Не женись, лётчик!

– Нет, что ни говори, а женатый лётчик – не лётчик вовсе! Вот послушайте, со мной аккурат такая история приключилась, – не успел я и глазом моргнуть, как массивная среднего роста мужская фигура в скрипящей от древности пилотской куртке тёмно-лилового когда-то цвета и затёртом форменном картузе (в такое-то пекло!) привалилась к моему столику и тоном давнего знакомого продолжила, по-хозяйски потирая квадратными руками края высокой стилизованной под модерн столешницы. – Напарник мой, друг, можно сказать, «до чёрной дыры», летун первостатейный, с кем не одну тыщу парсеков на отражатели намотали и всё – под каблук какой-то марсианке с титанским акцентом! Которая «парсек» от «корсета» на слух не отличит…

Я медленно сглотнул: в горле как-то разом пересохло от такого внезапного вторжения. Сижу себе в тихом полупустом баре уютного спального райончика, спокойно потягиваю чаёк под едва слышные из динамиков под потолком новости – грамотные здесь, между прочим, дикторы, приятно. Так сказать, коротаю время, внимания не привлекаю и в честь чего такая радость и вся мне?

– Было это ещё до того, как наши высшие чины ввели пилотам обязательное поголовное холостячество, – как ни в чём не бывало продолжал звучным грудным голосом анонимный мой дерзкий рассказчик. – Мой Герман Куруч только посмеивался, когда кто-то над ним подшутил: обрастёшь, мол, семьёй как лайнер метеорным роем и осядешь где потише. А между тем мало кто знает, что именно он, – квадратная рука с акцентирующим перстом застыла над гладкой блестящей столешницей, – послужил десять лет назад (ну, может, больше) причиной этого судьбоносного постановления космофлота за номером 673 чтоб ему дробь 715!

Стало ясно, что навязанный монолог переходит в категорию «самое интересное впереди», а его автор с каждой фразой становится всё эмоциональнее, постепенно захватывая руками пространство столешницы. К этому я, в силу воспитания и привычки соблюдать приличия в незнакомом месте на чужой планете (на Нью-Терре я был впервые), оказался не готов. Осторожно осмотрелся – убедившись, что столь зычное выступление ничьего больше внимания не привлекло, решил поступить так же, то есть откинулся на низкую упругую спинку стула и погрузил взгляд в чашку с чаем. Не тут-то было, неугомонный бывший пилот уже придвинул от барной стойки к моему столику стул:

– Что и говорить, невыгодное положение уготовил он и для меня, да что там для меня! Для всех, кто способен ещё любить не только Вселенную! Да, так вот, уважаемый, – отражение в чашке уставилось на меня, недовольно смерило взглядом и с некоторым наездом продолжило, – а вы думаете, чего это я тут с вами сижу, пью эту дрянь!.. – он выдержал паузу и смелым жестом указал за спину – на плотные нестройные ряды разномастных ёмкостей из всевозможных материалов с напитками, втиснутые в шесть рядов до самого потолка за барной стойкой (на все возрасты, вкусы и случаи жизни). На месте бармена я бы обиделся, но тот только ухмыльнулся как отмахнулся и преспокойно продолжил натирать фужер. Такой поворот меня уже озадачил, и я перевёл взгляд на собеседника. Он только этого и ждал: сощурил глубоко посаженные серые глаза, огладил запущенную пепельную с проседью бывшую «шкиперскую» бороду и завершил, наконец, театрально, – … и про себя рассказываю? Вот то-то и оно! Нет второго такого Геры Куруча, на всём свете. И летать бы мне одному, ведь прокантовался же почти полгода без проблем, да по регламенту на судах класса «ОК-ноль К» да и на всех остальных два лётчика положено, два! А где ж я его найду – второго Геру Куруча? – он рубанул мощной ладонью по столешнице, чашка звонко подпрыгнула, посетители и ухом не повели, что ж такое?

Да он же пьян – дошло до меня. Разумеется, этот почти что одичалый вид, наивно-настырный взгляд, подрагивающие тёмные губы, грустные брови – местный пьянчуга выклянчивает очередную порцию у незнакомца. Ну, эту-то категорию мы знаем, получит свои «пять граммов» и поминай как звали, так зачем тянуть?

В подтверждение самому себе я покивал и приоткрыл было рот, чтобы окликнуть бармена, но собеседник, как оказалось, наблюдал за мной гораздо внимательнее, чем я ожидал:

– Вижу, Вы меня понимаете, хоть и не пилот, а вот руководство списало и глазом… – он придвинулся ко мне через стол, его широкое лицо с наспех выбритыми розовыми щеками выражало усталый вызов. – И что прикажете теперь? Керосин на орбиту подвозить? Увольте! Не для того, Кондратий, родился!

