Воры над законом, или Дело Политковского

© ЭИ «@элита» 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

От публикатора: история папки номер «13»

На мусорной свалке, самостийно и вольготно расположившейся прямиком за моим домом, я обнаружил однажды утром старинный кованый сундучок, и в преотличном состоянии, между прочим.

С лёгкостью сбив изящный висячий замочек, я открыл крышку, и увидел, что сундук буквально доверху набит стопкой черных кожаных папок, с аккуратнейшими наклейками на каждой: все папки были пронумерованы.

Сундучок, не смотря на не слишком большие размеры, оказался крайне тяжёлый, да, собственно, и не нужен был мне.

В общем, я его оставил за домом, на свалке, совершенно справедливо полагая, что на него скоро найдутся любители, что, кстати, и произошло. А вот весь ворох папок я оттащил к себе в кабинет, рассчитывая на досуге разобраться в их содержимом.

Я вообще люблю рыться в старых бумагах, так что, забирая домой, заранее предвкушал удовольствие, какое получу от ознакомления с ними.

Первое, что я выяснил, так это то, что вся моя добыча в совокупности представляет собой обширный свод записок некоего Александра Жульковского.

Нет, то была не автобиография господина Жульковского и не его дневник. Вовсе нет.

Это бы своего рода свод досье, в центре каждого из которых находился какой-нибудь общественный скандал. Это были записки, но только они не несли в себе ничего субъективно-личного.

Я начал знакомство с полученными материалами наугад, а именно с папки номер «13». Она меня весьма, и даже чрезвычайно, заинтересовала, показалась в некоторых отношениях необычайно поучительной, и, более того, – жгуче современной.

В итоге я набрал содержимое этой папки на своём ноутбуке и теперь решаюсь предложить вниманию читателей.

Кто же такой титулярный советник Александр Жульковский? И знать не знаю, и ведать не ведаю и вряд ли когда-нибудь узнаю, да, собственно, вовсе и не стремлюсь к этому. Я понял только, что он служил в канцелярии сыскного департамента министерства внутренних дел. Так, во всяком случае, явствует из карандашной пометы на первом же листе предлагаемой вниманию читателей рукописи.

Но главное, что мы имеем теперь наконец-то более или менее связный рассказ о величайшем и хитроумнейшем воре, далеко превзошедшем гоголевского Чичикова, а именно рассказ о камергере императорского Двора Александре Политковском, и об его, так сказать, финансовых похождениях.

Упомянутый только что Политковский как раз и оказался главным героем, – нет, не героем, а персонажем, к которому имеют отношение все бумаги, собранные в папке номер «13». Это я уже их хронологически рассредоточил и распределил по главам, и, там где было необходимо, снабдил моими собственными дополнениями и уточнениями.

ЕФИМ КУРГАНОВ.

г. Париж

18-го мая 2012-го года

Во время Крымской войны государь, возмущённый всюду обнаруживающимся хищением, в разговоре с наследником выразился так:

– Мне кажется, что во всей России только ты да я не воруем.

Наместник Кавказа князь Александр Иванович Барятинский в отпуск свой прибыл в Санкт-Петербург.

Я пригласил князя к себе на ужин.

Среди вопросов, заданных мною, был, в частности, и такой:

– Князь, вы достигли замечательных успехов в покорении Кавказа, но, сколько мне известно, в администрации вашей господствуют воровство, взяточничество, лихоимство. Отчего вы это терпите?

Барятинский отвечал с присущим ему бесстрашием:

– Будешь искать умных людей, останешься с одними дураками.

(из дневника императора Александра Второго).

Глава первая. Повествующая об одном загадочном военно-судном деле

Петербургскую публику озадачить крайне затруднительно, почти что и невозможно, пожалуй.

Петербургская публика – она ведь привыкшая едва ли не ко всему, к самым невообразимым, фантастическим вывертам властей предержащих. Безо всякого сомнения, особливо касается сие замечаньишко моё царствования незабвенного нашего государя Николая Павловича.

Его Величество не просто отличался натурою совершенно бешеной (от чокнутого батюшки своего), неумеренно злопамятной и мстительной, беспощадной, ибо при этом полностию уверен был, опять же от батюшки своего, в собственной исключительной справедливости, будучи буквально помешанным на идее справедливости. В общем, компот получался весьма и весьма опасным, даже взрывоопасным для окружающих.

Однако же в первую неделю февраля 1853-го года, даже ко всему привыкшей петербургской публике пришлось-таки поизумляться вдоволь.

