Казна Империи

Чуть в стороне тихо потрескивал костёр, все заключённые и конвой, кроме одного часового, спали глубоким сном. С озера тянул свежий ветерок.

«Быть может, много веков назад на этом самом берегу отдыхали после битвы уставшие чжурчжэнские или монгольские воины», – подумалось мне. Будто наяву, я услышал ржание приземистых лошадей и свист боевых стрел. Я тряхнул головой и, с трудом вырываясь из наваждения, предположил:

– Возможно, в нём говорило уязвлённое самолюбие?

–

Вы тоже так думаете? – обрадовано встрепенулся профессор. – Вот и я думаю, что он никак не мог простить чжурчжэням своего былого унижения. Вполне человеческий фактор.

–

Я читал, что он приказал уничтожить целый народ за их упрямство и непокорность, – произнёс я.

–

Глупости, – отмахнулся Боженко, – любой народ противится агрессии, вспомните хотя бы Киевскую Русь. Достойного противника уважают даже враги.

В глубине души я был согласен с доводами профессора, но хотелось думать, что на самом деле всё было как- то романтичнее:

–

Неужели такой великий завоеватель мог опуститься до элементарной мести?

–

Очень даже мог, – шёпот профессора перешёл на свист. – Вы можете мне не поверить, но все великие тоже были когда-то сопливыми малышами и скакали верхом на прутике.

Я сделал попытку представить Чингисхана верхом на прутике и не смог. Всё-таки велико в нас уважение к теням прошлого и их великим делам, и очень трудно побороть сложившиеся стереотипы. В нашем представлении герои прошлых веков выглядят этакими небожителями, пирующими с богами Эллады, а они были всего лишь людьми.

– Да, разумеется, вы правы, – согласился я.

–

Возьмите хотя бы его, – Боженко, вскинув на секунду брови, посмотрел вверх. – Не родили же его таким?..

Хотя имя и не прозвучало, мы оба знали, о ком идёт речь. После этого заявления профессор надолго замолчал. Я же, чтобы не смущать его за нечаянно вырвавшиеся слова, предложил пойти ложиться спать.

–

И то верно, – облегчённо вздохнул он, – завтра выступаем, надо набраться сил.

…Я скакал во главе отряда всадников навстречу катившейся конной лаве. Над головой раздавался лёгкий посвист стрел. В моей руке сверкала широкая кривая сабля.

– А-йя! – раздался вой со стороны нападавших.

– Ура! – закричал я, подбадривая своих бойцов.

Мой клич был поддержан сотнями глоток, и две лавы столкнулись в яростной схватке. Я ожесточённо рубился с неприятелем. Нашими противниками были одетые в меховые куртки и малахаи воины. В отличие от моих конников брони на них были победнее. Я почему-то был уверен, что мелькающие передо мной враги – это татаромонгольские воины. Отражая наскоки мелкорослых всадников, я не переживал за свою спину. Два верных телохранителя Угудай и Диландай неотступно следовали по пятам и отбивали в сторону направленные в меня копья и сабли.

Из кровавой кучи малы на меня наскочил вёрткий воин на низкорослой мохнатой лошадке. Его оскаленный рот выплёвывал непонятные крики, а злая миниатюрная лошадка так и норовила цапнуть моего Беркута за бок.

– Адзи! – раздался крик Угудая.

Я дернулся, словно нападавший воин попал в меня своей сабелькой. Чтобы увернуться от удара сабли, я резко повернулся на бок и…

«Вот упрямая девчонка!» – неизвестно почему в голове появилось это раздражение. Непонятное сейчас? Только что, секунду назад – во сне, мне было всё известно и понятно.

Я открыл глаза. Ночь сменилась серыми предрассветными сумерками. Я лежал у потухшего костра и пытался восстановить подробности странного сна. Но сон есть сон, и он уходит из нашей памяти едва наступает рассвет. Только странное имя Адзи крутилось в моей голове. Словно я его уже когда-то слышал. Ну конечно! Это ведь имя девушки из легенды о Шаман-горе. И приснится же такое, всё в кучу собралось. А откуда я знаю, что моих верных телохранителей звали Угудай и Диландай, ведь во сне, как правило, имён не называют?

