У метро, у «Сокола»

Раздался топот: прибежал со стороны Соломенной сторожки Миша Фридман.

– Д-добрый… д-доброе утро, – заикается от волнения. – Я… Извините.

– На двадцать минут ты опоздал, – строго сказал Кравцов.

Миша начал бормотать что-то про двоюродного брата, который поехал в отпуск, но лишь первые несколько секунд бормотал, быстро преодолел волнение, голос окреп, и выяснилось, что брат позволил Мише пользоваться эти недели своим стареньким «Москвичом».

– Отлично, – сказал Покровский. – Где же он?

Заглох у Белорусского вокзала, поэтому Миша и опоздал. Крышка трамблера гикнулась.

– Я другу позвонил, у него есть лишняя крышка трамблера. Он через час приедет туда, привезет, и мы будем с машиной.

Вчера Миша был в довольно нелепой рубахе с длинным рукавом, а сегодня в модной футболочке, сопли, похоже, прошли, а руки у невысокого Миши оказались очень даже мускулистые.

Через дыру в заборе пролезли в лесопарк, вглубь вела широкая тропинка, словно было предусмотрено, что тут будет пролом. Прошлись немного меж рядов пронумерованных белой краской деревьев… Белка пронеслась вверх по стволу сосны.

– Мог и туда уйти, – сказал Кравцов. – Там и выходов полно, и дыр таких же. Там, кстати, пруд с прыгательной вышкой, мы были в прошлом году.

Покровский кивнул. Он слышал, что на том пруду сто с лишним лет назад пламенные революционеры казнили предателя с запоминающимся фио Иван Иванович Иванов, но вслух не сказал, не был уверен в подробностях.

Прошлись до дома Нины Ивановны. Три минуты неспешным шагом до конца Чуксина, перейти Старое шоссе, и там еще одна минута.

Чуть дальше, на углу Тимирязевской, стоянка такси, небольшая очередь.

– На такси мог уехать! – воскликнул Фридман.

Кравцов приосанился и авторитетным голосом объяснил Фридману, что ночью тут вряд ли дежурило много машин. У метро да, стоят, парят выгодных пассажиров… А тут место глухое… А искать таксистов – большая мутота. Двенадцать таксопарков, пять тысяч машин одновременно на линии. И не пошел бы злодей к такси. Очень важно все изложил Кравцов, логично.

Двинулись обратно. Труба небольшой котельной… Ночью там кто-то должен дежурить. Кравцов ответил с небольшой обидой, что опросили, разумеется, оператора котельной. А сторожа больницы… это же больница справа? Само собой, опросили!

Перешли железку по переходу. Да, высоко, путь раз в пять длиннее выходит, чем через рельсы. Внизу два длинных состава с древесиной прогромыхали на встречных курсах. Стопанули постовую машину, попросили довезти до Скаковой. Миша поспешил к Белорусскому вокзалу чинить «Москвич», потом Покровский велел ему ехать в «Торгоборудование», нашелся такой магазин на Профсоюзной улице.

На Скаковой Кравцов показал Покровскому дом неизвестного года постройки. Аварийный фасад забран плакатом ко Дню Победы: солдат в полный рост размахивает гранатой. Рядом кондитерская фабрика: воздух сладкий, шоколадный. Тут уж Покровский просветил Кравцова, что сначала фабрика носила имя заграничного кровососа-капиталиста, который ее основал, а потом стала зваться «Большевик», чтобы у детей прочнее закреплялась ассоциация между коммунизмом и сладостями.

Местных милиционеров, чтобы опечатанную дверь вскрыли, можно и не ждать: от одного из окон доски уже снова отодраны с мясом. Но дождались, конечно, коллег, двух вислоухих старшин. Прошлись по этажам – ничего интересного. Запустение, пыль, миазмы… в том числе свежие.

Покровский поднялся наверх, вышел на балкон. Ударная позиция замечательная. Если жертва проходит прямо внизу, попасть в нее кирпичом просто. Но непросто потом уйти.