Судите сами, любезные читатели и читательницы мои, хотя, конечно же, чтобы понять, что происходило при Николае Павловиче, как у всех поджилки тряслись от его «справедливости», надобно было, конечно, там находиться, в том обуянном страхом Петербурге. Однако же приступаю к повествованию.

5-го февраля было затеяно весьма обширное военно-уголовное следствие, и длилось оно до вечера шестого февраля. Скорости какие-то истинно лошадиные, а не человеческие, даже для молниеносного на расправу Николая Павловича. Уж очень не терпелось в тот раз государю, пришедшему в совершенное неистовство.

Да, за два дня виновные были определены. Но при этом главный фигурант дела ускользнул ещё 1-го февраля, и ускользнул на веки вечные, что только усиливало многократно государево бешенство, ибо делало невозможным полное и абсолютное торжество справедливости, к коему неизменно стремился Николай Павлович.

Но ведь при всём своём ужасающем самовластии, государь так и не стал патроном Ангела Смерти.

А главный фигурант дела, о коем настоящая речь впереди, просто вдруг помер, а точнее не просто, а со страху, по всей видимости. Ну как же тут государю не прийти в полнейшее неистовство супротив такой несправедливости?

А кого же тогда подозревали и обвиняли, чьи вины выясняли, ежели главный фигурант вдруг совершенно определённым образом улетучился, в нарушение всех государевых ожиданий и предположений о скорейшем торжестве справедливости?

Ну как тут не прийти в неистовство, и особливо такой вспыльчивой и вместе сверхсправедливейшейнатуре, как Его Императорское Величество?!

К тому же надобно непременно помнить: ежели чего и ненавидел государь сей столь люто, так именно казнокрадство, буквально снедавшее его Россию.

И ежели кого государь Николай Павлович и мечтал казнить, уничтожить, стереть в прах земной в первую очередь, так это предателей короны, а потом сразу же и воров, разграбляющих его империю и являющихся также в некотором роде государевыми изменниками.

Итак, ежели наиглавнейший виновник сумел ускользнуть, то кого же тогда в военно-ссудной комиссии, возглавлявшейся генералом-фельдмаршалом Паскевичем, князем Эриванским, подвергли уголовному преследованию?

Вопросец данный весьма немаловажный, и даже неизбежный, как мне неминуемо представляется – в самом деле, кого?

В открывшемся 4-го февраля 1853-го года следствии обвиняли в том наиспешнейшем расследовании не кого-нибудь, а самых всамделишных генералов и даже одного адмирала. Такого прежде не бывало даже при самом Николае Павловиче. Даже в мятеже 14-го декабря среди обвиняемых щеголяли в основном поручики да прапорщики, встречались полковники да подполковники, попались и два генералишки. Но так, чтобы судили одних генералов и адмирала – такого сроду не бывало!

В общем, было-таки чему изумляться ко всему как будто привыкшей петербургской публике. Но погодите – это ещё не все.

Ежели главный виновник ускользнул от наказания, то за что же был объявлен розыск в отношении почтеннейших генералов и одного адмирала? А обвиняли их в недостаточном усердии, в том, что отъявленных негодяев, воров хитроумных, за шкирку сии генералы не схватили.

И что же, по окончании следствии состоялся суд? Дело и в самом деле дошло до суда?

Да, дошло, и причём мгновенно, можно сказать. Суд состоялся уже 9-го февраля, то бишь чрез два дня по окончании стремительного двухдневного же следствия.

И заслуженные генералы, вкупе с одним адмиралом, понесли наказание. Самое что ни на есть всамделишное. Хотя по-настоящему пострадал лишь один из генералов, герой многих боевых кампаний, прославившийся ещё в войнах и с Наполеоном Бонапартом.

Да, было от чего ко всему привыкшим петербуржцам стать вдруг очень даже озадаченными.

Генералов скопом начали судить за… недогадливость. И было приговорено, дабы они (в совокупности) вернули в казну один миллион двести рублей серебром.

Отчего была указана именно данная сумма – об этом разговор впереди.

И отчего вдруг государь Николай Павлович стал преследовать недогадливых генералов, не могущих распознавать армейских казнокрадов – об этом тоже предстоит разговор. И уверяю: разговор будет наискрупулёзнейший. Но до него покамест далеко.

Итак, милостивые государи и всемилостивейшие государыни, 9-го февраля 1853-го года, в стольном граде Санкт-Петербурге состоялся военный суд, и длился он ровно один день, коий пролетел как единое мгновение. Суд над почтеннейшими российскими генералами и одним адмиралом. Причём все обвиняемые были членами комитета раненых и инвалидов при военном министерстве (комитет сей был учреждён по завершении войн с Наполеоном Бонапартом).

