Золото для дураков. Сатирический роман

– Тебя кто во двор запустил, рвань подзаборная? – угрожающе загудел басом конюх Степан. Мужчина роста огромного и вида звероватого. – Я тебе ходунки-то взад пятками сей момент закручу! Сказывай, как во двор попал?

Вопрос громилы остался без ответа. Пацан не убоялся. Продолжил почтительно:

– Люди добрые! Мне с тёткой Фёклой, либо с Миланьей свидеться надобно. Они сами меня звали, не обессудьте зазря.

Кто-то из дворни недовольно буркнул:

– Садись в угол на лавку и жди. Скоро придут.

Почему Витюшка пришёл только через неделю? Где он скрывался всё это время? Кто запустил его на охраняемое сторожами подворье Голицыных? Все вопросы остались без ответов и тайной для всех.

…Запасшись пасхальными подаяниями, Витюшка на следующий день после встречи с Фёклой и Миланьей, лёгкой тенью промелькнул через двор Голицына на конюшню и поднялся на сеновал. Устроился в куче сухой, душистой травы и через щель фронтона, внимательно начал изучать жизнь двора. Через два дня он знал поимённо всю дворню и их маленькие тайны – кто, где ворует; кто, кого, где и как; кто, кого, как поносит.

На пятый день своей засидки Витюшка поверил, что китаёзов на подворье Голицыных нет. Риск попасть в пирожки отсутствует. Он хотел, уже объявиться перед родной мамкой и тёткой Фёклой, но его задержал странный случай.

Лукерья – прислуга из домашних (старый князь частенько её похлопывал и оглаживал по крутобёдрой заднице, как любимую лошадь) – выскочила из хозяйской части дома, и, озираясь, метнулась в конюшню.

Витюшка подумал, сейчас на встречу с любимой, сладкой задницей Лукерьи появится старый князь со своей подагрой, но, увы…

Вместо романтической встречи, Лукерья одним махом взлетела на сеновал. Витюша едва успел юркнуть в толщу сена и тихой мышкой наблюдал за незваной гостьей.

Лукерья вытащила из передника мешочек и быстро засунула его за стропило крыши. Затем, как завзятая гимнастка, слетела вниз и через пару-тройку мгновений уже исчезла в утробе хозяйской части дома.

«Как привидение», – подумал Витюша и, стараясь не шуршать сеном, полез к месту Лукерьиной захоронки.

Через пару минут Витюшка высыпал из замшевого мешка с гербовой монограммой рода Голицыных, на грязную ладонь, искрящуюся бриллиантовым блеском кучу золотых украшений.

Сверкание драгоценностей околдовало пацана. Никогда он не держал в руках ничего дороже водочной тары. Золото и бриллианты играли завораживающим блеском в луче солнечного света.

Манили в страну Счастья, обещали все удовольствия подлунного мира и даже пирожки с требухой каждый день.

Суровая школа нищеты обучила Витюшку практике бытия. Одно из правил гласило – если наказание неотвратимо, подставь под него жопу товарища.

Без сомнений и колебаний, Витюшка разделил драгоценности на три кучки. Одну кучку сыпанул обратно в замшевый мешочек и спрятал его туда, где он ранее лежал. Две кучки завернул в грязную тряпицу и задумался: «Лукерью завтра, край послезавтра, поймают на воровстве. Свою захоронку она, как пить дать, выдаст. Когда обнаружат, что драгоценности в мешке убыли, то зачнут трясти дворню и учинять обыски. Значитца, держать при себе золото с каменьями, дело опасное. Нужно их спрятать. Куда?»

В поисках надёжного места для своего клада, Витюшка облазил весь сеновал. Ничего путного не нашёл. Наступила ночь. Спускаться с сеновала он опасался. Лошади, учуяв в темноте приближение чужого, могли поднять тревогу, разбудить собак и сторожей.