И очень хорошо видно, откуда кирпич отвалился. Там и соседние кирпичи на соплях, вот-вот полетят.

Улица проходная, вокруг, кроме фабрики, и жилье, и мастерские, и ипподром, и вокзал недалеко, людей много. Чуть поодаль промтоварный магазин, в который Юлия Сигизмундовна Яркова приехала на трамвае за сумкой на колесиках производства донецкого велозавода стоимостью 10 рублей 20 копеек. Данная сумка и стала ее последним приобретением.

– Если бы с целью грабежа, – сказал Покровский, – какой удар, представляешь. Ты старушку грохнул, а сумка пустая.

– Обидно, – согласился Кравцов.

– Нужен следственный эксперимент, – сказал Покровский.

– Какой? – спросил Кравцов.

Покровский объяснил, Кравцов поддержал.

– Горячо поддерживаешь?

– Горячо.

– Едем тогда на Петровку, будешь писать обоснование. Лучше завтра и провести. Именно то же время нам нужно, тринадцать пятьдесят.

В коридоре у кабинета Жунева сидел Панасенко, нога на ногу.

– Здравствуйте, – сказал Покровский.

Панасенко глянул на него без любопытства, не ответил. Чуть презрительно поджал губы. Почти незаметно.

Покровский вошел к Жуневу, тот обсуждал что-то с судмедэкспертом Мурашовой.

– Покровский, привет! – обрадовалась Марина. – Что на Урале? Твои здоровы все?

Марина всегда в хорошем настроении, свежая, кажется даже, что всегда загорелая, в бежевом брючном костюме. Покровский Марине тоже обрадовался.

– Да-да, все здоровы… – Марины Покровский слегка смущался, хотя не имел никаких на то оснований.

Скомкал радость, сделал вид, что хочет поскорее перейти к делу. Маринины бумаги уже лежали перед Жуневым. Важный вывод касался силы удара.

– Удары нанесены с оптимальным усилием, я бы сказала. Так, чтобы результат наверняка, но и в крошку голову не разбивать.

– Чтобы крови меньше, – сказал Жунев.

– Да, крови было значительно меньше, чем в сравнимых ситуациях, – сказала Марина. – Маньяк у вас – спокойный и координированный.

– И это заодно значит, что один человек наносил удары в Чуксине и в Петровском? – уточнил Покровский.

На сто процентов не значит, но похоже на то. Ладно.

– А Покровский-то вчера выступил в своем репертуаре… – хмыкнул Жунев. – Слыхала?

– Нет.

– Приехал в темное время суток на место покушения, а оно занято.

– Ну, не занято… – возразил Покровский.

– И что же там случилось?

– Пьяный просто упал, голову как раз разбил… Мы, разумеется, сначала подумали, что он тут по нашему делу.

– А он просто полежать вышел, ясно… Ты помог пьяному?

– Выяснили в кафе, кто такой, Фридман домой его отвел.

– Молодцы! Заходи, в общем, я сегодня до вечера!

– Да-да…

А что заходить. Так много дел.

– Там Панасенко ждет в коридоре, – сказал Покровский, когда дверь за Мариной закрылась.

– Подождет полчаса. Больно гусь важный.

– Так я, знаешь, тоже тороплюсь, я еще в Петровском парке вообще не был. Полтора дня уже делом занимаюсь.

– Пятнадцать-то минут пусть посидит! Кофе давай выпьем…

Есть от Кривокапы новые экспертизы. Гиря чистая, злодей, возможно, те же нитяные перчатки надел. Еще один удар по версии тупого хулиганства. А что с пуговицей?

– Дешевая пуговица волгоградского производства. Производит там одна фабрика, сто процентов этого типа пуговицы отправляет на комбинат, где ее пришивают к рубашкам. Там же, в Волгограде.

– Одного фасона рубашки?