Строго говоря, в феврале 1853-го года военному суду был предан весь комитет в полном составе – опять же случай беспрецедентный для Российской империи того времени; да и для других времён.

Это был самый настоящий скандал, и преграндиозный, скажу я вам откровенно.

По распоряжению государя был арестован комитет военного министерства. И потом уже только было наряжено следствие.

И все члены комитета о раненых в той или иной степени подверглись наказанию, в том числе и тюремному. Ну, слыханное ли дело? Это всё же комитет военного министерства, управляемый высшими офицерами, полководцами нашими, в боевых сражениях доказавшими верность свою престолу.

Тут уж и ко всему как будто привыкшая петербургская публика закипела и задрожала даже. Воображение ко многому привыкших столичных жителей на сей раз было весьма сильно взбудоражено, и не на шутку.

«А уж не хватил ли на сей раз Николай Павлович лишку? Не перегнул ли палку строгий наш государь?» – стали поговаривать в столичном обществе.

И ещё судачили тогда, самые неумеренные прогнозы делая; вот некоторые из сих прогнозов:

«Ежели Николай Павлович засудил целый комитет военного министерства, то что же будет дальше?! Неужто пойдёт Его Величество и другие генеральские головы сносить?»

Но дальше, увы, ничего подобного не происходило в столице империи российской, и в области собственно военного управления.

Надобно признать, к величайшему сожалению моему, что то был всего лишь эпизодец, вызванный наисильнейшим приступом императорского безудержного гнева.

Борьба с военным казнокрадством была после этого оборвана, хотя я лично не сомневаюсь, что строгий государь наш отличнейшим образом был осведомлён в следующем.

Безобразия отнюдь не иссякли, а наоборот, продолжают неукоснительно и беззастенчиво твориться: более того – нарастают подобно снежному кому.

Да махнул, как видно, рукой император, догадался, что из начальничков российских любви страстной к казённым суммам никак не вытравить. Или недосуг Николаю Павловичу стало – забот-то у него было немеряно; забот невпроворот, можно сказать. Ещё бы! Такой громаднейшей империей управлять!

Строго говоря, всё началось и окончилось скандальнейшим делом комитета о раненых. Но страху на генералов государь-таки навёл, что, однако же, следует признать, вовсе не оберегло нас от страшной, позорной крымской кампании.

В общем, военный суд, состоявшийся 9-го февраля 1853-го года, было истинным событием в тогдашней петербургской жизни. То была этакая неожиданно яркая вспышка, много чего неприглядного осветившая.

Тем не менее, вопиющее казнокрадство в армии и при этом на самом военно-командном верху и потом преспокойненько продолжалось.

Так что показательного урока не получилось, увы, а точнее, не получилось показательного процесса. А император всероссийский явно о таковом процессе мечтал, дабы дать острастку, дабы неповадно было лихоимцам свои гнусные дела на Руси творить.

Его Величество ведь был очень большой морализатор, и вместе с тем, можно сказать, великий романтик; правда, он так и не смог научить подданных жить, служить, и командовать, не воруя. Потому, собственно, и не смог, что был романтик. Понял в итоге, что не смог справиться с воровством даже ближайших сподвижников и под конец своей императорской жизни сильно загрустил. Но мы, однако, что-то забежали вперёд.

Остановимся на факте: Император Николай Павлович более всего в приближённых ценил исполнительность, верность и преданность, и получил во многом воров. Интересно, что братец его, Александр Павлович совершенно не был романтик, и был даже циник, в верность и преданность не верил, и при нём воровства как будто было гораздо меньше.

Глава вторая. Непосредственно касающаяся комитета о раненых и его членов

Теперь настал, наконец-то, черёд уведомить любезнейших читателей и читательниц моих, что председателем комитета о раненых был тогда генерал от инфантерии и вместе генерал-адъютант самого императора, Павел Николаевич Ушаков, почтенный и заслуженный полководец, прославивший себя во множестве военных компаний, и отнюдь не сребролюбивый и вовсе не падкий на присвоение казённого. Но подчинённым своим Ушаков вполне доверял, может быть и излишне, правда, но не более того. Других вин за генералом Ушаковым не значится.

Состоявшийся 9-го февраля 1853-го года суд, тем не менее, приговорил генерала от инфантерии Ушакова к исключению со службы (!) и содержанию в крепости на шестимесячный срок (!!!).

Адмирал же Колзаков был также приговорён к исключению из службы, в наказание же ему было вменено содержание под стражей в дни следствия; так что адмирал ещё легко отделался.

Генерал Мардерштерн был приговорён к аресту в крепости на один месяц. Генералы же Арбузов, Граббе и Засс были приговорены к трёхмесячному содержанию в крепости (я потом ещё скажу, что государь потом отменил их содержание в крепости).