От лица потянуло недорогим лосьоном без капли перегара. Трезв, по крайней мере, почти… Теперь я был встревожен, продолжая разглядывать собеседника и уже опасаясь гадать, чем он меня удивит в следующую минуту.

– С космофлота уволился сам, чтобы, так сказать, ни ты никому, ни тебе никто… – сорвал с головы и шмякнул на стол старый тёмно-лиловый картуз, огладил неожиданно длинную совершенно седую шевелюру, чуть кокетливо склонил голову. – Доскрёб до пенсии и сюда вот, на, так сказать, словесную панель. А что? Расскажу заезжему человеку историю, глядишь, кружечкой чего-нибудь этакого угостит.

Я выдохнул с облегчением: всё-таки, пьяница. Занятный, оригинальный, чудаковатый, но по факту предсказуемый. Я снова кивнул, на этот раз и своим мыслям, и согласно с бывшим пилотом, а тот, широко расставив руки на столе, медленно распрямился, откидываясь назад, полушепча мечтательно:

– На прошлой неделе один землянин добрым элем расплатился. Ох и поплясал я перед ним тогда… А с Вами, гляжу, не очень-то разговоришься.

– Отчего же? – ответил я поспешно. – Что Вам нравится в этом баре?

– Вот это разговор! – он стиснул в ладонях картуз и заговорщически надвинулся на меня. – Между нами: здесь даже водка – дрянь. Но бывают приятные исключения. Настоечки бы берёзовой для начала!

– Извольте, – заказал ему спиртное и представился, – Фаддей Клетро-Чагаин.

– Джепитракс, – с видом знатока уточнил бывший пилот мою принадлежность к расе этой планеты. – Очень приятно. Кто по профессии?

– Уроженец Джепитракса, по месту жительства землянин, – конкретизировал я, —спортивный комментатор, а Ваше имя?

– Кондратий Васильков третий, – с гордостью изрёк он и покосился на бармена, который размеренно откупоривал запотевшую высокую матовую бутылку с серыми и чёрными поперечными штрихами и водянистым желтовато-зеленоватым содержимым.

– Мне, кажется, знакомо Ваше имя, – я напряг память, как ни странно, имя было связано с моей семейной историей, – у вас в родне, возможно, были, как бы сказать… личности со странным поведением?

– Психопаты? Не-ет, что вы, какой бы из меня тогда лётчик? Хотя, с дедом моим и правда случай был, – он уставился на меня с подозрением, – на Джепитраксе, кстати, крутился там психиатр какой-то местный, а что?

Бармен изящно водрузил высокий матовый сужающийся кверху бокал. Кондратий принял обеими руками, облизнулся, предвкушая, втянул хмельной освежающий аромат.

– Мой троюродный прадед, – я испытал некоторую гордость и одновременно удивление: как тесен мир…

– А Вы знаете свою семейную историю, дружище, – похвалил Кондратий. Я поморщился: «дружище» – надо же, давно ли… – За это надо выпить. В коем-то разе повстречались потомки знакомых людей!

Кондратий приподнял бокал с намерением чокнуться.

– Благодарю, я откажусь, – покрутил за ручку чашку с недопитым чаем, искоса наблюдая за собеседником.

– Ах, ну да, сегодня же полуфинал чемпионата, – бывший пилот сделал жадный глоток из бокала и блаженно зажмурился. – У Вас ещё куча времени!

– Вот именно, – сюрприз: следит он, значит, за спортивными событиями, хотя, на этой планетке и следить-то особенно не за чем. По крайней мере, мне так показалось из новостей.

– Ну тогда и я больше пока не стану, – собеседник без сожаления отставил бокал и сложил массивные руки на груди под скрип старой куртки, взглянул на меня как-то по-особому. – Сто шестьдесят третий.

– Что?

– Сто шестьдесят третий раз рассказываю свою историю и каждый раз начинаю с «берёзовки», а вот комментатор у меня первый, – впрямь, как на «панели».

Я взглянул на круглые модернистские часы с металлическим циферблатом над входной дверью – до матча оставалось почти четыре часа, редакторы наверняка уже состряпали 3-4 варианта текстов, за импровизацией дело не станет, а добираться до стадиона сейчас, в такую жарищу… сидя в прохладном барчике даже думать об этом не хотелось. Я поёрзал на стуле, усаживаясь поудобнее. Да, сегодняшняя компания не из приятных, но и не худшая, чтож, пусть травит свои байки.

