Дом, стоящий там. Роман
- -
- 100%
- +
Death was in that poisonous wave,
And in its gulf a fitting grave.
Е. А. Рое1Фотограф И. С. Ковальчук
© Сергей Курган, 2017
© И. С. Ковальчук, фотографии, 2017
ISBN 978-5-4485-7687-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1: «ЧЕРВОТОЧИНА»
…Я медленно, но упорно спускался все ниже и ниже по крутой, мрачной лестнице. Темнота постепенно все более сгущалась вокруг меня, и фонарик, который я нес в руке и которым я пытался подсвечивать себе путь, становился все более и более бесполезным. По мере того, как я спускался, воздух делался холодней, и какая-то промозглая, всепроникающая сырость пропитывала затхлую, душную атмосферу подвала. Лестница уходила все ниже, и постепенно я начал смутно, казалось, на пределе чувствительности, ощущать какой-то трудно уловимый запах. Между тем спуск продолжался. Я неясно, почти подсознательно чувствовал, что нахожусь на большой глубине под землей, но где именно, и почему я должен спускаться все ниже, я не знал. Все же призрак какой-то догадки теплился в моем невыносимо утомленном мозгу, но мне все никак не удавалось поймать эту постоянно ускользающую мысль. Мне почему-то казалось, что в тот момент, когда я вспомню всё и пойму причину моего пребывания здесь, безмерный, леденящий ужас навалится на меня, мерзкий липкий страх задушит мое и без того с трудом работающее сознание; и я защищался, отбивался от страшной мысли, как только мог.
Между тем я продолжал спуск. Как долго я уже спускаюсь, и что это за сила или что это за необходимость, которая так упорно и повелительно гонит меня дальше, несмотря на нарастающий ужас? Оглянувшись вокруг себя, я заметил в тусклом, неверном свете фонарика, что стены теперь покрыты слизью и плесенью. Сырость и холод становились все более пронизывающими, а запах, такой неясный вначале, усиливался и как будто сгущался. И вот уже отвратительный, тошнотворный смрад ударил мне в ноздри, а холод пронизал меня насквозь, до самых костей. Вместе с тем, какой-то едкий желтоватый туман заклубился перед моими глазами. Где я? Что я здесь делаю? Как я тут очутился, и самое главное, что это за запах и почему здесь так холодно, так дьявольски холодно и сыро, как… ну да, конечно! Как в могиле!
В могиле?! Все закружилось у меня перед глазами, ключ, так долго замыкавший мое сознание, повернулся в замке, и я вспомнил! Воспоминания вихрем пронеслись в голове, и ужас, подлинный, великий, абсолютный ужас охватил все мое существо. Зловещий желтый туман заклубился со все нарастающей стремительностью и стал принимать видимые формы…
О Боже! Я почувствовал, что задыхаюсь; словно огромная, тяжелая каменная плита всем своим чудовищным весом навалилась на мою грудь, и не дает сделать ни вдоха. Я хочу кричать, о! как я хочу кричать, дико, пронзительно! Но вместо этого я издаю лишь жалкий хрип – хрип предсмертной агонии. И тогда, как бы подтверждая худшие мои опасения, победно и мощно раздается погребальный звон… дзоннн… дзоннн… дзоннн…
Дзинннь! Дзинннь!
Телефон надрывается на столике. Как долго? О, черт! Это был сон! Последние темные ошметки ночного кошмара спадают с меня. Сбросив оцепенение, я вскакиваю с дивана и хватаю трубку. Сердце колотится, как бешеное. С трудом, чужим, непослушным голосом я выдавливаю из себя:
– Алло …, – выдох.
– Хэлло, Серж, – бодренький, взвинченно-веселый голос.
Я окончательно возвращаюсь к действительности. Однако, ну и контраст! … Это Билл, то есть, конечно, Игореша. Почему только к нему прилипло это идиотское…
– А-м-м – это ты. Привет акулам пера.
– Что это с тобой? Так тяжко дышишь. Может, ты с женщиной спал? И я тебя снял горяченького, на самом интересном…
– Не болтай глупости.
– А, значит…
– Ты разбудил меня. Я видел какую-то гадость. Еле продрал глаза, думал, что задохнусь.
– О! Кошмары мучают! Сколько раз я тебе говорил – не следует на ночь накачиваться «Курвуазье».
– Окстись! Какой на фиг «Курвуазье»? Ты еще скажи «Хеннесси» или «Реми Мартен».