Витюшка умел принимать решения. Недаром же был зачат одним из умнейших мужей Российской Империи – князем Голицыным.

Грехов поболтал баклажкой. В ней ещё порядочно оставалось воды. Достал тряпицу с драгоценностями и, скривив грязную мордаху, принялся глотать фамильные драгоценности Голицыных, щедро запивая их водой. Проглотить браслет с чудными зеленоватыми каменьями, Витюша не пытался, а вот толстая, золотая цепь, длиной с локоть не хотела залезать. Вызывала тошноту. Пришлось их положить обратно в замшевый мешочек.

***

Первой в людскую влетела тётка Фёкла.

– Витька, засранец, где так долго был? – подбежала, осторожно приобняла, боясь подхватить вшей. – Голодный? Садись вечерять.

– Не…

– Сытый чё ли?

«Ещё бы не сытый!» – подумал Витюшка. – «Столько золота сожрал за один присест!» – а вслух продолжил несмело:

– Тетка Фёкла, мне бы помыться заперва…

– Сей секунд Миланья заявится и тебя обиходит.

Дворня сидела, распахнув рты. Звероватый Степан, едва не вытуривший мальчонку за ворота, враз съёжился и бочком-бочком выскользнул из людской, от греха подальше. Что за «принц» в лохмотьях объявился на голицинском подворье, никто не знал. Дворня терзалась в догадках.

От прибежавшей Миланьи слышались лишь «охи» да «ахи». Они прибавили к догадке появления грязного оборвыша в приличной людской, туману, и завели дело в окончательный тупик.

Самый грамотный из всех присутствующих, – копиист секретарь молодого Голицына, – Козьма Фомич Благонравов счёл возможным заметить довольно тонко:

– Сдаётся мне, Фёкла с Миланьей тайные адептки священного учения Будды. Мальчонка, по всей вероятности, живое воплощение Будды на земле. Ламы – это ихние монахи – тайным собранием выбирают среди детей кандидата на сию роль и рьяно поклоняются ему.

Разумеется, никто ничего не понял, но все сделали вид: «Ну, конечно! По-другому и быть нет возможности!»

Миланья уволокла сына в дальний конец господского сада, где стояла обширная баня по-белому для дворни, но в ней не брезговали попариться другой раз и старшие из Голицыных. Особенно Глафира Порфирьевна – бабка Голицыных. Старушка старых правил, ядовитая на язычок и нравом крутёхонькая. Могла возлюбить, но могла и запороть розгами на козлах. Правда, творила она свои чудеса всё больше по молодости лет, но и ныне, другой раз такое коленце запендюрит – хоть всех святых выноси.

По случаю субботы, баня вытоплена на славу. Вода в колодах осталась, хотя все, кому положено, и кто хотел, помылись. От души русской попарились и, судя по прилипшим кругом, распаренным листьям берёзы, дуба и пихтовым иголкам, исхлестали друг об друга с добрый десяток веников.

Миланья хотела помыть сына, но он застеснялся и отправил мать восвояси с наказом забрать его из бани не раньше, чем через час.

Только она ушла, Витюша кинулся в предбанник, где заприметил ухватистый заступ. Взял его. Выскочил из бани и юркнул по стенке за её угол. Огляделся…. В гуще кустов шиповника высмотрел разбитую статую Купидона на массивном мраморном столбе. Ящеркой проскочил меж цепких колючек ветвей и с ходу вонзил лезвие заступа в зелень дёрна возле столба. Быстро, но на удивление аккуратно, срезал слой дерна, выкопал на глубину штыка землю, складывая её на сорванные с себя портки. Затем, не мешкая, засунул себе глубоко в горло два пальца и вызвал рвоту.

