вполголоса процедил я сквозь зубы.

Паренёк не понял. Или понял, но продолжал до конца выполнять предназначенную ему роль детонатора. Меня самым банальным способом разводили на скандал.

–

Может быть, поближе к местам общественного пользования? К Прасковье Фёдоровне, так сказать…

Это была прямая провокация. «Шестёрка» предлагал мне место на «параше». За такой базар принято отвечать и отвечать жёстко.

В следующее мгновение гостеприимный паренёк, крутнувшись вьюном и собирая задницей барачную грязь, залетел под нары. Я вновь перебросил сидор из руки в руку и внимательно оглядел барак. Плохо, если здесь одни уголовники. «Тогда это будет мой решительный бой», – подумал я с какой-то спокойной отрешённостью. За последнее время я так привык к человеческим смертям, что и свою жизнь воспринимал как нечто абстрактное.

–

Ну, вот не успел прийти, а уже обижает слабых, – донёсся до меня добродушный голос.

Я посмотрел на говорившего. Судя по вальяжному виду и поведению, это был какой-то авторитет. Широкоскулый, с близко посаженными маленькими глазками, мужичок полностью соответствовал теории Ламброзо. Развалившись на нарах и почёсывая лохматую грудь, он с деланным сочувствием наблюдал, как копошится под нарами потерпевший.

–

В порядочных хатах гостей так не встречают, – спокойно ответил я, – а этому придурку под нарами самое место.

–

Ну, места распределять тут и без тебя кому найдётся, – хищно оскалился уголовник.

–

Я не претендую, – улыбнулся я добродушно, – только не ошибись при распределении. Люди разные, и запросы у них разные.

Мы, на некоторое мгновение, молча сцепились взглядами. Матёрый волк был неплохим психологом и читать по глазам умел. Потому что то, что я хотел ему сказать, он прочёл.

–

Слушок до нас долетел, что Вурдалак масть поменял. Статью свою достойную забыл и с врагами народа дружбу водит? – произнёс он, отводя взгляд.

–

А я никогда вашей масти не был, – усмехнулся я, – и врагом народа себя не считаю. Человек я просто, и живу по людским законам.

–

Ты хочешь сказать, что в лагере плохие законы? – снова ощерился блатной.

–

Я их не нарушаю. Извини, уважаемый, полюбопытствовать хочу, с кем я дело имею?

–

Гвоздём меня люди кличут.

–

Достойная кликуха. Так где мне на постой определиться? – я снова взглянул в глаза ответственного за барак.

–

Раз тебе по душе политические, греби к ним, – нехотя вымолвил Гвоздь.

Я огляделся. Интеллигентный народ видно издалека. Поэтому, не раздумывая, я направился в нужную мне сторону.

Так началось моё пребывание в «командировке» Амурлага. Мне повезло. На время я обманул судьбу. А события, которые последовали буквально на следующий день, закрутили меня в тревожной карусели.

–

Осуждённый Громов, к начальнику лагеря.

Эта обыденная и привычная на первый взгляд команда повлекла за собой череду загадочных и кровавых событий.

– Жди, – кивнул мне конвоир и отправился по своим вертухайским делам.

Я присел на скамеечку рядом с дверями кабинета начальника лагеря и стал думать о том, что ему могло понадобиться от недавно прибывшего зэка.

Двери кабинета были закрыты не совсем плотно. Поэтому я невольно стал прислушиваться к приглушённым голосам, раздававшимся из-за дверей.

– Эта группа из десяти осуждённых и при троих конвоирах должна отправиться вместе с основной изыскательской партией. Однако когда пересечёте озеро Болонь, то, сославшись на особо секретное задание, вы отделитесь от основной партии и пойдёте на потухший вулкан, который торчит прямо посредине озера, – донёсся до меня сипловатый голос, выдававший в его хозяине заядлого курильщика.

– Вы уверены, что профессор ничего не выдумал? – с сомнением произнёс его невидимый собеседник.

– Твоя задача – секретность и охрана экспедиции, – в голосе курильщика появились жёсткие нотки. – Старик- профессор об этих чёртовых чжурчжэнях знает более чем китайские императоры. И если он сказал, что в районе озера зарыт их клад, значит, так оно и есть. А потухший вулкан – это ориентир. Подробности тебе знать ни к чему. Слушай профессора, он знает что делать.

Я невольно насторожился. Когда речь заходит о сокровищах и кладах – жди беды. Такие мероприятия в большинстве своём заканчиваются кровью. Тем более неизвестные сокровища чжурчжэней. И дальнейшие слова начальника подтвердили мои опасения.