Мне стало смешно.
– У меня нет таких бабок, чтоб упиваться французскими коньяками. Да и когда?
– Wow! Это у тебя-то нет бабок? А у кого тогда они вообще есть? Ты ж вроде бизнюк!
Я почувствовал прилив раздражения. Опять он за свое…
– Послушай, представитель свободной прессы. Сколько раз тебе можно объяснять, что бизнесмен – это тот, кто пашет, как папа Карло 12 часов в сутки, а если надо, то и 24, а не сидит в офисе в окружении факсов, сейфов и длинноногих секретарш и не шляется по презентациям, выжирая там «Мартини» и «Джонни Уокер».
– Эка как тебя проняло! Ты еще скажи, что ты пролетарий.
– Ага. Умственного труда.
Билл хихикнул.
– Но ассортимент-то ты, как я погляжу, знаешь неплохо, – съязвил он. – И он какой-то не пролетарский. Или как?
– Это так, общая эрудиция.
– А, ну-ну. Аскет ты наш! И что ж ты видел во сне? Женщину с фосфорическими глазами, которая превращается в змею? Кажется, у тебя когда-то было что-то такое.
– У тебя везде бабы.
– Вай, как нехорошо! Я и забыл, что говорю со святым отшельником, пустынником. Что ж ты, божий человек, о женщинах совсем не думаешь? Поди, одни могилы с крестами на уме?
Я почувствовал, как меня пробирает холод. Сон, оказывается, еще меня не отпустил.
– Что звонишь? Обычное утреннее недержание или дело какое?
Тишина в трубке.
– Что молчишь?
– Да вот думаю, обижаться на тебя или нет? За «недержание»?
– Не обижаться. Это научный факт.
Билл расхохотался.
– Ладно, проехали. Дело-то есть. Оччень даже неплохое. Думаю, тебе понравится. Отвлечешься от дум тяжких. И, кстати, насчет женщин…
– Не тяни. Что там у тебя?
– Предлагается небольшая туса на лоне природы, так сказать. Птички поют, ну, в общем… И все такое прочее.
– Пикник в лесу? Извини, но погода…
– Не бойся, – Билл засмеялся. – Знаю я тебя! Ты у нас любишь комфорт. Ну, так этого добра будет достаточно.
– Не понял. О чем речь?
– Тут один кекс, Славик, – да ты ж его знаешь! – короче, отгрохал себе коттедж, так приглашает на новоселье; ну, жрачка, девочки, все такое, несколько дней, может, четыре или даже пять. Халява, в общем, – санаторно-курортное лечение.
Я вспомнил этого Славика. Не могу сказать, чтобы я знал его хорошо, но такие-сякие контакты у нас были. Бизнесмен, представитель французской фирмы. Деньги, и, судя по всему, не малые, у него водились. Как-то раз он окликнул меня на улице – когда я обернулся, то увидел его вылезающим из вишневого BMW. Я сразу обратил внимание, что машина совсем новая.
– Где это?
– Километров 30 от города. Всего ничего. У лесочка, даже пруд выкопали. Бабки у него нехилые.
– Пруд? С лебедями, или, может, с фламинго? Павлины в парке и ручная пума?
– Ну-ну, зависть гложет. Тебе как-то не к лицу, ты ж у нас отшельник, святой человек. А зависть же смертный грех. Смотри, не попадешь ты в святые. Там конкуренция ой-ей-ей!
Пока Билл трепался, я быстро все обдумал. Лето, у меня передышка, никаких особо срочных дел как будто не намечалось. Выпивка – бог с ней, но пожрать, как следует, да еще на лоне природы… Правда, погода не ахти, но, в конце концов… Потом, девочки… а почему бы и нет? Четыре-пять дней на полном пансионе. А там видно будет – где пять, там и неделя. Такое дело…
– Хорошо, я еду. Святые тоже люди. Не все коту пост, нужна и масленица.
– Опаньки! Я так и думал. И правильно, не пожалеешь. Вижу, барометр пошел на подъем. И все моими трудами. А ты, неблагодарная бяка, еще и обзываешься!
– Я – благодарная бяка. Поэтому спешу сообщить: молодец, хороший мальчик. На том свете тебе зачтется.
– Ну, с этим я не тороплюсь.
– Да-да, само собой. Когда едем?
– А едем мы, mon ami2, послезавтра. Так по-утряне и попилим, да не на своих двоих, а с ветерком, на би-би.