Восприняв моё молчание как знак согласия, Васильков третий сделал глубокий вдох, со скрипом расправил грудную клетку и приступил к рассказу:

– Притирались мы с ним друг к другу на «цигарке».

– На чём? – я усмехнулся.

– Ну, в ОЛиМПИКе…

– Что ещё за олимпик? Не понимаю, – не смог удержаться от этого вопроса, понимая, разумеется, что это пилотский сленг, для затравки, так сказать. Осознать, что так легко вписался в игру по правилам Кондратия, было, мягко говоря, неприятно, поэтому я добавил. – Опустите эту часть.

– Никак не возможно, – назидательно изрёк бывший пилот, приблизившись ко мне и быстро моргая, – порядок есть порядок. Э, да я вижу, Вы вообще не в курсе истории современного самолётостроения.

– Ну и что? – бог с ним, пусть воображает, что я готов его слушать. Изобразил жест капитуляции. – Ладно, просвещайте.

– А-атлична-а-а! – тоном заправского ринг-анонсера продолжил Кондратий. – Значит, когда изобрели переброску на сверхдальние расстояния и понастроили вокзалов, появились чудаки, которым, видите ли, такой способ перемещения показался скучным, они наслаждались тем, что годами колесили в одиночестве или в компании по космосу. Конечно, развлечение не из дешёвых, но, видимо, того стоило: постепенно их набралось на целое сообщество, они расконсервировали какие смогли верфи, строили поначалу космические шхуны да яхты. Поначалу власти относились к этому как к забаве пресытившихся богатеев, а вот когда какая-то отсталая цивилизация напала на одну из дальних планет по старинке, с неба, – он потыкал для драматического эффекта указательным пальцем сверху вниз, – вот тогда это хобби оказалось как нельзя более кстати. Власти перекупили большую часть верфей, перепрофилировали под военное кораблестроение, одновременно создав Службу свободных космических полётов, окрестив пилотов и прочих корабельных трудяг по старинке лётчиками и задавшись стратегическим вопросом: как бы сделать так, чтобы в открытом космосе перемещаться и быстро, и не по магистралям. Вы вот наверняка много раз переброской пользовались, так?

Я кивнул. Кто ж в наше время считает, сколько раз куда транспортировал своё тело и разум – по делам, по личной надобности, удобно ведь!

– А в чём, в сущности, недостаток переброски? – он выдержал паузу. Я непонимающе молчал: да какие в этом способе перемещения могут быть недостатки? Пришёл на вокзал, принял бесплатное противоперегрузочное (так именуют препарат компенсации возможных последствий), дождался своего рейса (автоматика на чужой не пропустит, как ни пытайся), разместился в кабине, ощутил имитацию движения поезда или метро – кому как нравится, пара секунд и выходи на другом вокзале, на другой планете. Хоть каждый час перемещайся, была б охота. И багаж, ежели с ним привычнее, получи тут же, без нервов и очереди, и питомца своего домашнего (хоть целый выводок!) в целости и сохранноси забери. Ни тебе путаницы, ни пересадок, ни потерь, один сплошной комфорт и удовольствие. Во мне росло возмущение, Кондратий это почувствовал и поспешно сам себе ответил. – Нужен приёмник и передатчик, а следовательно, такой способ ограничивает человечество в главном – стремлении к открытию новых миров, жажде, так сказать, первопроходства.

Я поймал себя на том, что уже сижу, на моргая и подперев рукой подбородок – да, рассказчик из него был хорош, запустил-таки у меня цепочку ассоциаций: мне сразу припомнилось, как на первых порах, когда ещё существовала «девятка», то есть первые девять объединённых обитаемых людьми планет, на поиски новых отправляли таким же образом экспедиции в свободное перемещение. Когда сообразили, что это ошибка, человек 70 отправили, большинство до сих пор так и путешествуют в своём каком-то измерении небытия (теоретически они могут оставаться там вечно), какие-то уже материализовались на вокзале отправления – кто сразу, кто много лет спустя.