Фактически весь комитет о раненых военного министерства оказался под тюремным замком, хотя бы на дни следствия.

Государь Николай Павлович, который всё это дело и затеял, ознакомившись с приговорами, вынесенными военным судом, конформировал их в следующей редакции.

Документик весьма примечательный – вот он (в моём распоряжении находится писарская копия – я приобрёл её за пятьдесят рублей ассигнациями, вручив сию сумму заведующему секретным архивом военного министерства; фамилии на всякий случай называть не буду):

«Приговор суда касательно генерала Ушакова нахожу правильным, но считаю гораздо виновнее в том, что дозволил себе дерзко настаивать на награждении Политковского, несмотря на мои отказы, тогда как отличия нисколько с его стороны не было, но, напротив, ежели б Ушаков исполнил свою обязанность по долгу военной присяги, воровство бы открылось; потому приговор суда утверждаю во всей силе.

Адмирала Колзакова, вменив лишение генерал-адъютантского звания и суд в наказание, уволить со службы.

Генерала Мандерштерна, вменив суд в наказание, возвратить к прежней должности коменданта.

Генерала Арбузова, вменив лишение генерал-адъютантского звания и суд в наказание и приняв в соображение малое нахождение в наличности при Комитете за командировкой к командованию гренадерским корпусом, избавить от дальнейшего взыскания и возвратить к должности инспектора гвардейских и гренадерских резервных и запасных батальонов.

Генерал-адъютантов Граббе и Засса признаю виновными только в том, что, усомнясь в правильности существующего порядка в Комитете, не довели об этом, как генерал-адъютанты, до моего сведения, за что объявить им строжайший выговор и от дальнейшего взыскания освободить».

Да, весьма интересный документик. Конфирмация приговоров производилась ровно через месяц, а именно в апреле 1853-го года, и за этот месяц государь Николай Павлович, кажется, одумался, что генералы-то в этом страшном воровском деле, собственно, и ни при чём. Во всяком случае, Его Величество явно стал смягчать приговоры, хотя он-то этот процесс и затеял.

И ещё. В документе наконец-то названа фамилия истинного героя настоящего повествования.

Это Политковский Александр Гаврилович, тайный советник и камергер, директор канцелярии комитета о раненых военного министерства.

Это именно он и устроил в комитете грандиознейшее и при этом многолетнее воровство, о коем генералы, члены комитета, не ведали ничего, ибо в дела канцелярии не вмешивались и, как чисто военные люди, в канцелярских ухищрениях и хитросплетениях не понимали совершенного ничего.

И вовсе не они, не боевые генералы, должны были выискивать в мириадах комитетских бумаг случаи воровства сумм, отпускаемых на содержание раненых и инвалидов. На это ведь есть специальные люди, аудиторы называются. И при военном министерстве было устроено даже особое аудиторское училище.

Обо всём этом государь Николай Павлович прекраснейше был осведомлён, и гордился даже сим аудиторским училищем, созданным по почину его многолетнего любимца – военного министра Чернышёва.

Однако в случае с делом Александра Гавриловича Политковского Его Величество отчего-то предпочёл преследовать ни в чём не повинных генералов, ну а потом вдруг стал более или менее смягчать приговоры, но всё же не отменять их до конца, хотя совершенно очевидно, что в канцелярскую галиматью они и не должны были вовсе вникать.

А, кстати, существовал государственный муж, и он совсем не помер к тому времени, то бишь к моменту процесса, который-то, собственно, и сотворил Политковского как канцелярского деятеля, и всячески и неизменно покровительствовал ему на протяжении аж целых двух десятилетий.

Собственно, сей государственный муж как раз и возвёл Александра Гавриловича в звание директора канцелярии комитета о раненых и даже исхлопотал собственноручно, дабы Политковский получил придворный чин камергера, звание тайного советника и так далее и тому подобное, ходатайствовал, и весьма успешно, о представлении Политковского ко многим орденам (Святой Владимир третьей степени, Святой Анны первой степени, Святой Станислав первой степени).

Однако буйный неудержимый гнев правдолюбца-императора этого государственного мужа старательно обходил, и на то были, может, вовсе не уважительные, но при этом абсолютно неоспоримые причины.

Вот и пришлось императору Николаю Павловичу налетать на генералов и адмирала, всех членов комитета о раненых военного министерства.

Главного же виновника, а точнее, главного пособника Политковского, Его Величество трогать никак не решался и не хотел, а точнее, никоим образом не желал, об чём мы ещё поговорим, и даже не раз.