Мои мысли были прерваны лёгким постукиванием прибрежной гальки о подошвы чьих-то осторожных сапог. Я непроизвольно насторожился. Раздался свист разрезаемого неким предметом воздуха. Ожидая нечто подобное, я резко перекатился в сторону и вскочил на ноги. Высекая искры, прилетевший предмет, оказавшийся лагерной заточкой, подскочил вверх на том самом месте, где я только- что лежал, и, лязгая о камни, ускакал во мглу.

Я был ошарашен, потому что, оглядевшись по сторонам, я никого не обнаружил. Вокруг потухшего костра в самых разнообразных позах беззаботно спали зэка и конвоиры. Лишь сумеречный силуэт одного из вертухаев покачивался невдалеке. Паренёк отчаянно боролся со сном. Я ещё раз внимательно осмотрелся. Никого. Желая убедиться, что мне всё это не приснилось, я направился в сторону ускакавшего предмета и вскоре обнаружил вещдок – заточку, изготовленную из трёхгранного напильника.

Кто же из собратьев по неволе жаждет моего перехода в мир иной? Судя по траектории полёта, это могли быть четыре человека. Вернее, кто-то один из этих четверых.

Я внимательно оглядел спящих. Рваный, Хряк, Бацилла и Убогий – все из уголовных. Да оно и понятно: контингент кучкуется по интересам. Если исключить Рваного, он ведь сам предупреждал меня о возможном покушении, то остаются трое.

3 Казна империи

65

Хряк – здоровенный отмороженный «мокрушник» с задатками заурядного садиста. При двухметровом росте этот боров имел кулаки размером со сковороду и умственный потенциал обиженного ребёнка.

Бацилла – получил свою кличку за чрезмерную любовь к незнакомым словам. Мне кажется, что он до сих пор не знает, что обозначает его кликуха, и поэтому носит данное ему воровским миром имя с гордостью. Свой срок мотает за чрезмерную жадность. В то время как более благоразумные подельники успели скрыться, он продолжал упаковывать «прикуп» в мешки. За этим занятием и застал его прибывший наряд милиции. Худой и жилистый, он был достойным соперником во всех драках.

Самая неординарная личность среди них – Убогий. За унылой внешностью сказочного Пьеро скрывался хитрый и опасный зверь. Даже на непрезентабельную кличку он не обращал внимания. Умный и коварный, не обладая большой физической силой, он стремился к власти серого кардинала. И ему это удавалось.

Но кто же из них? По крайней мере, круг подозреваемых сузился. Теперь я знал к кому нельзя поворачиваться спиной.

Где-то наверху за стойбищем раздался приглушённый стук бубна и невнятные крики. Я прислушался. Но расстояние было слишком велико, шаманили где-то на окраине поселения, и я, решив уже не ложиться, пошёл на звук.

За спиной осталась последняя глиняная полуземлянка- мазанка. Я забыл вам сказать, что поселение Дюен, осовремененное название Джуен, было основано всего лишь три года назад, то есть в 1930 году. Подгоняемые великой глобализацией, чиновники решали всё быстро, тем более что наступала эра колхозов. И аборигены из расположенных по реке Харпи стойбищ Хутун, Сэпэриу, Сусуэн, Хурэчэн, Дзяппи шагнули из первобытно-общинного общества в колхозно-социалистическое благо. Стойбища прекратили своё существование. На одном из многочисленных мысов озера появилось новое поселение – Дюен, название которого в переводе означает «В глубине находящийся мыс».

Я вошёл в дубовую рощу. Судя по тому, что под многими из деревьев были разложены подношения и деревянные фигурки домашних и промысловых духов, а на ветках развешаны ленточки из кожи, это были родовые священные деревья – туйгэ. Здесь мужчины рода обращались к верховному божеству Боа Эндурни, прося у него удачи на охоте и в рыбной ловле. Считалось, что духи удачи и благополучия, устав от трудов праведных, опускаются на ветви священных деревьев, чтобы провести приятно время и подкрепиться. Поэтому ни в коем случае нельзя было мусорить и собирать хворост под этими деревьями, а тем паче их срубать. Духи, они ведь ребята привередливые, и их гнев, так же как и милость, непредсказуемы.

–

Зря, однако, на камлание ходить решил, – раздался за моей спиной хрипловатый голос.

От неожиданности я вздрогнул и резко оглянулся. В серой мгле, словно бесплотный дух, возник невысокий силуэт.

– Вы кто? – сглатывая слюну, выдохнул я.

Мистический страх приковал мои ноги к земле. Тьфу ты чёрт! Побывать во стольких переделках, пройти через время, кровь и смерть… и оробеть перед нанайскими духами. Ну уж нет, фигли вам! Я решительно расправил плечи.

