Записки старой вешалки

– А ты как думаешь?

Ну, я и выдала:

– Мне кажется, что у нас в стране класс чиновников угнетает класс интеллигенции.

А дальше случился цирк.

Надя покраснела, присела, встала, собралась с духом и закричала грозно:

– Вон из класса, диссидентка! Проститутка!

Первое слово из ее уст было значительно большим оскорблением, чем второе.

Класс возмутился. Поднялся шум и гвалт. Мои друзья и сподвижники требовали ответа на заданный вопрос. Я отказалась выходить, пока не узнаю, в чем не права и за что меня тут обижают.

На шум прибежала Антонина – и оставшиеся полчаса мы слушали как она орёт командным голосом, рассказывая, какие мы недостойные, и как прямо сразу после школы все мальчики 8Б пойдут в тюрьму, а девочки – на панель, с рефреном «Курилёнок вас туда отведёт».

Потом был педсовет. Меня вызвали к директору. Классную руководительницу вызвали к директору. Маму вызвали к директору и объявили, что ее выгонят из партии. Беспартийная мама хлопнула дверью, заявив, что с такими строителями коммунизма только очковые сортиры строить, да и то с опаской.

Но это был еще не финал – ведь в конце года никого не выгоняют, чтобы не нарушать отчетности.

В июне мы всем классом должны были ехать в колхоз полоть огурцы.

В то время обычной практикой считалось возить школьников в колхозы, «за землю», чтобы они понюхали, чем пахнет социалистическое соревнование на отдельно взятой грядке.

Нас, две-три школы, селили в какой-нибудь деревне, в специально построенных для этого корпусах, и каждое утро на «ПАЗиках» вывозили в поле на прополку или уборку – ровно на четыре часа.

Затем возвращали в лагерь – и еще полдня мы были предоставлены сами себе.

Не могу сказать, что это была плохая практика. Было весело и несложно. Мы заводили новые знакомства, нам крутили танцы, показывали кино и неплохо кормили.

Но тот июнь случился дождливым, а в дождь детей на поле вывозить нельзя. Юную непочатую энергию нужно было куда-то девать, и мы организовывали себе развлечения сами: например, сбегали в местный магазин за ситро и пряниками или после отбоя собирались в нашей девочковой палате и рассказывали страшные сказки.

Конечно, однажды нас застукали.

Удалось это учителю немецкого языка по кличке Шрайбикус – маленькому толстенькому еврею, который очень переживал, что девочки вместе с мальчиками в ночном неглиже сидят в рядок по четверо на одной кровати и укрыты одним одеялом.

Не знаю, какие буйные фантазии мучили его лысеющее чело, но ночной налёт был страшным: нас взяли в клещи одновременно со стороны окна и со стороны двери, причем Шрайбикус был вооружен шваброй, физрук – огромным фонарём, а директор лагеря – списком нарушителей.

Повязали всех. Примерно час отчитывали в Красном уголке под знаменем, обещали ужасные характеристики, велели утром писать объяснительные, а потом прочитать их на линейке, «чтобы было стыдно».

Две наши отличницы ударились в слёзы, а Серёжа, который собирался в военное училище, призадумался очень глубоко.

Вот тогда мне в голову и пришло решение, которое окончательно вышибло из школы №5 не только меня, но и мою классную руководительницу, которая посмела за меня заступиться.

Я сказала:

– Делаем так: я пишу объяснительную – одну на всех. Вы ее переписываете. Читать начинаю я, вы продолжаете. Не ссать и не реветь, они нам ничего не сделают, вот увидите!

До утра я сочиняла объяснительную, которая начиналась словами: «В лагере царила скука», а затем шло подробное изложение того, чем занимались молодые учителя, пока мы были предоставлены сами себе: кто, с кем, когда, что именно пили, как отлучались по ночам в сельский клуб на танцы, почему физрук вернулся с фингалом, а учительница биологии не пришла на завтрак – и так далее. В лицах, с юмором и подробностями.

А мы – что мы? Мы – скучающие брошенные школьники, которые сочиняли сказки…

Дети – они всё видят, даже если со стороны кажется, что им не до того.

Линейка прошла феерично.