– Как, уже послезавтра?
– А что? Какие проблемы? Надо срочно ликвидировать дела, написать завещание, прощальный привет родным?
Меня покоробило. Терпеть не могу подобных разговоров. Может, это суеверие, но мне всегда в таких случаях делается как-то не по себе.
– Не мели чепухи.
– Что-то я сегодня у тебя одну чепуху мелю. Или как? Или куда?
Я почувствовал укол стыда.
– Не обижайся, дружище, – сказал я как можно сердечнее, – Не люблю я таких разговоров.
– Ну-ну, ладно, ладно. Я не в обиде. Черт с тобой. Но уж больно ты суеверный, перекреститься не забудь и скажи «Свят! Свят!» Ладно, короче, я тебе звякну завтра вечерком, лады?
– Лады. Позвони часов в десять, о'кей?
– О'кей! Готовься, студент. Только слишком много вещей не набирай. Пировать едем. Так что банки с тушенкой из НЗ отменяются. Извини, тороплюсь, надо бежать. Так что, пока, до завтра.
– До завтра. Мерси за приглашение.
– Не за что. Бывай!
– Бывай!
Я повесил трубку. Странно, но меня это приглашение как будто не сильно и обрадовало. В другой раз я был бы еще как доволен, ведь это, в сущности, то, чего я бы и хотел, но… Странно. Какая-то пустота внутри и, как бы это сказать, словно червоточина.
Впрочем, это все, наверное, тот сон. Медленно спускаюсь все ниже и ниже по крутой, мрачной лестнице… Тьфу, чертовщина какая-то!
Я тряхнул головой, сбрасывая наваждение, поднялся с кресла и пошел варить кофе.
Глава 2: «ЗНАЧОК ИЗ СТАРИННОЙ БРОНЗЫ»
Целый день я был занят делами, так что у меня не было даже времени подумать о предстоящей поездке. Отпуск отпуском, но дел, как ни удивительно, набралось порядком. Не раз и не два за день пришлось мне смотреть на часы. Дела, дела, текучка, которая постоянно засасывает. Да, безусловно, необходим отдых, перемена обстановки. К тому же, новые знакомства, которые, как знать, могут оказаться очень полезными. Что же касается флирта… Нет, это не было по моей части, хотя… Впрочем, нет.
С юности, еще со школьной скамьи у меня ничего не ладилось с прекрасной половиной человечества. Другое дело Билл. Тот, напротив, имел потрясающий успех. Выбор у него был всегда, и немалый. Он был постоянно в центре внимания, этот предмет тайных воздыханий наших Джульетт. Вокруг него плелись яростные интриги классного и внеклассного масштаба, именно из-за него по большей части разыгрывались душещипательные драмы в духе «чувствительных» романов, и не одно сердце разбилось на мелкие кусочки, как большая стеклянная колба, опять-таки по его милости.
Отблеск его успеха падал и на меня. Я как бы присутствовал при развитии его романов, причем иногда – в самом буквальном смысле этого слова. Что привлекло его во мне? Почему мы сдружились? Возможно, ему был необходим этакий верный оруженосец, наперсник, которому можно поверять тайны своего сердца? Впрочем, думаю, все было куда проще и банальней: ему нужен был кто-то, перед кем он мог бы покрасоваться, покуражиться, похвалиться своими амурными успехами, причем, этот кто-то не должен был быть ему конкурентом, хотя бы потенциальным. Я подходил для этой роли идеально. Ко мне он никогда не ревновал своих подружек. Не знаю уж, почему так получалось, но я не привлекал их внимания, и если бы кто сказал Биллу, что мы можем оказаться соперниками, он бы просто рассмеялся, как он умел, – грубо, со своеобразным циничным шиком. Но все же однажды это случилось.
Элла /так я буду ее называть/ появилась в нашем классе лишь за два года до окончания школы. Она была крупной, красивой брюнеткой с роскошными, пышными волосами. К тому же она была умна и не лезла за словом в карман. Не удивительно, что многие ребята были от нее без ума. Не трудно сообразить, что прямо противоположные чувства она вызвала у наших милых дам. Те просто готовы были разорвать ее на клочки, и, дай им волю, наверное, так бы и сделали. Излишне говорить, что я тоже влюбился в нее по самые уши. Но что было уж совершенно удивительно, так это то, что она явно замечала меня. Сначала я не мог в это поверить. Мне все казалось, что я ошибаюсь, принимаю желаемое за действительное, но со временем я стал все больше в этом убеждаться. Лишь чуть позже я сообразил: она ведь появилась в нашем классе только сейчас и, конечно, не могла знать, какая за мной закрепилась репутация, и потому была непредвзята. Впрочем, в конце концов, все вернулось на круги своя, но я забегаю вперед…
А тогда… Тогда я был счастлив и в то же время немало смущен – я чувствовал, что тут что-то не так, но против фактов идти было трудно, и я поверил.