Глава третья. В коей появляется собственною персоною светлейший князь Александр Иванович Чернышёв

Государственным мужем, который сделал Политковского тем, кем он стал, был не кто иной, как светлейший князь Александр Иванович Чернышёв, военный министр и председатель Государственного совета.

Был он смолоду преотличнейший танцор, ловкий парлёр, то бишь говорун, большой и даже великий дамский угодник, хотя супруга княгиня Радзивилл не скрывала к мужу своего презрения, и, наконец, сбежала от него в Париж и более никогда не вернулась. На эту тему есть даже известный анекдот, связанный с тем, что Чернышёв славился своим самодовольством и тем, что любил рассказывать о своём значении и своих военных подвигах. Так вот, говорили, что у княгини Чернышёвой-Радзивилл состоялся раз следующий разговор с государем Александром Павловичем:

«– Ваше величество, может ли женщина развестись с мужем, который ежедневно понемногу её убивает?

– Конечно.

– Государь, знайте: Чернышёв морит меня скукой».

Государь Александр Павлович любил с Чернышёвым поболтать на всякие легкомысленные темы (при царе тот, ясное дело, не важничал), весьма ценил как танцора и сделал сначала своим флигель-адъютантом, а потом и генерал-адъютантом, несколько раз посылал курьером к Наполеону Бонапарту.

При этом выполнял Чернышёв по заданию государя и кой-какие шпионские поручения, впрочем, далеко не всегда делал это удачно (провалил по рассеянности одного наиважнейшего нашего агента, работавшего канцеляристом в наполеоновском военном министерстве, и тот был гильотинирован), хотя преподносил свои французские вояжи только как безусловные и даже огромные победы. Потом он командовал довольно небольшим партизанским отрядом, но преподносил себя как истинного полководца.

Однако настоящей военной карьеры сей Чернышёв при государе Александре Павловиче так по сути и не сделал, хотя император как будто вполне благоволил к нему. Как видно, в высшей степени скептичный ум императора сказался и в отношении его к своему флигель, а потом и генерал-адъютанту.

Всё радикальнейшим образом переменилось после кровавого восшествия на престол Николая Павловича. Тогда-то и начиналось подлинное восхождение Чернышёва.

Александру Ивановичу шёл уже 41-й год, и он двинулся ва-банк. Во многом это как раз он и заставил, дабы армия присягнула Николаю Павловичу.

Потом поехал на Юг, во вторую армию, и вёл там допросы бунтовщиков, вёл сурово и жёстко, даже грубо.

Когда подполковник Лорер попросил, дабы его золотые эполеты оставили для его унтер-офицера, то Чернышёв, не говоря ни слова, тут же бросил их в огонь.

Он был введён в Верховный суд над бунтовщиками, и именно он требовал самых беспощадных (до прямой несправедливости) приговоров. Император их потом несколько смягчил.

Во время казни пятерых бунтовщиков Александр Иванович, руководивший сим действием, гарцевал на лошади и хохотал, что даже графу Бенкендорфу показалось совершенно выходящим за пределы приличий.

В общем, Чернышёв из кожи вон лез, дабы понравиться и даже стать незаменимым для сурового и грозного Николая Павловича, дабы показаться для нового императора без лести преданным, верным до конца, преданным именно до забвения буквально всех приличий, о чём как раз и мечтал сей своенравный государь, истинный сын своего отца.

И карьера наистремительнейшим образом тут же пошла в гору, компенсировав всё то, что было недополучено Александром Ивановичем при царе Александре.

Чернышёв приобрёл графский титул, потом и княжеский, потом стал светлейшим князем. Сначала управлял военным министерством (с 1827-го года), а в 1832-м году стал полноценным военным министром российской империи. С 1848-го же года, не оставляя своего высокого министерского поста, получил бразды правления от Государственного совета и комитета министров. Взлёт совершенно феноменальный и при умном проницательном Александре даже немыслимый.

Именно когда Александр Иванович стал военным министром, судьба, видимо, как раз и свела его с Сашкою Политковским., – так Чернышёв несколько фамильярно, но ласково, по-свойски, именовал обычно нашего героя, забубённую и на всё готовую чернильную душу.

И совсем скоро Политковский стал для Чернышёва таким же нужным и незаменимым, каким тот стал для императора.

Александр Гаврилович как раз в 1832-м году перевёлся из Главного штаба военных поселений в комитет о раненых, перевёлся начальником первого отделения канцелярии комитета. Тут Чернышёв и обратил на Политковского своё зоркое министерское внимание. Он только вступил тогда в управление военным министерством и ему чрезвычайно нужны были свои верные и ушлые канцеляристы.