– Что делать, после того как отыщем клад? – голос собеседника стал заискивающим.

– Расходный материал списать. Вместе с солдатами вынесешь найденное сколько сможешь. Хорошо запомнишь дорогу.

– И профессора? – в голосе послышалось удивление.

– Более того, – голос начальника вновь стал раздражительным. – Вернуться в лагерь ты должен один.

– ???

– Что уставился? – голос стал вкрадчивым. – Тебя учить, как это делается? Несчастный случай. Отравление грибами… И ещё чёрт знает сколько способов избавиться от ненужных свидетелей. Или ты хочешь, чтобы о сокровищах знал каждый задохлик в этом распроклятом городе?

– Понял, не маленький, – обиделся собеседник.

– Вот и хорошо. Постарайся это сделать как можно ближе к Комсомольску. Учись у нанайцев. Сначала сохатого к стойбищу подгонят, а затем забивают, чтобы мясо было ближе таскать, – со смешком в голосе произнёс начальник.

«Вот гнида, – внутренне передёрнулся я, – только что приговорил к смерти ни в чём не повинных людей и шутит, сучонок, как ни в чём не бывало. Мы для этой сволочи просто расходный материал».

– Для этого дела я специально из Дальлага попросил двадцать осуждённых. Сам выберешь из них десять более-менее подходящих и действуй. Изыскательская партия отправляется из села Троицкого через три дня.

– Кто поведёт партию? – голос невидимого собеседника стал деловым.

– Ты его знаешь, это Коларов.

– Тот болгарин, которого отозвали с изысканий совгаванской магистрали?

– Он самый. Но ты в Троицкое не иди, а присоединишься к нему в Малмыже. У него задание пройти через озеро Болонь, затем подняться по реке Харпи и выйти на речку Сельгон. Всё понял?

– Понял. Разрешите выполнять?

Я внутренне похолодел. Сейчас откроется дверь, и невидимые собеседники обнаружат, что их самым наглым образом подслушивал тот самый «расходный материал». Что после этого будет со мной, даже не стоило и гадать. Поэтому я не стал дожидаться, чем закончится эта милая беседа, и что есть мочи на цыпочках рванул к входной двери. Там я остановился и тупо уставился в противоположную стену. Когда скрипнула дверь начальственного кабинета, я сделал вид, что испуганно вздрогнул, и поспешил стянуть с головы зэковский колпак.

В коридор вышел невысокий коренастый офицер. Усы «а ля Гитлер» и абсолютно гладкая лысина делали его физиономию комичной.

«Неужели он сам не замечает, что похож на клоуна?» – успел подумать я, прежде чем раздался совсем не смешной окрик.

–

Кто такой?

–

Осуждённый Громов, – вытянулся я, – прибыл по приказанию гражданина начальника лагеря.

–

Забирай его с собой, – услышал я возглас из-за двери. – Это я приказал водить заключённых к тебе на собеседование.

Лысый фюрер испытывающее посмотрел мне в глаза. Я не стал отводить своих честных глаз, а лишь слегка смущённо потупился.

–

Ну, заходи, – рука лысого указала на дверь своего кабинета.

Мне «повезло» вновь. Я попал в эту десятку «счастливчиков», предназначенных на убой. Но я-то ведь об этом знал. И даже знал, когда нас начнут убивать. А самое главное, что, несмотря ни на какой риск, мне очень хотелось хоть одним глазком взглянуть на сокровища исчезнувшей империи. Да ещё где? В моих родных местах на озере Болонь. Тем более что моей молодой кровушки одинаково жаждут что в Комсомольске, что в «командировке», что там – на озере. Так какая, в конце концов, разница?

Глава 5. ПЛАВАЮЩИЕ КАМНИ ЯДАСЕНА

Я шагаю, перепрыгивая с кочки на кочку, вслед за мутным уркой по кличке Рваный. Обычно в изыскательские партии старались брать осуждённых из политических и специалистов, более или менее знакомых с таёжной работой. С ними и проблем меньше, и в бега они не ударятся. Но в нашем десятке уголовников больше половины. Я-то знаю почему, а остальных никто не информировал.

В партии на два десятка зэков давался всего лишь один конвоир. Нашу же группу из десяти человек охраняло трое мордоворотов, откормленных на казённых харчах. Но это ничего, это дело терпимое. Тем более что люди мы подневольные. Самое неприятное – это комары. Противно гудящие пикировщики без устали атакуют все незащищенные одеждой части тела. А комар в наших краях величиной с кулак. Так что и крови он может в один присест выпить полкружки. Я не говорю о прочем гнусе, который в своём желании испить нашей кровушки превращает жизнь несчастных арестантов в самый настоящий ад.