–

Кхе, кхе, – совсем рядом раздался всё тот же хрипловатый смешок, – я тудири

1

Это было сказано таким тоном, что я сразу понял, что стоящий передо мной пожилой человек действительно тудири, хотя в тот момент и представления не имел, что означает это слово.

– Понятно, – солидно произнёс я. – А как вас звать?

– Барони из рода Киле.

–

Так почему мне не следует идти на камлание? – задал я вопрос.

–

Совсем шаман слабый, однако, – скривил губы в ироничной усмешке Барони из рода Киле.

–

Как это? – задал я глупый вопрос.

–

Мало, мало до четвёртого неба только подняться может, – вновь усмехнулся тудири, и, отвечая на мой вопросительный взгляд, пояснил, – Боги разделили мир на девять небес, и на каждом из них свой правитель.

Из дальнейшего рассказа Барони из рода Киле я узнал, как нанайские боги делят власть и кому из смертных разрешено ходить к ним в гости.

Если у вас есть интерес к этому, то я могу посвятить во все эти премудрости. Хотя, честно говоря, если бы я в тот день не записал всё рассказанное тудири, то забыл бы мудрёные имена нанайских богов.

…Давно это было. Камень был мягкий как воск, деревья росли корнями вверх, а реки текли вспять. Много было на земле богов, и делали они всё, как сами хотели, а не как было надо. Поэтому не было на земле порядка. И вот настал такой день, когда сами боги устали от подобного положения вещей и решили собраться на совет. На повестке дня стоял один вопрос, как им правильно поделить власть? Слово взял старший бог Боа Эндурни.

Он предложил поделить Вселенную на девять сфер, по числу присутствующих на совете богов. Бог, менее значимый по рангу, получал в своё владение сферу поближе к земле, который по важнее – подальше. Наверное, это было сделано для того чтобы людишки не докучали более крутым богам своими мелочными просьбами.

Первая, ближайшая к земле сфера, досталась богу Хуту Эндурни, который живёт в своём городе на небесной сопке. Владыкой второй сферы назначили Ёрху Эн- дурни. Эти сферы находятся в равном положении, и когда страждущие молятся о своём здоровье, поставив три шеста тороан2, их молитвы доходят до ушей повелителей и больные поправляются. Третья небесная земля подчиняется власти Саньси Эндурни. Саньси проживает в своей столице под названием Сянькой хото. Там, как и на земле, живут люди и звери, растут деревья, текут реки и глядят в равнодушное небо сопки. На четвёртом небе растут напоминающие тальник девять небесных деревьев. Из этого дерева можно вырезать фигурку главного шаманского духа-помошника – аями. До четвёртой сферы могли доходить молитвы сильных духом людей и слабых шаманов. За эту сферу могли пройти только сильные шаманы. Мне стало понятно Баронинское «мало, мало на четвёртое небо может сбегать». В пятых небесах обретался бог информации и учёта – Лаои. Но, честно говоря, я так и не понял его функциональных обязанностей. В шестой сфере правил бог Хуюн Мудур Эдени, принимающий обличье дракона. У него в подчинении было ещё восемь драконов. Седьмое и восьмое небо определили под власть женщин. В седьмой сфере царила Лунге Эндурни, имеющая пятьдесят детей, а в восьмой – Нянгня Эндурни. Нянгня была более могущественна, у неё было сто детей и тридцать городов. Этим богиням поклонялись женщины-роженицы и шаманы, помогающие в родах. Ну и на самом недосягаемом девятом небе восседал главный бог – Боа Эндурни. На девятых небесах всё было, так же как и везде, за исключением того, что Боа подчинялись не только подданные его сферы, но и властелины и обитатели всех остальных сфер. Кроме того в его подчинении была команда спецназа в составе тридцати трёх духов Эндур3.

За различные прегрешения боги забирали душу человека к себе на небеса, и он заболевал. Но тут на сцену выходил шаман и отправлялся искать именно те небеса, где находилась душа больного. Причём чем больше были прегрешения, тем дальше от земли находилась душа. Шаман уговаривал богов вернуть душу на землю, болезнь отступала. Чем богаче были дары и угощения, тем благосклоннее становились боги. Что тут скажешь, ничто человеческое богам не чуждо!

–

А почему вы мне всё это рассказываете? – словно бы опомнившись, удивился я.