Мы вышли и встали в рядок – 12 человек под флагштоком, все с бумажками в руках, внутри каре из примерно сотни таких же 15-леток. Молча заслушали обвинительный вердикт от директора лагеря. А потом я начала читать объяснительную. Когда учителя поняли, что происходит, было поздно: над плацем стоял хохот (я старалась).

Ко мне подбежал Шрайбикус, вырвал объяснительную из рук и потащил в сторону, но следующий в очереди развернул бумажку, начал читать с начала – и вызвал новый приступ хохота.

На этом, собственно, всё.

Наши объяснительные стали запрещенным бестселлером в лагере, но никакого официального наказания не последовало – ведь пришлось бы предоставлять эти самые объяснительные в РОНО.

Однако из школы меня предсказуемо выгнали с формулировкой «за аморальное поведение», и следующие два года я доучивалась в спортивной школе №9, о которой расскажу чуть позже.

Вы спросите, а при чем здесь платье?

Оно присутствовало все это время в качестве декорации и дополнительного раздражающего элемента: шерстяное, коричневое, с форменным воротничком-стойкой, но с юбкой, урезанной почти до пупка.

Это тоже был протест.

Против чего-нибудь.

11. ИСПАЧКАННОЕ ПЛАТЬЕ.

Спорт вошел в мою жизнь естественно, вместе с лесом, в котором я ориентировалась, благодаря белорусским корням (об этом в следующем рассказе) отменно. В городе заблудиться я могла, в лесу – никогда. Поэтому, когда к нам в класс пришел скромный человек в штатском и сказал, что набирает группу спортивного ориентирования, я была первой, кто поднял руку.

Наша база была ровно в пяти минутах неспешного шага от ворот моего дома, в парке Кагановича.

Для не воронежцев: парк Кагановича, он же ЦПКиО, он же парк «Динамо» – это густая дубрава по склонам десятикилометрового оврага, вся прорезанная тропинками и овражками поменьше. Прямо в Центральном районе города. Как Central Park в Нью-Йорке, но побольше и поглубже. На центральной аллее – родниковое озеро.

Спортивное ориентирование мне очень нравилось: нас учили пользоваться топографической картой и рацией, стрелять из винтовки и бегать по пересеченной местности – летом просто так, а зимой на лыжах.

Давалось мне все легко, и тренер даже приходил к родителям отпрашивать меня на сборы в большой спорт, аргументируя тем, что после сдачи нормативов я автоматически получу военное звание, но не преуспел: мой диссиденски настроенный папа выставил его вон.

Я к тому все это рассказываю, чтобы вы понимали: девушкой я была весьма физически крепкой.

Так вот: тем летом я поняла, что за мной кто-то ходит.

Я не знала, кто это, но постоянно слышала шаги, а иногда, например на остановке, он подходил настолько близко, что я различала запах и дыхание. Ужас был настолько велик, что я не могла заставить себя обернуться.

Иногда, если дело происходило в толпе, он подходил со спины и шепотом говорил какие-нибудь сальности. Я шарахалась в сторону, но ни разу даже краем глаза не смогла его увидеть. Он был как злой бесплотный дух, который держал меня в постоянном напряжении.

При этом – что сейчас удивительно – я продолжала жить нормальной жизнью подростка: ходила в школу и из школы, общалась с друзьями, занималась спортом, связанным с бегом по кустам, переживала первые пубертатные любови и прочее. Липкий кошмар появлялся внезапно, но так же внезапно исчезал.

Я рассказала маме, и она начала встречать меня по вечерам с чугунным пестиком в руке, но он никогда не появлялся, если я была не одна, а организовать для меня круглосуточный надзор было делом нереальным.

Кульминация произошла в автобусе.

В то время общественный транспорт был равен давке. Ехать, плотно прижавшись друг к другу, было делом совершенно нормальным. Он меня выследил и прижался. Я поняла, что все не так, только когда почувствовала, что нечто мокрое и липкое испачкало подол моего платья.

Я рванула к выходу так стремительно, что порвала ремень на сумке, и прямо оттуда, с остановки, побежала на нашу базу.

Тренер был на месте.

– Вы умеете драться? – спросила я своего тренера.

Он отложил в сторону рацию, которую чинил, и посмотрел на меня внимательно поверх очков:

– Тебе зачем?

– Мне надо убить одного человека.

– Так застрели, – сказал тренер. – Ты умеешь.