– Полёты в космосе такого недостатка лишены, зато были в те времена ограничены скоростью света и продолжительностью жизни членов экипажа. И тут одна премудрая голова (по гроб жизни буду ей благодарен и столько же проклинать буду) додумалась таймер-кабину в корпус обычного самолёта засунуть и – нате вам! – самолёт, то есть, по-старому, космический корабль, летит, время течёт, а со стороны смотришь: преодоление скорости света, – да, покивал я в ответ, тогда же был открыт эффект Андерсена-Губенко: в условиях отсутствия гравитации время течёт иначе и затраты на обслуживание таймер-кабины практически нулевые, так что при определённых условиях космонавты прибывали на другую планету по абсолютному времени раньше, чем стартовали. Это я ещё из школьного курса физики знал. Кондратий удовлетворённо кивнул в ответ. – Первая модель такого самолёта называлась ААА.

– Аппарат антивременной Андерсена, – в тон ему отозвался я.

– Точно, сейчас как тренажёр для салаг используется, – он одобрительно поднял бокал, как тост произнёс и сделал большой глоток. – Потом всякие ТопоЛя да ГРОЗы были, их я не застал, наш первый с Герой полёт состоялся на ОЛиМПИКе – облегчённой летательной машине паравременной интегрированной космической. Её ещё «цигаркой» прозвали за внешнюю конфигурацию: с носа мощный такой «мундштук», с кормы пламя, внешний корпус из лёгкого тугоплавкого материала, который при абсолютном нуле бороздками такими покрывается, издалека на надписи похожими, в общем, выглядел аппарат что твоя газетная самокрутка.

– Чего? – опешил я от неожиданного сравнения: и слова-то такие со школы позабыл, кому же такое в голову пришло? – Газетная что?

– Газета, – бывший пилот показал в воздухе её размеры, продолжая держать пустеющий бокал, – когда бумагу ещё использовали для передачи информации при помощи отпечатанных знаков, могла использоваться и по разным другим назначениям, в частности, из неё вручную сворачивали для курения папиросы, их ещё называли «цигарками», «козьими ножками».

– Вы курите? – брезгливо поморщился я.

– Это, брат, история! – почти осуждающе произнёс он. – В своё время были они популярными в народе, особенно во времена Великой отечественной. А Вам историю планеты, где живёте, не мешало бы подтянуть.

Тоже мне, эрудит! Я чуть не обиделся, а он, видимо, почувствовав и это, как бы сам себя перебив, вернулся к рассказу:

– Ну и вот, значит, сели мы, как учили, в «цигарку» эту, – он закинул ногу на ногу и, залпом допив свою «берёзовку», демонстративно вытянул за спину пустой бокал и тут же не глядя принял вместо него новый полный (спелись, голубчики: бармен, судя по всему, знал заранее, к какой фразе «повторить»). В принципе, я-то не против, напиток выбран хоть и редкий ввиду сезонности, но не популярный и потому вполне демократичный по цене. Кондратий поставил запотевший бокал на стол и продолжил значительно бодрее: по-видимому, исторический экскурс завершился, и он приступил к основной части, – познакомились: Герман Куруч пилот и командир, Кондратий Васильков штурман и связист, задание получили, машина исправна, полпути позади, метеоров напритягивали порядочно, пора корпус чистить. А, нужно сказать, ты хоть как в космосе летай, гадов этих нацепляется немерено от мелкой мелочи до вполне приличных объектов, и чтобы не стать похожим на комету и безопасно для окружающих прибыть в пункт назначения в расчётное время, требуется один-два раза приостановиться и особым образом поманеврировать. Погоняли мы свой ОЛиМПИК взад-назад, один, размером с мяч, в районе хвоста как пришитый за нами мотается. Гера тогда говорит: «Лезть надо». Я ему: «Ты чего? На курсе не скажется, пока летим, глядишь, отобьёмся, а нет – так на подлётных манёврах отгоним или сам в атмосфере сгорит». А он своё: «Лезть надо», прямо как наш первый главный техник. Ну, думаю, максималист ты подростковый, раз тебе надо, сам и лезь, а он и правда засобирался! И надо же ему было так неудачно из кормового шлюза выйти, что этот метеор траекторию сменил и стал теперь вокруг Германа вращаться, по нисходящей траектории причём! И главное, приборы спутник этот наш нечаянный фиксируют, я его вижу, а Гера – нет! Так и сяк крутится мой командир, а всё без толку, ещё минута и бомбанёт его этот мусор космический, а последствия такого контакта, скажу я Вам, всегда непредсказуемы. Делать нечего, командую Гере закрепиться по-штормовому, даю подвижку метров на двести с разворотом на 40-10-90 градусов (дал «прикурить», так сказать) и очень удачно: стартовым пламенем метеор сбило с первого раза, а командир мой, вернувшись на свой пост, долго в себя приходил, прежде чем признать, что я с самого начала прав был.