Это была моя первая любовь. Я ходил все время, как пьяный, и вообще я смутно помню, чем я занимался в то время. Помню только, что от переизбытка чувств я стал писать стихи, причем все больше какие-то сумрачные, не отвечавшие моему тогдашнему настроению. Больше того, я даже сочинил целую поэму, правда, она была совсем не длинной, но все же была, раза в три длиннее прочих моих опусов. Называлась она «Исповедь». Как сейчас помню ее начало:
Мое сердце разбилось о стены
Крепости, которая называется «Ты».
Оно пробито тысячью пуль
Мелких обид и больших ударов.
Не отбрасывай только его прочь!
Не наступай на него,
Оно еще не умерло.
И дальше в таком же роде. Наверное, подобное состояние не повторяется больше никогда. Мы ходили с ней в кино, я провожал ее домой, и мы вели долгие доверительные беседы на самые разные темы. Помниться, я даже рассказывал ей о звездах – с детства я увлекался астрономией. Слушала она на удивление внимательно, никогда не перебивала, и я начинал верить в то, что это все ей безумно интересно. Меня прямо распирало от гордости. Поэтому ничего странного не было в том, что мне захотелось поделиться своими успехами с Биллом, поменяться с ним ролями. А как же! И я чего-нибудь стою! Билл воспринял мои откровения на удивление спокойно, улыбался и по-дружески фамильярно подкалывал меня. Впрочем, это была его обычная манера. Мне казалось, что он в душе адски завидует мне, но, конечно, всячески старается этого не показать. «Знаешь, я не люблю брюнеток», – сказал он.
Прозрение наступило спустя полгода. Произошло это совершенно случайно. Я шел как-то вечером по городу, не помню уже, куда и зачем, как вдруг я заметил… Впрочем, можно без труда догадаться, что я заметил. Конечно, они шли в обнимку и ворковали, как голубки. В глазах у меня потемнело, мне казалось, что я готов совершить что-нибудь невообразимое. Тысяча дьяволов возопила во мне. Я никак не мог решить, что же предпринять, как неожиданно они заметили меня. Последовала немая сцена. Помню, Билл был здорово смущен, ему было явно не по себе. На Эллу я даже не стал смотреть. Столбняк длился каких-нибудь секунд тридцать, не больше, после чего я резко повернулся и пошел прочь. Не помню, как я пришел домой. В голове проносились всевозможные планы мщения, один страшнее другого. В конце концов, так ничего и не придумав, совершенно измученный, я заснул.
А утром я проснулся со свежей головой и, как ни странно, посмотрел на все гораздо спокойнее. Я вспомнил свои вчерашние страшные планы отмщения, и мне стало смешно. На память пришел Чеховский «Мститель» – история обманутого мужа, который, желая отомстить за то, что ему наставили рога, бросается в оружейный магазин и долго выбирает там оружие, постепенно перебирая в уме все мыслимые варианты мести и их возможные последствия, и, в конце концов, поостыв, останавливает свой выбор на сачке для ловли бабочек. Помню, я долго смеялся. Наверное, это был истерический смех, но он освободил меня, очистил и вернул к жизни. Тогда-то, должно быть, впервые я почувствовал волшебную силу искусства.
Тем же утром ко мне пришел Билл. Он чувствовал себя страшно неловко и как-то «зажато». Ситуация была для него явно непривычной. Могу представить себе, как нелегко дался ему этот визит. Но он пришел, и это было главное. Ему было бы куда проще, если бы он знал о моем утреннем катарсисе3. Но, конечно, он этого знать не мог. Я понял, что должен прийти ему на помощь и, положив руку ему на плечо, просто сказал:
– Не надо слов, сэр. Все нормально. Я ее не люблю.
Он все еще с подозрением, не смея верить своим ушам, косился на меня, и тогда я повторил, четко артикулируя звуки.