На дворе стояла вторая половина августа. Лето безумно полыхало зеленью и яркими всполохами последних цветов. Мы раскинули свой лагерь на слиянии проток Серебряной и Сий.

Если кто-то помнит моё первое путешествие в прошлое, то уже знает, что Сий – это водная дорога в озеро Болонь.

Начальник нашей партии старший лейтенант Щусь решил особо не перетруждаться, а дождаться партию Ко- ларова не в Малмыже, а здесь, на входе в озеро. Всё дело в том, что осуждённое светило науки известный профессор истории и археологии некто Боженко должен был прибыть с этой партией.

Вторые сутки мы прожигали время и всеми способами боролись с местным гнусом. И вот сейчас я и Рваный отправились за сырыми ветвями для дымокура.

–

Слышь, Вурдалак, долго нам здесь кантоваться или нет? – на ходу полуобернулся ко мне Рваный.

–

Ты куда-то спешишь? – усмехнулся я и добавил: – Андреем меня звать. А то от этой кликухи меня самого передёргивает.

–

Андрей так Андрей, – согласился Рваный. – Хотя Вурдалак звучит серьёзнее. А спешить мне особо некуда, потому как пятерик ещё мотать от звонка до звонка. А спрашиваю, потому что по мне так лучше по тайге шастать, чем кайлом махать.

–

Согласен, – при напоминании о кайле у меня непроизвольно заныли руки.

Рваный неожиданно остановился и обернулся ко мне.

–

Подымим?

Я согласно кивнул головой и уселся на валежину. Рваный неторопливо скрутил самокрутку и вопросительно посмотрел на меня:

–

Табака, что ли, нема?

–

Дак не курю я, – развёл я руками.

–

Действительно братва говорила, что не нашенской ты закваски, – буркнул Рваный.

–

Ну-ка, ну-ка? – заинтересовался я. – Что там ещё братва обо мне говорила?

Рваный ожесточённо затянулся и оглянулся по сторонам.

–

Много чего, но не это главное.

–

А что же?

–

Сватали меня подмогнуть тебе в преисподнюю попасть, – он пытливо посмотрел мне в глаза, – но я отказался.

–

Чего же так? – как можно равнодушнее спросил я, а сам внутренне подобрался.

–

Я честный вор. У меня квалификация. По «мокрому» – это не моё.

–

Чего ж они к тебе обратились? Неужели ни одного «обезбашенного» не нашлось?

–

Может быть, не нашлось, а может быть, и нашлось. Я-то, вишь, отказался, а кто другой, могёт быть, и не смог.

Я на мгновение задумался. По всей вероятности, так и не оставят меня в покое эти зэковские «примочки».

–

А мне почему сказал? – поглядел я Рваному прямо в глаза.

–

Ты парень шустрый, а я не хочу в крайняках оставаться, когда возня начнётся, – как о само собой разумеющемся промолвил он.

–

За что срок мотаешь? – перевёл я разговор в другое русло.

–

За любовь, – тяжело вздохнул честный вор.

–

Да ну! – подбодрил я неожиданного собеседника.

–

Ты не смотри, что у меня шрам во всю щеку, – начал свой рассказ Рваный. – Это ещё в детстве я с забора упал, когда в соседский сад за яблоками лазал. Это здесь братва думает, что я в драке пером получил.

–

Для авторитета в самый раз, – поддакнул я.

–

Случилось мне в свои тридцать годов в кралю одну влюбиться, – продолжил свой рассказ вор, – да барышня та оказалась не из простых, а дочерью какого-то чинуши. Я к ней и с этого боку, и с другого, а она ни в какую, но подарки и побрякушки всякие любила прямо страсть. Привёл я её как-то в ресторацию и сомлел под водочку – подарил ей цацки золотые. А цацки те с дела одного удачного были.

–

Ну, ты даёшь! – не выдержал я, – Кто ж палёные вещи дарит?

–

Сомлел, говорю, – сокрушённо вздохнул Рваный, – Кто же знал, что цацки те родителев её обокраденных. Вот и пострадал, значит, я через ту любовь окаянную.

Глядя на переживания попавшего впросак вора, я невольно рассмеялся.

–

Все беды через баб, – в последний раз вздохнул Рваный и притушил окурок.

–

Пошли, горемыка, – хлопнул я его по плечу и поднялся на ноги, – А то конвоиры на розыски отправятся.