– Вроде разного. У меня есть там человек в городском управлении, я попросил его выяснить на месте, что да как.

Жунев налил кипяток в чашки, Покровский рассказал, какой нужен завтра следственный эксперимент на Скаковой.

– Вопрос, успеем ли завтра, – задумался Жунев. – Смотри, пока бумагу составите…

– Кравцов уже пишет!

– Пока я Подлубнова поймаю… У меня три допроса и выезд еще, знаешь, между прочим, тоже на следственный эксперимент… Да, с завтрашнего дня по «Динамо», «Аэропорту», «Соколу» вводятся усиленные патрули.

Расчет, что маньяк увидит много милиции и сделает паузу. Или вообще крест поставит на своем черном, оно же кровавое, деле. Тогда, правда, его будет сложнее поймать.

Открылась дверь, вошел Панасенко. Надоело ему ждать. Не спрашивая разрешения, сел на стул перед Жуневым. Принюхался:

– Мочу какую-то пьете.

Жунев пошевелил губами. Но ничего не ответил.

– Я тебя не узнал в коридоре сразу, – сказал Панасенко Покровскому. – Ты тогда совсем сопливый был.

– Вы тоже не помолодели… – улыбнулся Покровский.

– Сосунка зачем ко мне приставили? Дурачка кучерявого, – перебил его Панасенко. – Башкой поехали?

Будто у них тут на всех одна башка.

– Был сигнал, что вы по стендам на газете «Правда» из трех букв пишете… – сказал Покровский.

– Это я сосунку написал вашему, не надо сказок…

Жунев протянул Панасенке бумагу: разрешение на похороны Нины Ивановны. Тот быстро глянул, слегка сменил тон.

– Хорошо… И ты это, сними мне подписку. Вся Москва уже знает, что орудует маньяк. Вряд ли ты меня подозреваешь.

Жунев хотел на это что-то ввернуть, но Панасенко не дал:

– Не подозреваешь. И это еще… Я ищу по своим каналам, не было ли там ночью где рядом с Соломенной сторожкой непонятных прохожих. Пока нет результата. Но я продолжу. Мне нужны сведения от вас.

– Сведения ему нужны, надо же, слышь, Покровский, – удивился Жунев. С прихлюпом отхлебнул кофе. – И какие же?

– Все места преступлений с указанием времени. Знаю, что убили старух в Петровском парке и у «Баку». И в Чапаевском покушались. Может, еще были случаи. И главное, нужны приметы. Столько эпизодов – у вас уже должны быть зацепки.

Жунев и Покровский переглянулись.

– Вы свои каналы упомянули, – сказал Покровский. – А что за каналы, можно полюбопытствовать?

– Разные есть люди, которые ночами не спят, – туманно ответил Панасенко.

– Бандюганы, дружки твои, ходят высматривают, с кого котлы снять, вот и все, сука, каналы, – сказал Жунев.

– Вы, что ли, уже нашли маньяка? – раздраженно перебил Панасенко. – Предъявляйте, если нашли. Молчите? Так, может, я найду.

– А найдешь, что сделаешь? – спросил Жунев.

– Голову отвинтить обещали, – вспомнил Покровский.

– Сгоряча, что вы. Отдам в руки советскому правосудию, – усмехнулся Панасенко.

– Но вдруг маньяк окажется родственником члена Политбюро? – спросил Покровский. – Нам прикажут его отпустить.

– Я уже буду знать, где он живет, – напомнил Панасенко.

Жунев закурил. Панасенко достал американские сигареты, тоже закурил, пачку положил перед собой на стол Жунева.

– Мужики, понятно, вы на меня в обиде, – сказал мягко, насколько умел, Панасенко. – Но у меня тетю Нину грохнули, не у вас.

Некоторое время Жунев еще пошипел на Панасенко. В глубине души он вовсе не был против, чтобы матерый цеховик «потеребил», как он выразился, свои каналы. Но отчитываться перед гостем, что сами они до сих пор никаких следов не нашли, не хотел. Покровский это понял.