Похищенные драгоценности, словно по команде, вырвались на свободу и, перемешанные с рвотными массами, уютно устроились в выкопанной ямке. Одного движения Витюшкиной руки хватило, чтобы засыпать их землёй. Другой рукой он, не торопясь, уложил пласт дерна на своё законное место. Готово! Придирчиво осмотрев место захоронения клада, Витюша не нашёл изъянов своей спешной работы и, оглянувшись по сторонам, не спеша вернулся в баню…

Миланья часа не выдержала. Минут через сорок она уже топталась в предбаннике и прислушивалась к плеску воды в моечной.

– Витюш, могет тебя попарить?! – крикнула она в приотворённую дверь.

– Не-а-а…. В другой раз!

– Я тебе тута рубашонку, портки, обувку принесла…. Всё чистенькое. Тётка Фёкла самолично отбирала. Грить, мол, малец настрадался и значитца заслужил. Опояску шорник Федька Косорылый подарил. Повариха Авдотья пирог капустный в печь посадила…

В моечной воцарилась тишина. Миланья обеспокоилась – не угорел бы сынок?

– Витюш! Слышь-ка, ты пироги-то с капустой любишь?

Дверь моечной распахнулась. На её пороге стояла маленькая, улучшенная копия Глафиры Порфирьевны в её младые годы с копной тёмно-каштановых кудрей при угольно-чёрных больших глазах, обрамлённых девичьими густыми, чёрными, длинными ресницами. Античной чистоты нос оканчивался тонкими трепетными ноздрями, алые губы чудесной формы красовались над упрямым подбородком с ямочкой. Отмытый нищий оборванец являл собой образчик Голицынской породы.

Миланья раскрыла рот и потеряла дар речи.

Витюша, перепоясанный через чресла найденной тряпкой, обеспокоено посмотрел на тётку, которая напрашивалась к нему в родные матери.

«Не-а-а….», – подумал Витюша, – «Мне такая мамка без надобности. У неё засорение мозгов. Ишь, как зенки-то замерли, вроде, как у чебака на морозе! И рот распахнула кошёлкой…»

– С чем, гришь, пироги-то?

Миланья с треском захлопнула рот.

– Дык, с капустой.

– Капуста это хорошо. Она кишки чистит, и вонь с нутра выгоняет.

Миланья ожила.

– Витюш, дай-ка я головку твою погляжу.

– Чё на неё глядеть-то? Чай не картина.

– Тётка Фёкла опаску держит. Как бы вшей у тебя не было.

– Сейчас нету. Перед пасхой были, так я неделю башку керосином мыл. Все передохли. Не веришь? На, смотри…

Витюшка склонил перед матерью голову. Миланья осторожно – ласково начала перебирать кудри сына. Время для неё остановилось. Она держала в руках плоть от плоти своей, грех молодости, который вопреки зигзагам фортуны вырос в очаровательного мальчишку…

На землю её опустил недовольный голос Витюшки:

– Ты, чё уснула? Али вшей взнуздываешь?

Миланья встрепенулась.

– Ты чё, глупыш? Нет у тебя ни вшей, ни гнид. Одевайся быстрей. Пошли вечерять. Небось, пирог поспел.

***

Патриархальная жизнь поместья Голицыных на утро следующего дня основательно треснула.

Первый клин вбила молодая княгиня Наталья Александровна. В будуаре она обнаружила пропажу фамильных драгоценностей и впала в сумеречное состояние души и тела. Сказала только «Ой!» и рухнула на персидский ковёр.

Начался переполох – все куда-то бегут, машут руками, топают ногами, кричат, плюются, божатся крестом и матом. Послали пролётку за околоточным. Без малого через три часа приехал толстый жандарм-вахмистр с тощим прыщеватым штатским шпаком в сером вицмундире с потрёпанным саквояжем о двух блестящих замках англицкой выделки.

Шпак оказался следователем и попросил чаю.

Вахмистр крякнул, звякнул саблей, скрипнул портупеей и возжелал анисовки для разгону мыслей.

Шпак после смородинового чая извлёк из недр саквояжа большую линзу в медной оправе и, шмыгая мокрым носом, принялся изучать будуар Натальи Александровны на предмет его взлома лихими людишками.