Сколько таких историй выслушал я, находясь за колючей проволокой, одному Богу известно. Но думал я, кряхтя под сучковатой валежиной, совсем о другом. Как пить дать среди зэков есть кто-то, кто не упустит любой моей оплошности и нанесёт удар. Придётся снова спать вполглаза, а не то…

–

Где вас черти носили? – раздался недовольный возглас старшего лейтенанта.

–

Дак до лесочку пришлось топать, туточки кругом кочка и ни одной дровины, – оправдался Рваный.

Щусь, недовольный задержкой, раздражённо выматерился. Надо заметить, что в мастерстве неформальной лексики лагерная администрация поднаторела не хуже охраняемого ими контингента. А в иных случаях намного опередила своих подопечных. Я же, не обращая внимания на витиеватую речь лейтенанта, глядел, как по реке плыло полузатопленное дерево. Его покрытые илом ветви придавали дереву сходство с разлапистыми рогами плывущего по воде сохатого.

В моей памяти всплыло такое же лето тысяча восемьсот шестидесятого года, как мы со Степаном этой самой протокой плыли на озеро Болонь определять на место жительства Алонку и его возлюбленную Менгри.

«Хорошие были времена, – вздохнул я с тоскою, – и за спиной никто с карабином не маячил».

–

Гражданин начальник, гражданин начальник! – прервал мои размышления крик чистившего рыбу зэка по кличке Ноздря. – Глядите-ко!

Все посмотрели в ту сторону, куда указывал рукой заключённый. В верховья протоки Серебряная заходил караван из нескольких гребных баркасов.

–

Никак Коларовская партия, товарищ старший лейтенант, – приложив руку к козырьку, произнёс один из охранников.

Щусь поднёс к глазам висевший на груди бинокль.

–

Они самые, – подтвердил он через минуту. – Где их только черти носили!

Между тем лодки каравана, постепенно увеличиваясь в размерах, подходили всё ближе и ближе.

–

Ничего не понимаю, – пробормотал сквозь зубы Щусь. – Заключённых вижу, а конвоя нет. А ну-ка, ребята, приготовьте на всякий случай оружие.

Конвоиры защёлкали затворами винтовок.

–

Никак сам Николай Васильевич? – поприветствовал Щусь стоявшего во весь рост на носу первого баркаса человека.

–

Он самый, товарищ лейтенант, – весёлым голосом отозвался человек лет двадцати пяти-двадцати восьми.

–

Что-то я солдат не вижу, – стараясь придать голосу спокойствия, проговорил Щусь. – Неужели без охраны?

–

Как же без вас-то? – голос Коларова стал в меру язвительным. – Есть один боец, вон он на третьем баркасе веслом орудует.

Нос баркаса мягко ткнулся в прибрежную кочку.

–

А сколько у вас поднадзорного контингента? – продолжал допытываться старлей.

–

Двадцать пять человек, но они все бесконвойники. А солдата нам придали для солидности.

–

Ну-ну, – недовольно крякнул Щусь.

Было видно, что такое положение вещей его не устраивает. Будь его воля, он бы за каждым зэком по охраннику поставил. А чтобы охрана не спелась с контингентом, он бы за каждым конвоиром контролёра пристроил. Но, как говорится, со своим уставом в чужой монастырь не лезь. Поэтому он больше ничего не сказал. А мне стало жалко того солдатика, который грёб на вёслах.

Следом за первым причалили ещё пять баркасов. На берегу стало многолюдно. В партии Коларова, кроме привезенного профессора, было ещё тридцать шесть человек. Баркасы были тяжело загружены провиантом и оборудованием.

–

Профессор Боженко, – представил Коларов старичка лет шестидесяти.

–

Осуждённый Боженко, – расставляя все точки над «и», поправил его Щусь.

–

Конечно, конечно, – скрывая под нависшими бровями понятливую улыбку, произнёс профессор и, сняв зэковскую тюбетейку, добавил: – заключённый Боженко Павел Николаевич, статья пятьдесят восьмая.

Коларов, видя официальную неприступность лейтенанта, расстегнул висящую на боку планшетку и достал какую-то бумажку.

–

Вы уж, пожалуйста, распишитесь в том, что приняли человека под свою ответственность.

Щусь, важно хмуря брови, прочитал текст и, согласно кивнув головой, поставил свою закорючку.

– Ну вот, все формальности соблюдены, теперь можно и перекусить чем Бог послал, – потёр руки Коларов.

– У нас как раз и уха поспела, – пытаясь изобразить из себя гостеприимного хозяина, произнёс Щусь.

Но начальник поисковой партии решительно отказался. По всей вероятности ему не понравилось поведение нашего гражданина начальника.

– У нас свой паёк имеется, – произнёс он, – а вот вашим костерком мы воспользуемся.