В общем, по обоюдному согласию в бортовом журнале решили происшествие не фиксировать, с заданием справились на «хорошо», по результатам послеполётного обследования были признаны сложившимся экипажем. И доверили нам тогда новейшее транспортное средство – «оковалок», то бишь, самолёт класса «ОК-ноль К» с трогательным кодовым названием «Нимфа». Потому, что большой, в закапсулированном состоянии нескладный, словом, безобразие в космическом масштабе. В полёте же, в развёрнутом состоянии они считались в то время непревзойдёнными по скорости и, не побоюсь этого сравнения, изяществу. Это теперь о них только специалисты помнят, потому что очень быстро им на смену пришли усовершенствованные самолёты, гораздо более простые в управлении. И потому нас на турмаршруты определили, после мы на каботаже маялись – вот тогда у нас ещё один случай произошёл, о котором особо рассказать хочу. Нет, с туристами, само собой приключения случались, а этот эпизод, можно сказать, судьбоносным стал в нашей с Германом истории, – он пригубил берёзовки. – Как сейчас помню: везём срочный груз на Авириту Малую в самый пик транзитных перевозок, тяжело летим (пожадничали авиритцы, на 20% перекрыли расчётный норматив), а мы ж были люди подневольные, объём перевозок обсуждать права не имеющие. Выруливаем кое как на самый сложный участок пути – слышим в трёхминутной паузе «СОС», судя по координатам, в нескольких часах пути (а нужно сказать, в те времена промежуточные станции техпомощи только начинали строить, и перед Авиритой Малой на сутки полёта, как назло, ни одной) и никого по близости, а тут ещё авиритцы подгоняют. Герман мой командует смену курса, рассчитываю, докладываю, что если с терпящими бедствие серьёзно, то к сроку точно не успеть. Он мне: «Семь бед – один ответ. Подумаешь, полгодика за «спасибо» в счёт неустойки авиритцам полетаем. Сыты, одеты, не капает – и ладно!» – и вот манипулирует себе на пульте. Подходим к терпящему бедствие, – Кондратий для наглядности выдвинул на середину стола бокал и, постукивая массивной ладонью по краю, – тоже «Нимфа», тоже гружёная, тоже на Авириту, но – чтоб тебя! – все три отражателя начисто снесло! – Кондратий взвихрил содержимое бокала и отправил половину жидкости в себя. – Это сейчас рейсовые полёты по безопасности приближаются к переброске, потому что все крупные объекты со свободной траекторией либо отловлены и пристроены, либо занесены в каталоги, а раньше предсказать столкновение с «гастролёром» таким было весьма сложно. Затормозить же или экстренно развернуть перегруженную «Нимфу» вообще чревато серьёзным ущербом, по сравнению с которым отражатели, даже все три – тьфу! Связываемся с потерпевшим пилотом, мозгуем, как быть, чтобы оттащить поближе к техпомощи, единственный, по мнению, Германа выход – бросить часть груза с обеих «Нимф» с буем и маяком, взять второй «оковалок» на буксир до Авириты, а дальше или после за грузом вернёмся, или авиритцы сами его поймают, а может кто из пролетающих к ним толкнёт. Сбрасываем по 27 контейнеров и радёшеньки к пункту назначения почти по графику. Авиритцы, скажу я Вам, народ пр-равильный, – слегка захмелев, Кондратий, сжав губы, потряс тяжёлым кулаком в знак уважения к этой расе, – а на родной базе вместо цветов ждала нас нахлобучка, – он со вздохом потёр шею, – как будто мы разгильдяи какие первостатейные, от полётов временно отстранили, «Нимфу» передали новому экипажу. Мы тогда подумали уже, что всё, прощай космос, но оказалось, «наверху» наше геройство иначе оценили, и через день пришло уведомление о нашем участии в конкурсе на статус членов экипажа разведгруппы. Вдохновившись перспективами, мы постарались попасть в основную группу из двадцати человек и тут выяснилось, что все 20 и есть единственный экипаж «Пинты-2». Германа во вторых пилотах оставили, штурмана ему посильнее назначили, а меня, благодаря развитым радистским навыкам, в акустики откомандировали. Очень я тогда пожалел, что согласился и Куруча на это дело подбил. Припомнил тогда родной «оковалок», «цигарку» и целых два года жил этими воспоминаниями. Экспедиции наши оказывались успешными, Гера даже медальку какую-то заработал, мне тоже знак какой-то перепал… Хватит об этом! На третий год…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.