–

Потому что я тебя не вижу, – спокойно ответил Барони. – Тебя нет ни в буни, ни в доркине, ни в гэкэне, ни на небесах

4

. Не этого ты мира, человек.

Я с опаской посмотрел на ясновидящего. Сразу видно профессионала, вмиг меня раскусил.

–

Вижу будущее всех людей, которые с тобой пришли, а тебя там нет, – между тем продолжал тудири.

– И какое же у них будущее? – заинтересовался я.

– У них нет будущего.

–

Вы ведь сами только что сказали, что видели их будущее.

–

Обычный человек слышит ушами, – загадочно ответил он, – а правильный – разумом.

По земле скользнул пробившийся сквозь листву луч и остановился на деревянной фигурке какого-то духа, прислонённого к стволу дерева. Когда я поднял взгляд, то никого рядом с собой не обнаружил. Барони исчез так же неожиданно, как и появился.

Увлёкшись рассказом, я не заметил, как вокруг стало совсем светло. Пора было возвращаться.

Моё отсутствие, слава Богу, прошло незаметно. Караульного окончательно сломил сон, и он сладко спал, обняв карабин и склонив голову на колени. Мне стало жаль паренька. Если Щусь заметит, то ему придётся не сладко.

– Кончай ночевать, – потряс я часового за плечо.

Тот испуганно вздрогнул и, подхватив карабин, вскочил на ноги.

–

Что? Где?.. – запричитал он, вертя головой по сторонам и пытаясь судорожно передёрнуть затвор.

–

Всё хорошо, – успокоил я его, отводя ствол карабина в сторону. – Смотри не стрельни с перепугу, а то старлей тебя не поймёт.

Взгляд часового стал осмысленным, веснушчатое лицо от стеснения сделалось пунцовым, и он неловко брякнул прикладом карабина о землю.

– Ты чего? – спросил он почему-то полушёпотом.

–

Так тебя, дурака, стало жалко, – так же шёпотом ответил я. – Вот и разбудил, чтобы народ поднимал, утро уже, вояка.

Крестьянская физиономия молодого конвоира сморщилась в мучительных раздумьях, затем просветлела, и он согласно кивнул головой.

– Ото будет в самый раз.

После завтрака я пошёл прогуляться по берегу озера. Лёгкий ветерок гнал по воде мелкую рябь. Вечно голодные обжоры чайки кружили над водой в поисках добычи. Время от времени они срывались вниз и, выхватив из глубин зазевавшуюся рыбёшку, устремлялись к берегу.

Я невольно улыбнулся, когда увидел, как недалеко от меня стая белокрылых разбойниц окружила орла и безо всякого смущения атакует повелителя небес. Орёл, тяжело взмахивая крыльями, пытался дотянуть до прибрежных тальников, но внушительных размеров рыбина, болтающаяся в его клюве, сводила все его старания на нет. Чайки же, исторгая победные кличи, прижали гордую птицу к самой земле и вынудили её бросить свою добычу.

– Вот так-то… – с грустью подумал я. – Ни какой орёл не устоит перед коллективной силой.

Пока чайки праздновали свою победу и решали, как поделить праздничной трапезу, из кустов рыжей молнией выскользнула лисица и, не обращая внимания на спор пернатых, подхватила серебристую добычу и юркнула назад. От такой наглости опешил даже я. Оставшиеся с носом, вернее будет сказать, с клювом, чайки, негодующе заверещали. Но их возмущённые крики остались без ответа, лиса во все лапы улепётывала в глубь леса, а орёл отправился выискивать новую добычу.

– Вот жизнь! Старались отбивали добычу, а тут – одна-единственная особь без зазрения совести воспользовалась результатами труда всего коллектива, – сделал я вывод, завершая свои наблюдения, и переключил внимание на одинокого рыбака.

Мальчик лет двенадцати стоял по колено в воде и время от времени удочкой вытягивал из озера жёлтобрюхих раскормленных карасей. Я подошёл поближе. Мальчик скосил в мою сторону глаза и произнёс:

– Хороший рыба, вкусный.

– Вкусная, – поддакнул я.

– Возьми, уху сваришь, – простодушно предложил он.

Я поблагодарил рыбака и решил узнать:

– Скажи-ка мне, парень, нет ли у вас в стойбище людей по имени Михаил?

– Я Михаил из рода Алонки, – радостно улыбнулся мальчик.

Я поперхнулся. Вот-те раз! Первый выстрел и сразу в десятку!