Вахмистр, промочив горло двумя рюмками анисовки, приказал Фёкле собрать в людской всех дворовых и случайных персон, бывших в имении в канун грабежа драгоценностей. Инкогнито Витюшки Грехова лопнуло мыльным пузырём – только брызги полетели. Пришлось Фёкле перед жандармом при всех обнародовать родство Миланьи с Витюшкой, но об отцовстве князя Голицына додумалась умолчать.

Дворню пересчитывали, перекликивали с десяток раз. Как ни крути, как ни считай, а шорника Федьки Косорыла в наличии не было. Начали выяснять, кто, когда его последний раз видел. Крайней оказалась Миланья. Он ей вчера поздним вечером для Витюшки подарил цветной опоясок для рубахи. После никто его не видел. Спал ли он у себя в подклети или в конюшне, неизвестно.

После всех заперли в людской. Жандарм, прыщеватый шпак с Фёклой принялись рыскать в поисках потаённых мест, где можно было схоронить уворованные драгоценности.

Искали недолго. В подклети, где всегда спал Федька Косорыл, мокроносый шпак обнаружил отодранную половицу, а под ней порезанный в лапшу замшевый мешочек. Кусочки густо помазаны салом, а на некоторых виднелась часть вензеля князей Голицыных.

Жандарм громыхнул саблей.

– Ах! Каторжанская харя! Это ж надо так удумать – доказательство вины салом измазать, чтобы его значится крысы сожрали, либо в нору уволокли!

Злодея благополучно определили. Осталось дело за малым, словить касатика, заковать в кандалы и отправить в Нерчинск на рудники.

В самом деле, в хламиду пьяного Федьку Косорыла арестовали в в уездном городе в ресторане «Бристоль». Он пытался рассчитаться с цыганами золотым браслетом с изумрудами.

При нём нашли золотой крестик, усеянный бриллиантовой крошкой и красного золота кольцо с сапфирами. Где остальные драгоценности выяснить у Федьки следствию не удалось. По глубокой пьянке он оказался невменяемым и бесполезным для протокола. Протрезвев в кутузке, он повесился с жуткого похмелья на собственных портках.

***

Витюша Грехов долго ломал голову и не мог понять, как драгоценности Натальи Александровны, уворованные Лукерьей, оказались у Федьки Косорыла?

За смертью шорника тайна хищения драгоценностей осталась неразгаданной, а истинная воровка Лукерья не наказанной, и, более того, даже не пойманной.

Либо, решил Витюша, Лукерья с Федькой вместе смякитили, как приделать ноги замшевому мешочку, беременному золотом, и потом Федька оставил Лукерью на бобах. Либо шорник случаем подглядел захоронку служанки, и решил сварганить себе праздник души и тела с плясками цыган и морем шампанского.

Вывод из диспозиции: Лукерья-драгоценности-Витюшка-Федька Косорыл, был ясен, как белый день, – жандармы ловят дураков!

***

Глафира Порфирьевна метала гром, молнии и посуду в своего внука, молодого князя Голицына.

– Навуходоносор! Кобель драный! Юбошник рукоблудный!

Князю пока везло. Он ловко уворачивался от летящих в него с обеденного стола бабки тарелок, соусников и прочей утвари. Уворачивался и молча сносил понос от бабки.

– Кукуй ощипанный!

Бабка, очевидно, имела в виду под «кукуем» самца кукушки, а этого стерпеть князь уже не захотел. А зря! Молчать бы уже лучше его сиятельству в тряпочку и всё бы обошлось миром.

Князь решил опровергнуть унизительное звание «кукуя» и на мгновение остановился для выражения своего мнения. Этого для Глафиры Порфирьевны оказалось более чем достаточно. Она, опытная метательница громов, молний и прочего, что под руку попадёт, зафигачила тяжёленьким серебряным кофейником его сиятельству прямо в лобешник.