Я не оценила шутки и рассказала ему всё. С того дня по вечерам он начал давать мне уроки самообороны:

– Если видишь, что противник хочет на тебя напасть, беги, – говорил мне он. – Не можешь бежать – бей первой. Глаза, кадык, пах, колено, голень. Не замахивайся, секунда решает.

– …твое дело – вывести его из строя на три секунды: этого достаточно, чтобы убежать. Не жди результата, ты не на ринге, в драке выигрывает оставшийся в живых.

– …каблуки – это оружие, если ты можешь снять обувь быстро. Если не можешь – не носи такое. Красивые босоножки на шпильке могут стоить тебе жизни.

– …смотри в глаза, но не фокусируй, периферийное зрение – половина успеха в драке.

– …чувствуй спиной, держи связку ключей в кармане, так при ударе ты не сломаешь пальцы.

– …пользуйся его весом, вес – это инерция.

– Кричи!

Я была очень старательна, и к осени он сказал мне: «Хватит. Иначе ты и правда кого-нибудь убьёшь». Единственное, чего я так и не смогла освоить, это последнее указание – кричать. Первое, что и сейчас отказывает мне при стрессе – голос. Я действую – но молча.

В первых числах октября я возвращалась от подруги вечером – не очень поздно, часов в восемь. Дорога шла через квартал старых двухэтажных бараков, отстроенных пленными немцами после войны (знаменитая «улица мойщиков», которую наконец-то решили снести). Он появился как всегда из ниоткуда, пристроился в пяти шагах сзади и начал что-то тихо говорить. Я ускорила шаг, потом побежала, увидела открытый черный провал подъезда, метнулась в него и затаилась за дверью у притолоки, держа тяжелый рюкзак с учебниками в правой руке.

Через несколько секунд он вбежал за мной и остановился у первого пролета, озираясь – невысокий, коренастый, коротконогий. В двух метрах от меня.

Я метнула рюкзак с книжками ему под колени. Он начал оборачиваться, зацепился за лямку и упал. Я прыгнула ему на спину, как кошка, вцепилась обеими руками в жидкие жирные волосы на загривке и несколько раз ударила лицом о ступеньку. Послышался хруст – это нос сломался – я подхватила рюкзак и убежала.

Весь эпизод занял, думаю, не больше минуты. Ни он, ни я не издали ни звука.

Я пришла домой и тщательно, несколько раз, вымыла руки. Всю одежду, которая была на мне, бросила в стирку. Сделала уроки на завтра, легла спать, спала крепко, без сновидений – и утром забыла об этой истории.

Но это был не конец.

Нельзя отвечать злом на зло, даже если это зло – абсолютное. Тем самым ты не уничтожаешь, а увеличиваешь количество зла.

С того осеннего вечера я не слышала шагов за спиной больше года. Мне было легко и хорошо, жизнь продолжалась.

А через год, непоздним зимним вечером, он напал на меня сзади – без предупреждения.

Просто обхватил рукой за шею и повалил на лёд. Молча.

Несколько раз ударил затылком о канализационный люк, а потом несколько минут избивал по лицу ногами. Сломал нос, ключицу, до кости рассек левую бровь (до сих пор там ямка), повредил лицевой нерв. Выбил два зуба. Я запомнила тяжелые коричневые ботинки с квадратными носами – и все. Лица я снова не рассмотрела.

Он хотел меня убить – в какой-то момент я отчетливо поняла это. От смерти меня спас только толстый шарф, обмотанный вокруг шеи, и какой-то прохожий, который его спугнул.

Я впервые описываю этот эпизод так подробно.

Я реально забыла о нём, хотя провалялась в больнице больше месяца. Память – лабильная штука: видимо, она стёрла этот прорыв инферно, чтобы не мешать мне жить. Но поняла я это только пару лет назад, когда при обследовании сосудов в ЦИС гениальный врач Марина Ласкаржевская спросила:

– А когда вы получили эту травму?

– Травму? – не поняла я. – Какую травму? Не было никакой травмы.

– Была. Вспоминайте. Левая сторона шеи, плечо, ключица…

Вот только тогда я и вспомнила.

12. БЕЛОРУССКОЕ ПЛАТЬЕ.

После истории с избиением во мне поселился страх. Я все так же ходила в школу, на тренировки и даже на танцы с подружками, но чувствовала себя, как червяк на солнце: мне все время хотелось спрятаться и не отсвечивать. Впервые в жизни я чувствовала себя жертвой, и мне это дико не нравилось.

