Записки старой вешалки

90-е для российской журналистики даром не прошли, многие из нас погибли в это страшное время, как, например, Валера Кривошеев, убитый в процессе журналистского расследования, а многие умерли молодыми уже потом. Валерка, Миша, Воха Соловьёв, Сережа Рвачёв, Лена Гнеушева – помянем. Мы помним вас всех.

15. ПЛАТЬЕ ИМЕНИ ЧАЦКОГО.

Когда я училась в школе, думала: вот сдам выпускные экзамены – и все, самое сложное позади. Поступив в университет, я поняла, что маленько погорячилась: что были те школьные экзамены по сравнению с политэкономией два раза в год!

А когда родился старший сын, вдруг пришло понимание, что ненавистная сессия – это райское времяпрепровождение по сравнению с бесконечными пеленками, ночными побудками и очередями за молоком (в 85-м году в Воронеже так и было, кто помнит: подъем в пять утра – и к магазину, на ладошке очередь писать, чтобы орущая малявка имела к завтраку свою манную размазню). Я тогда думала: «Ну, еще немного, еще чуть-чуть, уж этот экзамен – действительно самый трудный, сдам его – и все!».

Черта с два, сами понимаете.

Сейчас, повзрослевши, поумневши и поскучневши организмом, я уже понимаю, что если хочешь иметь в своей жизни кусочек счастья, надо научиться извлекать его из самого процесса учебы.

Из экзаменов, которые каждый день ставит перед нами жизнь.

Из того, с чем ежедневно сталкивает Судьба – баба с сомнительным чувством юмора.

Не прошедшие по этому конкурсу называются неудачниками и остаются на обочине среди одуванчиков и чертополоха. Отличники впрягаются в телеги разной степени тяжести и устраивают гонки на дороге в светлое будущее. Кому из них живется счастливее – это смотря с какой стороны посмотреть.

В любом случае вариантов поведения у нас не много: сложность экзаменов с возрастом только возрастает (ненамеренный каламбур), а ответ «на двойку» все больше смахивает на последствия неправильно поставленной запятой в предложении «казнить нельзя помиловать».

Так что «учиться, учиться и учиться», как говорил один маленький человек с большими планами на будущее. Учиться жить, учиться любить, учиться работать – и получать от этого процесса глубокое удовлетворение.

Экзамены преследовали меня с детства, да и помру я, похоже, вытаскивая очередной билет с испытанием на прочность. Но за это время я выявила строгую закономерность, которая звучит так: куда несёт, туда и надо.

Если унять страх и перестать суетиться, то в окружающем мире проявятся знаки, определяющие нужный путь не хуже, чем предупреждение «одностороннее движение в ПДД.

На выпускном экзамене в школе, в те светлые времена, когда ЕГЭ не могло нам присниться в страшном сне, одной из трёх тем экзаменационного сочинения была пьеса Грибоедова «Горе от ума». Что-то о социально-психологическом типе главного героя.

Тем же летом при поступлении на журфак, когда вскрыли конверт с темами, я с удивлением услышала: «А.С. Грибоедов. «Горе от ума». Чацкий: победитель или побежденный?». В этот момент я поняла, что хорошо ли, плохо ли, но журналистика входит в мою жизнь надолго. Так, кстати, и вышло.

Еще через четыре года при поступлении на юрфак (год я училась на двух факультетах параллельно), тема была та же: «Чацкий как герой нового времени».

И что же? Работе в адвокатуре я отдала 18 лет своей жизни, о чем будет свой рассказ. Сейчас оглядываюсь – и реально становится страшно: как я вообще всё это тянула?

«При чем тут платье?», – спросите вы, и будете совершенно правы. Ни при чём.

Платья был разными.

Экзаменов в жизни каждого из нас так много, что одним не обойдёшься. Но как бы сложны они ни были, ни разу в жизни мне не захотелось, как Чацкому, сбежать, крича: «Карету мне, карету!».

Любому, самому кривому повороту своей жизни я говорю «да» – и остаюсь до последнего.

А литературный герой – он пусть себе едет.

16. СВАДЕБНОЕ ПЛАТЬЕ

Глава виртуальная. Потому что свадебного платья у меня не было.

Ни разу из трёх.

Даже венчальный мой наряд – последний шанс выглядеть перед Богом и людьми как невеста – пошёл насмарку. В спешке и суете (венчались мы 6 мая 2012 года, 11 мая я легла в больницу, а на 12-е была запланирована сложная операция) я не успела купить ничего белого, да так и пошла как дура в церковь в сером и неподходящем.

Эту историю, если честно, мне не очень хочется рассказывать, но из песни слова не выкинешь, платья – так платья.