– Если даешь добро, – сказал Жуневу, – мы с Григорием Ивановичем можем сами продолжить…

Увел цеховика к себе, рассказал ему о местах покушения, о перчатках и о галошах.

– А у кинотеатра «Баку»? – спросил Панасенко. – Ты про «Баку» не рассказал.

– Там кино снимали, – сказал Покровский. – Про любовь и ревность. Девушка пошла с другим в кино, а ее парень ждал с ножом после сеанса, хотел зарезать… Бабушка заслонила внучку, получила нож в грудь… Но это съемки, а слух пошел, будто на самом деле.

– А как там ее бабушка оказалась?

– Билетершей работала, как еще, – сказал Покровский. – Или в гардеробе, не знаю…

Панасенко отреагировал длинным взглядом, развивать тему не стал.

– А из примет, значит, одни галоши и нитки? Хорошо поработали.

Тут уж Покровский развивать тему не стал.

Только Панасенко удалился, а Покровский собрался наконец в Петровский парк, позвонил Митяй из парка Чапаевского. Сеня Семенов, что состоял в компании любителей опасных трюков на кариках, вернулся… Не просто вернулся! Он шел, когда Митяй его только что встретил, на сбор этой самой компании. Не упражняться, поболтать собрались.

То есть они прямо сейчас там, на каркасах что-то обсуждают.

Покровский рысью на «Сокол». Пока добрался, сходка кончилась. Ввинтившись, чертыхаясь, в лаз под забором, Покровский обнаружил на той стороне четверых молодых людей и девушку. Собирались, наоборот, выбираться с каркасов в мир.

– Не запылился, дядя? – презрительно спросил высокий блондин с тщательно зализанными волосами. Шеф, внук генерала.

Покровский в таких ситуациях, встречаясь с целым коллективом, где своя иерархия и традиции, любил зайти сбоку. Можно сказать, что потерял ночью на каркасах арбуз. Несезон, арбузы в Москве с первого августа, тем неожиданней бы прозвучало. «Потерял ночью арбуз в темноте, ребята, помогите найти». Посмотреть на реакцию. Но сейчас Покровский действительно запылился, а главное – запыхался.

– Не больше тебя, племянничек, – жестко ответил Покровский. – Присядьте-ка на каркасики, поговорим. Присядьте, сказал. Проход загораживаем!

Проход действительно заблокировали… Другое дело, что не такое уж интенсивное здесь движение.

Покровский вытащил удостоверение. Некоторые и раньше сообразили, что он неспроста. Расселись цветной стайкой. Маленький молчаливый крепыш в старом тренировочном костюме, вытертая фланель. Шеф и второй парень из генеральского дома, Глеб, одеты помоднее, особенно Шеф. Видно, что есть возможности. Сенька в школьной форме. Худая высокая девушка с волосами, забранными в хвост, стоптанные коричневые туфельки на ногах и джинсы «Рабочая одежда», но голубая рубашка (батник!) в талию с накладными карманами фирменная, кто-то подарил.

Встречали, быть может, развлекаясь на каркасах, человека, который что-нибудь тут выглядывал-вынюхивал? В самое последнее время, неделю-две? Нет, не встречали. Сюда или нагадить приходят, или, напротив, вступить в интимные отношения. Пока рассказчики подбирали синонимы к интимным отношениям, понял Покровский – по тому, как взгляды пересеклись, как Шеф на девушку глянул, как Глеб на Шефа, – что не обошлось в этом неформальном коллективе без любовного треугольника.

Говорил в основном Шеф, и не очень дружелюбно, и осталось впечатление, что кто-то, может быть, больше бы рассказал. Но Шеф всех заглушил авторитетом. «Мы не видели», – заявил несколько раз.