Князь не успел выразить своего мнения. Как был «кукуем», так «кукуем» и рухнул в полном беспамятстве под ноги бабки.

Глафира Порфирьевна посмотрела свысока на облитое кофием лицо волокиты за ядрёными холопскими ляжками и сплюнула.

– Прости Господи его за грехи вольные и невольные. Кукуй он, как и отец его, и как дед его! Все они кукуи окаянные!

Перекрестилась и крикнула:

– Фёкла!

Дверь моментально отворилась и Фёкла с порога, с плачем, бросилась Глафире Порфирьевне в ноги:

– Матушка заступница! Оборони сироту! Век твоих милостей не забуду!

Глафира Порфирьевна, ещё не отошедшая от разноса внука, отпихнула ногой ключницу:

– Вставай! Спину-то за чужие грехи-то не ломай!

– Не встану. За Витюшку прошу! За кровиночку Вашу!

– Вставай! – голос Глафиры Порфирьевны зазвенел, налился недовольством. – Вставай! Витюшку ко мне в светёлку шугни, а этого жопохвата обиходь. – Она кивнула головой в сторону лежащего без сознания молодого князя – И упреди, чтоб на глаза до Спаса не попадался. Иначе наследства лишу! Поняла?

Слова благодарности застряли у Фёклы в горле. Она утирала слёзы счастья и только кивала головой, как китайский болванчик.

Люди обманываются насчёт серебра – металл, он и есть металл, без всякой души и благородства.

Серебряный кофейник, прилетевший в лоб молодому князю Голицыну, породил три последствия.

Во-первых: линия жизни Витюшки Грехова под ударом серебряного кофейника прогнулась, заложила крутой вираж и выскочила на широкий прошпект цивильных возможностей.

Во-вторых: горячая встреча князева лба с кофейником ознаменовалась огромной шишкой и соскакиванием в его благородном мозгу шариков и роликов с насиженных мест. Шишку уездный светило медицины доктор Вагнер удачно свёл, а вот навести окончательный порядок в мозгах князя, не сумел. Мужчина, ударенный кофейником, всеми фибрами своей благородной души возненавидел своего выблядка – Витюшку Грехова. Прабабка Глафира Порфирьевна, поражённая сходством обличья правнука с её портретом, где она в десятилетнем возрасте чаёвничает в беседке летнего сада, раскинула перед Витюшкой Греховым свою душу.

В-третьих: платье князя, залитое кофием, вернуть к светской жизни не удалось. Фёкла отдала платье портному Соломончику для пошива из него портков и кофты для Витюшки.

***

Пока была жива Глафира Порфирьевна, в сторону Витюши Грехова никто не осмеливался бросить косой взгляд. Правда сказать, и сам пацан для особых неудовольствий поводов не давал. Шкодил не часто и без злобы, учился без азарта, но и без валяния дурака.

Домашний учитель, из пленных французов месье Лернер, Витюшкой даже гордился, мол, смотрите, из выблядков, а успехи, особо в началах физики и химии, у него повыше, чем у господских детей.

Конфузий меж молодым князем Голицыным и Витюшкой не случалось. Князь не признавал Витюшку сыном, а Витюшка не чувствовал в князе отца. Так и жили, без мира и без войны.

Перемены начались со смертью Глафиры Порфирьевны.

Сначала дали отставку месье Лернеру. На его место, молодой князь взял личным секретарём и учителем для детей И. А. Крылова. Новый учитель к точным наукам относился с прохладцей: то ли сам их толком не знал, то ли ими пренебрегал. Он налегал больше на словесность и письмо. Сам грешил написанием вирш с моральным наказом в конце. В связи с чем, мнил себя русским Эзопом. Для домашнего театра сподобился господин Крылов написать шутотрагедию «Триумф и Подщипа».