Наверное, поэтому в меня влюбился местный пацанский авторитет, назовем его Санёк. Барышня и хулиган – идеальный сценарий бандитской любви.

Мне он не нравился совершенно, хотя был объективно красив и уважаем «на раёне». Меня раздражало в нем все, начиная от запаха и заканчивая манерой «по-блатняцки» щурить глаза, когда он хотел выглядеть круче вертикали.

Но в его компании я чувствовала силу.

Стену.

Защиту, которая была мне необходима как воздух, и которой я была лишена, казалось, во всем остальном мире.

Все бы могло кончиться плохо – так же, как для большинства из той компании, где кто не сел, тот спился, а кто не спился – скололся, но родители приняли волевое решение и забрали меня с собой в отпуск в Беларусь.

Сейчас будет ода моей малой родине, держитесь.

Подсвилье – поселок городского типа к западу от Полоцка, построенный на берегу двух озёр, связанных протокой. Одно называется Белое, второе Люсберэк. За озёрами – лес. По другую сторону – луг до горизонта. За горизонтом – Голубицкая пуща. В пуще – мой индивидуальный рай.

В то время, в начале 80-х прошлого века, там жили все мои самые родные родственники, и больше не было такого места нигде на Земле.

В Подсвилье полно Курилёнков (родственников по дедушке) и Лисовских (родственников по бабушке). Когда я появлялась на улице, со мной здоровались и заговаривали совершенно незнакомые люди только потому, что я похожа на кого-то из других Курилёнков.

В Подсвилье стоят дома трёх моих старших братьев: Юры – художника и резчика по дереву, Лёни, которому я могла доверить кошелек, жизнь и совесть в любых сочетаниях и Валеры, который нёс добро всем, кому мог, всем, чем мог.

Там очень чисто, нет заборов и все друг другу помогали всегда, вне зависимости от властей или политических потрясений. Так работает память поколений: на перекрестке Европы иначе было не выжить.

Например, когда очередным ураганом, которые туда часто приносит близкая Балтика, на доме моих родителей сдуло конек с крыши, никаких специалистов не понадобилось. Через час на ней верхом сидели два молодых соседа – лесник и пожарный – со своей жестью и инструментами. Никаких денег, конечно, не взяли, им бы и в голову это не пришло.

Старики же, как не помочь?

В Подсвилье до самой смерти жили мои родители, там же они похоронены – на кладбище, где каждый второй – родственник.

Но вернемся в 1983-й.

Неделю я отмалчивалась и пряталась по смородиновым кустам, а потом начала оттаивать.

Сначала Юра взял меня с собой в поход с ночевкой на Плисское озеро, и меня там укусила пиявка.

Потом дядя Витя организовал ловлю раков, а потом мы их варили на костре в большом баке и ели всей улицей.

Потом Лёня показал грибные места невозможной красоты и богатства.

А в четверг рано утром мы поехали «на базар» и купили мне настоящее белорусское платье из небелёного льна с национальной вышивкой (в той местности до сих пор такой порядок: в определенный день недели в разных сёлах еще затемно собирается рынок, где продается все, что только может вообразить себе непритязательный беларус).

Это был сампошив: рукава-фонарики, юбка в три яруса, плетеный пояс, по всем швам – широкая красная тесьма.

По тем временам оно стоило дорого, 10 рублей, но я просто не могла сдвинуться с места, когда увидела это чудо на деревянном прилавке между ведрами с черникой и деревянной саморезной посудой. Оно олицетворяло все, что мне было так нужно – дом, защиту, тепло.

Принадлежность.

Свою стаю.

Папа сказал: «Купи», – и мама купила. Нам даже скинули два рубля.

В тот же день мы с соседкой Жанной пошли на танцы в соседние Голубичи – 5 километров по прямой, а потом светлой белой ночью возвращались домой. Мимо на мотоциклах и велосипедах проносились знакомые, а я наслаждалась тем, как лён греет, если холодно, и охлаждает, если тепло.

Что он свой и настоящий

Что я впервые за год ничего не боюсь.

Мы шли по дороге вдоль полей и озера, светлая ночь со светлым днем сходилась на горизонте в зелёную полосу ровно на полчаса, а лихих людей там никогда не водилось.