Покровский попросил показать какой-нибудь трюк… захотел сбить ритм. «Удивите меня», – попросил и тем самым удивил собеседников. «Мы не нанятые, не будем выворачиваться сейчас», – сказал Шеф. Кивнул тому, что в тренировочном костюме. Колени протерты почти до дыр. Тот встал, поплевал на руки, посмотрел наверх, там железная балка, далеко до нее, попросит подсадить… Но парень подпрыгнул, как из пращи, подтянулся на балке, а, соскакивая, сделал заднее сальто. В общем, обычная фигура… Но это же не турник, а ржавый кусок железа в два обхвата ладоней… И площадка для приземления небольшая. Покровский выразил восхищение всем телом: руками развел, головой покачал.

Обстановка разрядилась, Покровский заехал иначе: может быть, не внутри каркасов, а рядом, в парке Чапаевском или в округе чудака в галошах видели?

Нет, сразу замыкаются.

– В галошах сейчас только деды замшелые!

Покровский сказал, что, если что вспомнят, надо запомнить фамилию Покровский и позвонить на Петровку. Несложно.

Сам позвонил из телефона-автомата Митяю, который, согласно договоренности, ждал дома. Покровский велел Митяю бежать на улицу, снова случайно встретить Сеню Семенова и вызнать у него подробности переговоров друзей-каркасолазов с милиционером. Прямо через мембрану почувствовал, как горд на той стороне провода Митяй, что ему выпало такое важное задание.

– Футбол любишь? – спросил в конце Покровский.

– А то!

– В следующие выходные «Динамо» – «Торпедо». Я тебя приглашаю.

– Я за ЦСКА болею, – решил поважничать Митяй.

– Не пойдешь, что ли?

– Пойду!

До Петровского парка Покровский за полчаса пешком домахал по бульвару, устроенному прямо посреди Ленинградского проспекта. Командировочный с мороженым… стюардесса в форме… папа в галстуке, полоски белые и черные, и дошкольник на детском педальном голубом «Москвиче», дорогущая вещь… бабушка ведет на поводке болонку.

На бабушку Покровский невольно оглянулся. Сейчас сзади вообще никого, а впереди ближайшие спины метрах в ста. Если хватануть бабушку кистенем, болонка будет единственным свидетелем. Заверещит, правда, болонка, да и кистеня нет. А бабушка аккуратная, с матерчатой голубой розой на кофточке, удобного роста. Маньяк, возможно, ходит здесь теплыми вечерами, обдумывает преступления. Чем еще тяжелым шандарахнуть. Что уже использовано? Кирпич… Ккирпич еще непонятно, использован ли он человеком или просто сила земного тяготения постаралась. Кирпич, рельс, асфальт, гиря… Урну кто-то уронил, треснула… Хрустальной вазой можно. Канделябром в марте было убийство на улице Горького, а на Ленинском проспекте в прошлом году – домкратом. В просвете между деревьев прозвенел трамвай, красный, стремительный.

Кравцов ждал у краснокирпичного дома-свечки в начале улицы Серегина, который совсем недавно выстроили для Героев СССР. Из-за дома символически вышел пионер в белой рубашке и алом галстуке, посмотрел налево, посмотрел направо, снова скрылся за домом. Хороший пионер, молодец. Или, напротив, планировал набедокурить да увидел Кравцова в форме. Кравцов ел беляш. Покровский поморщился. На усах жир, фу. Кравцов дожевал, торопясь, удерживая беляш в шершавой бумажке, руки об нее уже не смог вытереть, попытался вытереть о лопух – не преуспел, пришлось о брюки вытирать. Форменные не фирменные… Покровский иногда что-нибудь Кравцову про гигиену говорил, но часто не будешь одно и то же повторять, так что на сей раз промолчал.

Кравцов довел Покровского до кровавой скамейки, присели на нее. Кравцов с некоторой опаской присел, даже оглянулся. Сгорбился… Смешно. Сгорбленность маньякам не помеха. До кустов, из которых предположительно выскочил убийца, два-три шага… Все же не один шаг. В принципе жертва могла услышать шум, оглянуться… Да, в деле написано, что Кроевская плохо слышала.