Пьесу поставили. Всем понравилось. Все смеялись. Более всех сам автор и Витюшка Грехов. Первому слава признания щекотала тщеславие, а второй был приобщён к театру.

Волшебный обряд перевоплощения из обыкновенного мальчишки в участника сценического действа, навсегда пленил Витюшку. Не важно, какова роль, выход ли на сцену без слов или настоящая игра со словами, Витюша растворялся в образе без остатка, чем радовал публику и срывал каждый раз громкие аплодисменты.

У молодого князя Голицына успехи побочного сына перед его законными детьми, вызывали изжогу, а слава начинающего актёра Витюши и каждое его появление из-за кулис домашнего театра, было ему как серпом по ноге – принародным тыканьем мордой в прошлые грехи.

Состояние «ни войны, ни мира» первым нарушил князь. Он через ближних своих настроил окружающую пацанву против Витюшки. Жизнь для него вернулась в прежние берега. Начались зуботычины, поджопники, подзатыльники и откровенные драки. Особливо перед спектаклем. Хромой артист с разбитыми губами и синяками под глазами, показу публике противопоказан.

Витюшку отлучили от театра, но страсть к перевоплощению истребить в нём не смогли.

В учёбе начались постоянные придирки: не так встал, не так сел, не туда и не так посмотрел, не о том думаешь, и не то говоришь.

Витюшка Грехов от князя Голицына унаследовал острый ум, а от матери природную деревенскую хитрость. Он точно знал, его малиновая жизнь в поместье окончится опять восхвалением Христа под чужими окнами.

Молодой князь после смерти бабки Глафиры Порфирьевны почувствовал безнаказанность и выживет Витюшку из усадьбы.

Откровенно выгнать его он не мог. Грехов прожил возле Глафиры Порфирьевны долго. Всё приличное общество уезда и даже кое-кто и в столице, знали о прямом родстве его к молодому князю, и сочли бы подобный афронт настоящим move tone.

Молодой человек с положением и толстым кошельком мог себе позволить залезть в пылу страсти на дворовую девку. В конце концов, он не виноват, что в нужный момент поблизости принцессы не прогуливались. Это можно понять, похихикать в платочек и простить в глазах общества.

Но выгнать своего ребёнка, даже незаконнорожденного, на улицу, без средств существования, без куска хлеба, конечно варварство, дикость! Бывать с таким человеком за одним столом не прилично, а раскланиваться с ним, вообще зазорно!

Другое дело, ежели этот грех внезапной страсти, в силу своего строптивого нрава, сам взбрыкнёт и решит самовольно покинуть даденный ему по милости кров…, то Бог ему навстречу и ветер в спину.

Ждать до последнего, когда каждый прожитый день в поместье обернётся страданиями, Витюшка не стал. Он решил покинуть поместье князей Голицыных по своей воле. К этому решительному шагу по-хозяйски начал готовиться.

Для известной только ему цели, он начал тырить с хозяйского стола серебряные приборы и мелкую посуду. На столь мелкие пропажи ни господа, ни обслуга внимания не обращали. На кражу не похоже, а ради пропажи двух-трёх вилок, солонки или пары ножей подымать хай – люди засмеют. На это и держал свой расчёт Витюшка.

Весьма скоро в его захоронке, подле поломанного Купидона в саду, скопилось больше пуда фамильного серебра Голицыных.

Превращать свой уход от Голицыных в тайный побег Витюшка не собирался. Он хорошо помнил исчезновение из усадьбы шорника Федьки Косорыла. На него повесили воровство всех драгоценностей Натальи Александровны. Поэтому, покрывать своим тайным побегом возможные пропажи ценностей от чьих-то проказливых ручонок, Витюша не хотел.

Совсем наоборот.

Он вежливо-покаянным голоском испросил у молодого князя разрешения на отхожую работу в уездном городке, в доме купцов Мещеряковых, младшим счетоводом. Разрешение с рекомендательным письмом Витюшка благополучно получил.