– Я е е н е л ю б л ю.
Все же эти слова дались мне не так легко, как мне бы хотелось.
* * *
Почему я вспомнил об этом? Мне казалось, что все это похоронено под толстым-толстым слоем новых, куда более свежих воспоминаний. Но образы были почему-то необычайно, прямо-таки н е е с т е с т в е н н о яркими и живыми. Может быть, я становлюсь сентиментальным, чувствую приближение старости, или …? Нет, тут что-то другое. Помимо воли я чувствовал какую-то тревогу. Она гнездилась где-то в самой глубине сознания, она была неясной, смутной и, … черт возьми! – совершенно необъяснимой. Что-то у меня начали сдавать нервы – это никуда не годится. Нет, на природу! Подальше от этого городского шума, дыма и печальных воспоминаний. Пора заняться сборами.
В течение полутора часов я методически, стараясь не забыть никакой мелочи, собирал свой небольшой чемоданчик. Я человек неприхотливый и легкий на подъем. Полагаю, Билл сильно переоценивает мою тягу к комфорту. Зубная щетка, мыло, полотенца, несколько смен белья – что еще нужно человеку, не обремененному семьей? Ехать я решил в строгом темно-сером костюме, а на смену захватить вещи, которые я называю «полевой формой» – на случай пикников в лесу. Вообще-то я не люблю слишком выделяться – это всегда представляется мне вульгарным, но в такой компании… Кто там будет? Девочки меня мало интересовали, но мужская часть общества – это другое дело. Эти люди могут оказаться нужными для моего бизнеса, возможно, потенциальными деловыми партнерами. На них нужно произвести впечатление. Эту публику я хорошо знал они не из тех, у кого я могу вызвать интерес своей эрудицией, особенно в области астрономии. Здесь нужно что-то другое. Но что? И тут взгляд мой упал на значок, лежавший за стеклом на книжной полке.
В принципе, я никогда серьезно не собирал значки, но все же небольшая коллекция у меня была. Значок, который привлек мое внимание, я купил с рук на рынке у одного старика довольно задрипанного вида. Было это давно, кажется, еще тогда, когда я учился в университете. Чем он так привлек меня? Я отодвинул стекло и взял значок в руки: это был кружок из старой, потускневшей от времени бронзы. В круге был помещен равносторонний треугольник, а в нем изображен, как мне казалось, сильно стилизованный глаз с расходящимися от него какими-то странными зигзагами. Нигде и никогда я не видел больше ничего подобного. Правда, глаз с лучами изображен на однодолларовой банкноте, но это было совершенно не похоже. Это вообще, можно сказать, было ни на что не похоже.
Помню, я пытался расспросить деда о том, где он это взял, но не добился толку. Никакой булавки или заколки к этому значку не полагалось, и, пожалуй, скорее это был не значок, а какой-то жетон или даже монета, хотя таких странных монет никто, я думаю, не чеканил. По моей просьбе один из моих друзей приделал к нему булавку, после чего он превратился в настоящий значок. Что означало это изображение, я так и не смог выяснить, хотя и предпринял разыскания в этом направлении. Но, во всяком случае, это смотрелось достаточно необычно и даже таинственно, так как могло обратить на себя внимание и стать, таким образом, отправной точкой для разговора. Только надо будет придумать этой эмблеме какую-нибудь легенду, И я решил нацепить значок на лацкан моего пиджака.
Глава 3: УСАДЬБА У ОЗЕРА
Удивительное умиротворение снизошло на меня. Тихая, светлая радость наполняла душу. Я чувствовал себя на редкость бодрым, полным сил, каким я не мог припомнить себя на протяжении последних нескольких лет. В довершение всего, я ощущал поразительную ясность ума.
Я стоял на опушке леса. Вековые сосны шумели вокруг меня, зелень кленов была уже кое-где подернута желтизной, а ивы склоняли свои гибкие ветви прямо к воде, и я слышал их легкий, мелодичный шелест. Озеро лежало передо мной, почти неподвижное, и только чуть заметная рябь время от времени пробегала по зеркалу его вод, в котором отражались медленно плывущие облака. Трудно сказать почему, но озеро казалось очень глубоким, быть может, даже бездонным. Темная, насыщенная синева воды с восхитительной гармоничностью оттенялась густой зеленью леса. Озеро было почти идеально круглым, и только в одном месте, на дальней от меня стороне, был виден узкий залив, берега которого поросли ольхой, а чуть выше по косогору, до половины скрытый аллеей пирамидальных тополей, стоял дом. Это была милая деревенская усадьба, построенная надежно и крепко, убежище мира и уюта. Главный дом был кирпичным, двухэтажным, в центральной части его фасада был расположен портик с четырьмя колоннами, а немного в стороне, совсем недалеко от залива, стоял зеленый деревянный флигель, кровля которого, высокая, почти конической формы, была увенчана странным знаком. Чем больше я всматривался в этот знак, тем больше он казался мне знакомым, но где именно я его видел, я не мог вспомнить.