– А как звали твоего отца, вернее деда, – поправился я, прикинув, что если у Алонки родился сын, то он мог быть только дедом этого мальчугана.

– Как и меня Мишкой, – гордо расправил плечи представитель рода Алонки, и ловко сделав подсечку, вытянул на берег очередного карася.

– А знаешь, как звали отца твоего деда? – решил подстраховаться я.

– Так и звали – Алонка, – вновь улыбнулся разговорчивы паренёк, – от него и пошёл весь наш род.

– Есть! – обрадовался я про себя. – Не зря выходит, мы помогали молодому мангрену, проросло и дало всходы брошенное им семя. Теперь целый род носит его имя. На душе у меня стало тепло и уютно.

– А как твой дедушка, жив ещё? – спросил я вслух.

–

Болеет мал-мало, а так ходит помаленьку, – солидно ответил паренёк.

Я взъерошил непокорные волосы мальчугана и повернул назад, пора возвращаться.

Предотправочная суета была в самом разгаре, когда к берегу подошёл мэр Рио де Джуен.

–

Баркасом, однако, не дойдёте, – глубокомысленно изрёк он. – Речка горная, шибко шустрая. Бату

5

вам надо.

–

Дак мы с тобой уже говорили, – возмутился Щусь, – Ты сказал что поможешь.

–

Говорили, – согласно кивнул головой Юкуйла, – однако мы про один бату говорили, а вам ещё один надо. Баркас – плохо. Менять баркас надо.

–

Тьфу ты! – сплюнул в сердцах Щусь. – Ну, так меняй!

–

Думать надо, – в узких глазах поселенского головы промелькнула хитрая искра.

– Спирт он у вас вымогает, – усмехнулся профессор.

–

А вот это он не видел! – волосатая кисть старшего лейтенанта сложилась в замысловатую фигуру.

–

Пойду, дел много, – словно бы не замечая реакции офицера, произнёс Юкуйла, – Думать буду, шибко думать.

–

Постой, председатель, – пошёл на попятную Щусь и, перегнувшись через борт баркаса, извлёк на свет божий литровую фляжку со спиртом. – Давай ещё один бат. Дело государственной важности.

–

Пожалуй, дам вам бату, – лицо нанайца оставалось непроницаемым, – Юкуйла понимает государственную важность, – фляжка незаметно испарилась в складках широкой рубахи.

Я внутренне ухмыльнулся. Наивный и доверчивый нанаец переиграл своей непосредственной простотой важного начальника.

И вот погрузка на баты закончена, и под весёлый галдёж местного населения мы отчаливаем от берега. По Сюмнюру пойдём на вёслах, а когда дойдём до Алюра, перейдём на шесты. Ну что ж, с Богом.

Глава 7. БОЙ У ПОРОГА КАЗНЫ

Русло Сюмнюра – это до невозможности извернувшееся туловище змеи, брошенное на землю тунгусскими богами. Ещё из прошлой жизни я знал, что расстояние от озера Болонь до несуществующей пока железнодорожной станции Болонь восемнадцать километров. Вода в это лето стояла маленькая, течение у реки было слабое, и, выгребая против течения, мы преодолели водные километры к сумеркам следующего дня. Следует заметить, что после слияния двух рек мы заканчивали путь на реке под названием Алюр.

Ночь выдалась звёздная, комары жалили так, что хотелось забраться в студёные воды Алюра и, невзирая на холод, сидеть там до утра. Крупнее и злее комаров, «проживающих» на Болонско-Тайсинской низменности, я никогда не встречал. Мы, осоловевшие от дымокуров, всё равно продолжали жаться к кострам, с ужасом думая о том, когда придётся укладываться на ночь.

Но как бы там ни было, а человек – это такое животное, которое привыкает к любым условиям, в которые окунает его жизнь. Привыкли и мы.

–

Павел Николаевич, – наконец-то решился я задать профессору мучавший меня вопрос. Мы лежали, укутавшись в полог, заменивший нам накомарник, недалеко от костра. – Посвятите бедного арестанта в планы нашего руководства.

–

Я думаю, что для вашего же благополучия этого делать не стоит, – немного смущаясь, что вынужден отказать, вымолвил профессор.

–

Если вы считаете наше нынешнее существование благополучием, то я София Ротару, – усмехнулся я.

– О чём это вы? – удивился профессор.