Не приживаются они там. Наверное, климат не тот.

Когда мы вернулись в Воронеж, я надела это платье и пошла на улицу Леваневского, к Саньку. Нашла его там и объяснила, что нет. Не трэба. У меня другие планы на жизнь.

И чтоб не смел мне угрожать, потому что я не боюсь.

Он так удивился, что согласился.

Несколько лет потом я бесстрашно ходила по самым опасным местам нашего опасного района, зная, что никто меня не тронет.

13. ВЫПУСКНОЕ ПЛАТЬЕ

В спортивную школу №9 я попала не по своей воле. Просто после 8-го класса нас с моей классной преподавательницей Ольгой Владимировной Алексеевой вместе выгнали из пятой (рассказ «Диссидентское платье»), и надо было куда-то пристраиваться с очень, очень плохой характеристикой.

Я категорически не хотела доучиваться до 10-го класса в каком-то другом коллективе, поэтому тайком от всех поступила в художественное училище (вне конкурса, по итогам оценки комиссией трех работ). Однако подышать воздухом искусства успела ровно три дня: Ольга Владимировна поинтересовалась у мамы, отчего меня не случилось на линейке 1 сентября, мама всплеснула руками и побежала извлекать своего ребенка из богемной клоаки.

Так я оказалась в чужой школе, а потом – на факультете журналистики.

Но об этом позже.

В «девятке» за два оставшихся года учёбы я так ни с кем близко и не сошлась, хотя относились ко мне хорошо. С Катей и Викой, сидящими через проход, мы даже вступили во взаимовыгодное сотрудничество: я для них писала, помимо своего, еще два сочинения, а они за меня решали задачи по алгебре и химии.

А еще в школе №9 был спортивный класс – пловцы и баскетболистки.

Ни худобой, ни малым ростом я не отличалась, но эти дылды поражали мое воображение: когда они с гоготом и лошадиным топотанием проносились по коридору, нужно было как можно быстрее убраться с их пути, чтобы не огрести нечаянно копытом. Когда они зажимали нашего невеликого физрука в углу, он только пищал и вырывался.

Одну из них звали Лариса. Это была любвеобильная красавица-блондинка двух метров росту, но при этом не умница – увы. Чем-то я тронула ее прекрасную и простую, как тетрадный лист, душу.

Завидев меня в коридоре, Лариса испускала радостный вопль, хватала меня подмышку – как есть, с тяжелым портфелем – и волокла до следующей радостной встречи – и вот тут надо было не расслабляться, потому что Лариса, завидев следующую жертву, просто разжимала руку, и я падала тем, что этот момент было ближе к полу. Головой – так головой, коленками – так коленками.

Я пряталась, как могла, но избежать этой всеобъемлющей любви было решительно невозможно.

И вот наступил выпускной.

К пошиву платья мы с мамой подошли крайне серьезно – не в последнюю очередь потому, что в нем я хотела зайти к своему настоящему классу в пятую школу (спойлер: меня туда не пустили, директриса лично вышла и загородила мне чахлой грудью дорогу к друзьям).

Платье было из жатого шелка цвета бледной сирени с двойной юбкой, как у принцессы. На груди – две синие с серебром бабочки, вышитые мамой, и две такие же – в качестве украшения на волосах. Ансамбль дополняли синие итальянские туфли на 10-сантиметровой шпильке, купленные по случаю в комиссионке.

Я шла по коридору в зал, вся такая красивая, и тут из-за угла вышла моя соловая кобылица Лариса. Она была в ярко-розовых брюках и с неожиданным бантом на голове. На непривычных каблуках она держалась нетвёрдо.

Я остановилась.

И она остановилась.

Я поняла, что приступа любви мой выпускной наряд не переживёт ни при каких условиях: бледный шелк, тонкие колготки…

Я сказала:

– Лариса, ты такая красивая сегодня!

Она молча рассматривала меня еще с минуту, а потом произошло чудо: она сделала шаг назад и пропустила меня в зал. То ли туфли, внезапно сменившие привычные кеды, были причиной, то ли красота таки спасла мир, но обошлось без разрушений. По залу она потом таскала физрука, причем он не особенно сопротивлялся.