Весь я был исполнен ожидания, и по мере того, как время шло, во мне стало нарастать нетерпение. Я чувствовал какое-то непонятное напряжение, словно я не знал, чем может обернуться для меня то, чего я ждал. Я снова перевел взгляд на флигель, и как-то незаметно, исподволь во мне зашевелилась тревога. Неожиданно я заметил, что стены флигеля, густо оплетенные диким виноградом, как бы померкли и потеряли четкость очертаний. Странная слабая, но вполне заметная желтоватая дымка словно окутала его. Я ощутил холод внутри, и сердце сжалось от щемящей тоски. Губы мои задрожали, на глаза навернулись слезы, но наваждение длилось не долго: желтоватый туман, похожий на разреженные пары хлора, рассеялся, и воздух вновь обрел свою прозрачность.
И тогда я увидел человеческую фигуру, быстро приближавшуюся ко мне. Это была девушка в белом платье и с венком из полевых цветов в волосах. Она спускалась по косогору от флигеля по направлению к заливу. В руке она держала пожелтевший кленовый лист. На минуту она скрылась за поворотом дороги, но вскоре появилась вновь, уже на самом берегу, остановилась и стала с нетерпением посматривать по сторонам, нервно вертя листок и явно ожидая кого-то.
Меня переполняла трепетная нежность, всем своим существом, всеми фибрами своей души я испытывал непреодолимую тягу к ней, но в то же самое время что-то удерживало меня, не давая сделать ни одного движения. Внутренний голос словно нашептывал мне: «Ты не должен, ты не имеешь права, разве ты не видишь?» Все же влечение мое было очень сильно, и я уже готов был сбросить оцепенение и покинуть свое убежище, как вдруг в мозгу буквально взорвался громкий, резкий голос, властный, но проникнутый неизбывной печалью. «Безумец! Разве ты не видишь?! Разве ты не видишь, что это – не она?» В отчаянии, неподвижно, как в столбняке, я стоял, опершись о дерево, и смотрел на нее.
Она была очень красива, несмотря на невысокий рост: удивительно светлая кожа, белая, почти как бумага, высокий мраморный лоб и огромные ослепительно голубые глаза, похожие на то озеро, что расстилалось у ее ног. Светло-русые волосы волнами спускались на плечи. Она все ходила по берегу, в нетерпении осматриваясь по сторонам, но неожиданно остановилась и застонала.
И тогда я заметил изменения. На лицо ее словно набежала тень, а глаза потускнели, помутнели, и цвет их изменился: из небесно-голубых они превратились в серые, а затем в какие-то неестественно зеленые, внезапно засиявшие ярким, переливающимся огнем. И вот уже они стали набухать, вздуваться, вылезая из своих орбит, готовые вот-вот лопнуть. Неожиданно на прекрасном мраморном лбу образовалась черная трещина, которая стремительно зазмеилась вниз, через все лицо, отпочковывая от себя по сторонам другие трещины, которые в свою очередь ветвились дальше, иссекая белоснежную кожу. Но и сама кожа изменила свой вид: она сначала пожелтела, затем стала бурой и морщинистой, как у древней старухи, а потом стала просто расползаться и лопаться, исторгая отвратительный желтоватый гной. Темная пузырящаяся масса, вся в красных прожилках, полезла из-под треснувших костей черепа, издавая мерзкое бульканье, подобно закипевшей каше; и тогда страшные, распухшие, покрытые шершавой коркой глаза вдруг лопнули с оглушительным хлопком и выбросили из себя брызги гноя и какие-то красные, влажные хлопья, похожие на рваные клочья мяса, которые, медленно кружась, стали оседать на землю. Одуряющая, невыносимая вонь, вонь протухшей, наполовину сгнившей плоти распространилась в воздухе. О! Эта вонь! Я узнал ее.