–

Я о том, что хуже, чем есть, уже не будет. А жить и мучиться в неведении – это ещё большая мука. Я ведь уже догадался, что никакая мы не изыскательская партия, а шайка авантюристов на большой дороге.

–

Молодости свойственен максимализм, – вздохнул профессор. – Мы не авантюристы, молодой человек, мы вроде… археологов. – И будто убеждая самого себя, добавил: – Да-с, археологи.

– Вы-то сами в это верите?

–

Человек должен во что-то верить, иначе наша жизнь потеряет всяческий смысл, – будто бы оправдываясь, вымолвил он.

– И что же мы ищем?

– Клад, – шёпот профессора стал еле слышен.

–

Пиастры, пиастры, – играя в недоверчивого простачка, подзадорил я учёного.

–

Вы можете смеяться, но это действительно так, – шёпот Павла Николаевича стал несколько обиженным.

–

Откуда в этих нехоженых, диких местах могут быть клады?

–

Вы забыли все мои рассказы, – в голосе профессора послышалась укоризна. – Я ведь вам говорил, что некогда здесь бурлила жизнь и кипели страсти.

–

Чжурчжэни? – мой голос от волнения стал хриплым, хотя я уже догадался, что услышу в ответ.

И учёный начал рассказ. Он не замечал моего волнения, не слышал нудного писка комаров, он был там, в том далёком и незнакомом для меня времени. И стало неважно, что поиски сокровищ были государственной тайной. Ведь учёные, впервые наблюдая за ядерной реакцией, не думали о том, что их открытие несёт смерть. В тот момент им был важен сам процесс.

–

Под ударами татаро-монгольских туменов чжурч- жэнские отряды медленно скатывались в низовья Амура. В устье протоки Сий, на острове Ядасен и, возможно, на месте стойбища Джуен возвышались их крепости – последние бастионы гибнущей империи. Сюда заблаговременно свозилась императорская казна. И поверьте старому профессору на слово, им было что возить. Восемь лет назад мне в руки попал один очень прелюбопытный манускрипт. Сопоставляя его с другими документами и старыми картами, я пришёл к выводу, что в районе озера Болонь последние воины гибнущей империи укрыли сокровища. Естественно, что спрятаны они не в одном месте. Но мне удалось выйти на след одного из этих схронов.

Шёпот профессора проникал в мозг и наполнял всё моё существо некой эйфорией. В затуманенном сознании слышалось лошадиное ржание, звон мечей и предсмертные крики воинов. В моём сознании просыпалось что-то неведомое, но я не мог понять что. В какие-то мгновения я даже сам мог сказать, где спрятаны эти злосчастные сокровища.

–

Эти сведения каким-то образом стали известны компетентным органам, – между тем продолжал Павел Николаевич. – Кто-то очень заинтересовался моими исследованиями. Так я стал врагом народа, приговор, статья пятьдесят восемь, срок, и вот я здесь.

– Ну и дела, – только и смог вымолвить я.

–

Уже давно, молодой человек, я ничему не удивляюсь, – скорбно вздохнул профессор. – С уходом в небытие империи Российской власть имущие напрочь забыли, что такое элементарная порядочность и честь.

–

Ну, здесь-то я с вами готов поспорить, профессор. Держиморд и хамов хватало и в царские времена, – не выдержал я.

–

Вы совершенно правы, Андрюша, – легко согласился Павел Николаевич. – Возможно, во мне говорит ностальгия, но тюрем тогда было меньше.

Я не стал спорить, потому что не знал, в какие времена было меньше тюрем, да и в свете последующих событий, о которых я расскажу позже, моё отношение к непогрешимости социалистического строя весьма пошатнулось.

Бодрствующий охранник подбросил в костёр веток и сырой травы. Дымовая завеса вновь отогнала от нас надоедливый гнус.

–

Скажите, Павел Николаевич, а с какого боку припёку в этом деле Щусь? – поинтересовался я.

–

Как с какого? Ведь перед отправкой на Дальний Восток я имел беседу с самим Ежовым. Нарком недвусмысленно намекнул, что если мы не найдём клад, то расстрел будет для меня манной небесной. Но перед этим он позаботится о моих родственниках.

– Вот сволочь! – не сдержался я.

–

И в этом деле он уже преуспел, по наговору, на следующий день после свадьбы, угодил в «Кресты» мой зять, секретарь партийной организации одного весьма солидного научного учреждения. Проделано всё это было с ужасающей жестокостью и цинизмом.