Свадьба №1, ошибочная.

Первый раз я вышла замуж «по залету». Я не хотела, но очень настаивал будущий муж и его родители. Мне, видите ли, нельзя было делать аборт – резус-конфликт и прочее. А что беременность была последствием по факту насилия – никого особо не интересовало. Мой первый муж, двухметровый поэт в желтых ботинках, хотел, чтобы я ему принадлежала бесповоротно, и ради этого был готов на всё.

Мне было 18, и я решила сходить. Проверить, как оно там? Замужем?

Сходила, проверила (для этой истории у меня есть еще одно отдельное платье) – не понравилось.

Именно потому, что я с самого начала не воспринимала этот брак как залог счастья на всю жизнь, от белого платья с фатой я отказалась. Какая фата на третьем месяце беременности?

Мне сшили шерстяной костюм цвета сливок в классическом английском стиле: юбка-карандаш, пиджак в талию, шляпка-таблетка с вуалью. Только туфли белые.

Старший сын и этот костюм – единственное хорошее, что осталось у меня от первого брака.

Свадьба №2, несостоявшаяся.

История как из мелодрамы – в меня влюбился друг мужа. Игорь его звали. Игорь Белоусов – черноволосый и зеленоглазый, красавец как с картинки. Он ушел в армию (Владивосток, морфлот, три года) и сказал, что, когда вернется, обязательно женится на мне.

Вернулся, упал на колено перед моей мамой с просьбой руки дочери, оставил мне ванну чайных роз с той клумбы, где теперь Пирамида – и отбыл вить гнездо назад во Владивосток.

Через месяц позвонил с радостным известием, что купил мне машину и свадебное платье – всё японское, конечно. А еще через неделю его убили. В 4 часа утра застрелили на трассе за городом за то, что не откатил денег каким-то местным бандитам. Шел 1989 год.

Так что я даже не знаю, каким оно было – моё второе свадебное платье.

Свадьба №3, дружеская

Борис, мой настоящий муж, жил у меня в качестве квартиранта, потому что мы работали вместе. Я была администратором, а он – лидер-гитаристом в панковской группе «Город N».

Это тоже отдельная история – эпоха ажиотажа вокруг рок-музыки и концертов. Именно тогда я познакомилась с покойным Витей Беккером и Витей Фанайловым из рок-клуба, Хоем и Тупикиным из «Сектора газа», Хамером и Лёхой из «Старого города», Пауком из «Коррозии металла» и прочими, прочими, прочими… Время безумных поездок, встреч и одежд. Но об этом тоже позже.

Мы поженились, потому что Боря был все время рядом, а мой сын Ромка выбрал его в папы.

Мы считали, что такой брак – это ненадолго, это временно, а поэтому какой смысл в платье?

У нас не было ни гостей, ни фотографа, ни дурацкой машины в ленточках. Расписывались мы во время ремонта ЗАГСа среди каких-то швабр и вёдер. Костюм для единственной фотографии, которую мы сделали примерно через полгода после официальных телодвижений, я взяла у подружки напрокат.

Ног я всё же думаю как-нибудь реализовать мечту. Возможно, в годовшину. Бриллиантовую

17. ХАЛАТ САНИТАРКИ.

Одной из особенностей обучения на факультете журналистики в первые годы его существования была обязательность практики в СМИ. Их тогда было немного, и ни одного – частного. Только государственные. Инструмент пропаганды социалистического строя. Студентов туда принимали охотно, давали внятные задания и даже платили гонорар.

Сейчас даже не вспомню, что за газета была. «Молодой коммунар»? «Воронежский курьер»? Не помню… Да и не важно.

Задача была такая: описать один рабочий день хирурга. И не абы какого хирурга, а Валерия Ивановича Абакумова, который в то время еще не был международной знаменитостью и автором уникальной методики починки человеческого организма, а скромно работал в «тройке» на Петровском спуске – одной из беднейших по ту пору воронежских больниц.

Я была зелена, глупа и восторженна, а потому главную подготовку к интервью видела в приобретении подходящего наряда. Профи журналистики, на мой взгляд, должен был выглядеть строго, но ярко. По этому поводу был приобретен прекрасный льняной костюм цвета латте, по ткани которого были продернуты голубые и бледно-розовые нити. Прекрасный костюм, надо сказать. А чтобы он стал еще прекраснее, я максимально укоротила юбку. Руки бы оторвать по самую голову за такие дизайнерские изыски, да.

Стремительно, насколько позволяли каблуки, я вошла в ординаторскую, водрузилась в кресло и вытряхнула на столик кучу необходимых всякому уважающему себя журналисту вещей: кассетный диктофон, запасные батарейки, два блокнота, ручку и носовой платок.