…Потом мы с ней пили портвейн в туалете, потом я плясала уже без шпилек, потом мы пошли встречать рассвет на набережную, Лариса бережно тащила меня подмышкой, но я все равно потерялась, встретила других выпускников, мы пели песни на холодном песке под Северным мостом, а потом был рассвет и новые истории о других платьях.

14. СТУДЕНЧЕСКОЕ ПЛАТЬЕ.

В 1984 году, сразу после школы, не приходя в сознание после запрета на художественное училище, я поступила на филфак ВГУ, где журналистика была отделением. Раз уж не удалось стать художником, я просто сделала то, чего хотели от меня родители, хотя писание текстов работой никогда не считала и планировала сбежать в какой-нибудь более серьезный вуз, как только представится такая возможность. (Она, кстати, представилась, и через четыре года я поступила на юрфак, но это уже другая история).

Через год журфак стал самостоятельным факультетом, но я до сих пор убеждена, что это было ошибкой. Отсутствие базового филологического образования через несколько лет привело к полнейшей филологической безграмотности выпускников, с чем мне, как семь раз главреду, пришлось сталкиваться на протяжении последующих 30 лет постоянно.

Но вернёмся в поствыпускное пуховое лето.

На собеседовании гуру воронежской журналистики, а тогда молодой преподаватель Лев Ефремович Кройчик —меня спросил:

– Зачем вам журналистика? Это профессия не для девочек.

Я честно ответила, что больше ничего не умею, только писать и рисовать, но в художке мне учиться запретили – и нас, меня и Игоря Семенова, который нынче полковник ФСБ, приняли на журфак по результатам творческого конкурса.

Молодой курс наш был странным по составу: всего 50 человек, из которых 25 советских и 25 представителей «братских стран» – все более или менее темнокожие. При этом в русскоязычной половине присутствовали почти все национальности бывшего СССР.

Я сразу подружилась с западным украинцем Серёгой Нечипоренко. На тех лекциях, которые нам казались скучными, мы писали хулиганские рассказы по абзацу или по названию угадывали, кому принадлежит рассказ: Чехову, Бунину, Куприну или Алексею Толстому – мы оба очень любили русскую классику. Он потом женился на немке, уехал в Германию и больше мы не пересекались, а жаль.

Студенческая жизнь была забавной, хотя я не воспринимала ее всерьёз. У меня были свои проблемы дома, в общагу я не заглядывала, и по-настоящему узнала свой курс только на старших курсах, когда сама уже перевелась на заочный в связи с рождением сына.

Одежду в это время я шила себе сама. Комплекта было два: самовязанный длинный свитер, потому что в Красном корпусе на Пушкинской было дико холодно, и скромный костюм, скрывающий факт моей беременности, состоящий из юбки в складку и широкой блузы.

Курс оказался «Золотым». Это значит, что почти все, кто его закончил, так или иначе остались в профессии, а половина из нас достигли должности главного редактора, то есть вершины в иерархии СМИ.

Просто перечислю некоторых:

Андрей Золотухин, зам.декана ф-та журналистики, первый главред «Новой газеты» в Воронеже» в начале 90-х.

Гера Полтаев – честь и совесть воронежских СМИ, в представлениях не нуждается.

Витя Руденко – бессменный главред «Коммуны» в самые трудные ее времена, потом – сотрудник пресс-службы Нововоронежской АЭС, автор книг про Афган, где он служил сапёром.

Оля Бренер – журналист с большой буквы, расследователь и аналитик.

Света Дубова – радиожурналист с идеальной лексикой, профи высокого класса.

Нина Вострикова – журналист с 30-летним стажем из Липецка, номинант каких только можно журналистских наград.

Володя Грязнов – тоже из Липецка, главред много лет.

Вика Лобода из Тольятти, не изменявшая профессии всю жизнь. Таня Стадникова, которая тоже осталась верна журналистике.

(Друзья, простите, кого не упомянула).

Мы встречаемся курсом ежегодно на протяжении 33-х лет, и ни разу не было перерыва, хотя часть из наших давно уже живут в других странах:

Света Калланс – в Шотландии.

Саша Шабанов – в Германии.

Рамазан Саетханов – в Бельгии.

Лена Баки – в Турции.

Но когда они приезжают, такое впечатление, что мы и не расставались никогда. Мы как семья. Большая, сложная, со своими проблемами и тараканами, но родная. Надеюсь, что так будет всегда.