Одинокая, нелюдимая, плохо слышала.

Парк устроен сложно, тропинки пересекаются под любыми углами. Выгорожено тропинками и кустами укромное пространство… ну, отчасти укромное: если ты парк насквозь пересекаешь, то сюда не пойдешь, будет крюк, но если гуляешь, то свернуть ничто не помешает. Посидел, посчитал… Да, дольше пяти минут человек в одиночестве здесь не остается.

Пять минут, пять минут. Убить можно за восемь секунд. Бежишь трусцой, видишь сквозь кусты, что на скамейке вроде бы одинокая бабушка. Не грохнуть ли ее? Делаешь шаг из кустов, убеждаешься, что бабушка действительно достаточно одинока, хватаешь кусок асфальта… Где хватаешь?

Взял у Кравцова папку. Шагнул из кустов, шлепнул ею Кравцова по голове, тот дернулся, признался, что неуютно. По той тропинке, с которой в кусты нырять, людей гораздо больше проходит, чем по поляне. Но Покровский все равно в течение пяти минут трижды улучил момент, когда можно было войти в кусты совсем без свидетелей.

Кравцову нужно было в отделение милиции к ипподрому: готовить завтрашний следственный эксперимент, который успели утвердить и Жунев, и Подлубнов. А Покровский был не против поработать в парке один, сосредоточиться.

Когда на место убийства приехала милиция, смертоносный асфальт валялся под скамейкой. А до убийства? Здесь его и нашел злодей, у скамейки? Или уцепил метрах в пятидесяти, где меняли асфальт, за забором парка, на Петровско-Разумовской аллее? Поменяли по обыкновению бестолково, на коротком клочке дороги, а вокруг ямы оставили… Но дело не в этом. А в том, что мимо парка с обеих сторон аллеи люди идут едва не строем. Точно кто-то заметит, если человек хватает шмат асфальта и бежит с ним в парк.

Злодей мог прийти накануне ночью, асфальт уже был вспорот. Мог взять кусок с собой, в сумку, в рюкзак. Дошел до места, достал асфальт, рванул в кусты, лишил жизни Кроевскую Варвару Сергеевну, 1904 года рождения… А рюкзак куда дел, пока убивал? Держал под мышкой? Все громоздко и суетливо.

Проще было асфальт самому сюда, под скамейку, и принести заранее. Но что потом? Нарезать круги, пока не сядет одинокая гражданка подходящего возраста?

Если у маньяка мания убивать именно пожилых гражданок, причем любых, тогда логично.

Где-то через час Покровский обнаружил в неподходящем месте еще два куска асфальта. Примерно того же размера – с хорошую кошку – что и орудие убийства. В небольшом овражке между парком и дорогой, близ места, где шел ремонт, не очень далеко от места преступления.

Кто их сюда перетащил, зачем? Да, предметы не слишком тяжелые, но неудобные, пачкаются… руку ссадить можно.

Строго говоря, куски можно было забросить сюда с дороги. Закоротило у рабочего от мысли, что вернется он сейчас домой на «Ждановскую», а там сестра-алкоголик весь хрусталь продала и сидит с ящиком портвейна кривая уже, кошку мучает, он и метнул пару кусков не в кузов грузовика, а в другую сторону.

Покровский бродил до конца рабочего дня, пока люди от метро и к метро не хлынули широким потоком. Отправился на Петровку.

Доехала из Волгограда информация о пуговицах. Шлепают эти пуговицы на тамошней фабрике на все фасоны («на все три», уточнил Жунев) мужских рубашек.

– Сверхвысокого спроса на эти фасоны нет, – Жунев произнес слово «фасон» в нос, с пренебрежительным вычуром, – несмотря на эпоху дефицита. Коллега из Волгограда подполковник Непряев крайне низко оценил качество продукции данной фабрики. Продукция реализуется… Вот есть список областей.