На радостях, молодой князь Голицын одарил сына двадцатью пятью рублями ассигнациями и наказом больше никогда не появляться на пороге его дома. Предложил ещё свою пролётку до уездного городка, но Витюшка скромно, но решительно отказался.

Ещё бы ему не скромничать!

Интересно, как бы он объяснил хозяйскому кучеру нескромный багаж скромного юноши – тюк серебра в пуд весом, полный костюм корнета из костюмерной домашнего театра и мешок съестных припасов от тётки Фёклы с мамкой Миланьей.

***

К купцам Мещеряковым Витюша Грехов не собирался. Уездный город он проехал транзитом. Добрался до столицы и снял по сходной цене крепкий небольшой домишко с высокой оградой.

В первую же ночь он в подполье обустроил под бутовым фундаментом схрон для фамильного столового серебра и золотых украшений дома Голицыных.

На следующий день поселил в ограде двух медвежьего вида злобных псов. Соседям пояснил, мол, он незаконный сын одного члена царствующего дома. Живёт на его иждивении и занимается науками. Рассчитывает в скором времени выделить из воздуха жидкие флюиды счастья.

Любопытствующие соседи посудачили немного о странном соседе, покрутили пальцем у виска и позабыли о нём.

Молодой человек, сказавшийся учёным, хлопот по-соседски не составлял. Изредка, сквозь немногочисленные щели забора, пробивался наружу неяркий свет, да дым из печной трубы напоминал окружающим об его опытах с флюидами счастья.

Витюшка Грехов, отгородился от всего белого света и спешно проделывал срочную работу. Он понимал, при первой же попытке продать фамильные драгоценности и серебро, клеймённое гербом рода Голицыных, филеры сыскного отделения согнут его в бараний рог. Разогнётся он только за тачкой на каторге в Нерчинских рудниках за Иркутском. Поэтому, вооружившись тонкими крепкими щипчиками, он разгибал золотые цапки, удерживающие драгоценные камни. Осторожно высвобождал их из золотого плена и, заботливо укутав замшей, укладывал в сафьяновые коробочки. Золото безжалостно превращал в лом и переплавлял в ровные, бездушные плитки. Со столовым серебром работы меньше, но плавок пришлось делать больше.

Через седмицу никто из Голицыных не смог бы утвердительно узнать свои родовые ценности в золотых и серебряных плашках и кучке драгоценных каменьев.

Самое безопасное Витюшка проделал без особых хлопот. Теперь оставалась самая рисковая часть предприятия – всё это богатство обратить в ассигнации. При этом умудриться прошмыгнуть не заметно, но живо, где-то между ног суровой Фемиды.

***

Вы продавали в своей жизни ворованные ценности? Нет?! Тогда даже не пытайтесь! Барыша на рупь, а штанов от страха испортите на червонец. Каждый покупатель кажется вам тайным агентом жандармерии, за каждым углом мнится засада, а мелькнувшая со спины тень, превращается в злобного налётчика. Удовольствия никакого – одни расходы на стирку портков.

Витюша не стал играть с фортуной в жмурки. Он тщательно почистил мундир корнета, надраил кирпичом пуговицы, бляху. Примерил его на себя. Сидел мундир, как влитой. Форма делала Витюшку старше, серьёзнее и представительнее. Любой прохожий, увидав Витюшу в мундире, непременно поцокал бы языком и со значением заметил бы: «Военная косточка!»

…В три часа пополудни, к ювелирной лавке «Легран и партнёры. Колониальные товары» на лихаче, в коляске на резиновом ходу, подлетел щеголеватый красавец корнетик, в компании двух профурсеток. Все трое в крепких объятиях Бахуса. Женщины неприлично громко смеялись, а корнетик ловко соскочил на землю и, заметно покачиваясь, вошёл в ювелирную лавку. На звонок дверного колокольчика выскочил юркий приказчик.