Покровский протянул руку за документом, зачитал области. Калмыкия… это республика. И области: Волгоградская, Ростовская, Саратовская, Воронежская. Конец списка.

– Все в тех краях, вокруг Волгограда, – сказал Жунев. – Если рубашки дерьмо, что их везти в столицу, правильно? Мы тут такого не носим.

Сам Жунев не был большим модником, рубашки как раз самые простые, сверху вязаный женой жакет, старый пиджак, зато все всегда безукоризненно чистое, брюки выглажены.

Фракцию безразличных к одежде вместе с Кравцовым представляла Настя Кох, которая присоединилась сегодня к группе, закончив сложный отчет по зимнему еще делу о кражах байдарок. Но если Кравцов просто внимания на себя не обращал, Настя специально одевалась поплоше. Если не в форму, то во что-нибудь серое, старомодное, балахонистое. Настя считала себя некрасивой и назло всем бабушкам не желала быть женственной.

– Маньяк как-то связан с этими областями? – спросила Настя Кох. – Приехал оттуда?

– Рубашку могли ему привезти, мог купить на отдыхе пять лет назад. Пуговицу такую производят давно… – сказал Жунев и блеснул своими интересненькими часами, какие-то там дополнительные круги, что ли, на циферблате.

– Мог в плацкарте у соседа стибрить, – сказал Покровский. – Ты, конечно, запроси в этих областях, не зафиксировано ли аналогичных преступлений. В смысле не рубашек стибренных, а старушек прибитых. Но…

Настя Кох уже запросила. И московский архив сегодня под интересующими углами как могла перебуторила, без успехов. Есть относительно недавний экстраординарный эпизод убийства старой женщины около метро «Аэропорт», в Шебашевском проезде, но того злодея сразу задержали. Синяк один соседке, встречая новый, обещающий свершения, 1969 год, в рот поглубже засунул шланг включенного пылесоса и держал там, пока она не успокоилась. Увидев, что наделал, протрезвел, глаза ей выколол.

– В Москве, в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году? – спросил Покровский.

В «Следственной практике» выколотые глаза еще встречались время от времени, но на периферии, в отдаленных от центров цивилизации населенных пунктах.

– А зачем вообще глаза выкалывать? – вообще не знал, зачем убийца жертве глаза выкалывает, Миша Фридман, юноша из культурной московской семьи.

– Чтобы в зрачках жертвы отражение убийцы не сохранилось, – пояснил Жунев. – Чему вас там в школе милиции учат…

Действительно. Чему учат.

– Сидит этот синяк? – уточнил на всякий случай Покровский.

– Умер уже в заключении.

Вернулись к материальным уликам.

Нитяные перчатки – тысячи пар по Москве и окрестностям из такой ткани, около ноля шансов, что перчатки сыграют.

Отпечатки на гире – нет отпечатков.

Галоши. Сейчас их и впрямь мало кто носит, особенно в столицах, особенно летом. Да, вещь еще вовсе не редкая, по кладовкам у многих, но злоумышленник, подлюга, приобрел для преступлений новые галоши. Потому и не боится натоптать.

– И размер обычный, сорок четвертый, – сказал Жунев. – Если бы сорок восьмой…

– А еще галоши можно поверх чего-то, – сказала Настя Кох. – У меня мама поверх валенок носила.

– Согласен, – сказал Покровский. – Родного размера маньяка мы не знаем, и сорок два может быть, и сорок три. И меньше. Зависит, что под галошами… Надурить, думаю, хочет нас с сорок четвер-тым.

По цементу эксперты подтвердили, что он на обувь преследуемого попал с улицы Острякова.

Ну… Ладно. Пришел охальник по Острякова: такой теперь есть факт.

Фридман бодро отчитался, как посетил сначала «Торгоборудование», а потом и вовсе Центр метрологии. Узнал все про знаки на клеймах.