– Здравствуйте! – сказала я. – Начнем?

– Смотря что, – сказал Валерий Иванович. – Ты ведь хотела увидеть, как работают у нас хирурги?

– Да! – подтвердила я.

– Ну, тогда пойдем.

– Куда?

– В операционную, куда же еще. Переодевайся.

Это был неожиданный поворот. А как же интервью? Помимо высоты, глубины и пауков я до судорог боялась всякого медицинского натурализма, при виде шприца норовила спрятаться под стол, а тут предстояла целая операция!

Мы так не договаривались.

Однако отступать было некуда: сногсшибательный мой наряд был тщательно упакован в белый кокон халата с завязками на спине, а босоножки на каблуках обернуты в матерчатые бахилы. Блокноты и диктофон остались сиротливо лежать в ординаторской.

В операционной на трех столах лежали три пациента: парень с располосованной от бедра до пятки ногой после автомобильной аварии, старушка с переломом шейки бедра и мужик со спицей в локте – электрик, по пьяни свалившийся со стремянки. Все под наркозом. Возле каждого стола работали люди в белом с красными пятнами. С большими ярко-красными пятнами… Я почувствовала, как начинаю медленно сползать по стенке.

– Блевать – там, падать – не на проходе, – проинструктировал Валерий Иванович, и тут электрика начали бить судороги.

В конце 80-х в больницах был дефицит всего – лекарств, бинтов, инструментов, белья, персонала. Но самое главное – в больнице был дефицит наркоза. Хороших обезболивающих на всех больных не хватало, и приходилось пользоваться тем, что есть – новокаином, который в сочетании с алкоголем иной раз действовал странно, а увечный электрик был пациентом запойным.

– Держи, что стала? – крикнула пробегающая мимо медсестра, и я поняла, что тут никому нет дела до моих гуманитарных рефлексий. В лучшем случае отодвинут к стенке мой красивый труп и пойдут дальше больных спасать.

Я передумала падать в обморок и схватила электрика за ногу. На вторую упал медбрат, на живот – медсестра. Кое-как мы его зафиксировали, пока Валерий Иванович делал укол и вынимал спицу.

Потом мы перешли ко второму столу, и я увидела, как выглядит мениск внутри разрезанной вдоль ноги.

Потом мне сунули в руки таз с тампонами, плавающими в розовой жиже в месте с какими-то ошмётками, который велели вынести вон и помыть.

Потом я ползала под операционным столом, собирая инструменты, разлетевшиеся с лотка, который кто-то нечаянно толкнул.

Потом – не помню…

Больше четырех часов мы работали в операционной, не отлучаясь даже в туалет.

Вернувшись в ординаторскую, я поняла, что не чувствую ни рук, ни ног, ни головы. Хотелось пить, воздуха и водки. Стакан.

Валерий Иванович открыл шкаф, и я увидела донышки коньячных бутылок – в два ряда.

– Вот, – сказал он. – И хоть бы одна сволочь колбасы подарила!

Мы выпили коньяку – прям так, без закуски – и мне полегчало.

Интервью состоялось: он рассказал мне о том, как в советское время работал полевым хирургом, делая операции прямо в палатке или даже в вертолете, и как эти навыки помогают ему выживать в условиях, мать ее, перестройки. Но все, что он говорил, воспринималось после работы в операционной совершенно иначе.

И юбка – я это прямо физически чувствовала – была слишком коротка. Мне явно не хватало белого халата.

– Красивые у тебя ноги, – сказал он на прощанье, и мне захотелось провалиться сквозь землю, – но не интересные.

– Почему? – изумилась я.

– Ровные слишком. Ни разу не ломаные…

Обожаю профессионалов.

18. БАБУШКИНО ПЛАТЬЕ.

«Выйти замуж не напасть, как бы с мужем не пропасть», – сказала моя бабушка Липа, когда я гордо сообщила, что не далее как завтра, выхожу замуж, и она, конечно, была права, моя ныне покойная бабушка.

В свои 17, как это часто случается с девушками в 17, я не верила в то, что в принципе могу быть кому-то нужна. Первый любимый предал меня самым пошлым образом, женившись на другой (см. главу «Белая рубашка» ниже), поэтому я ощущала себя некрасивой, ненужной, глупой неудачницей, которой надо соглашаться на любой вариант, ведь всё равно лучше уже не будет.

Дима, высоченный поэт с байроническими замашками в жёлтых ботинках и кожаном плаще до пят, появился в моей жизни случайно. Подруга пригласила на какую-то пьянку каких-то незнакомых людей по поводу возвращения из армии какого-то неизвестного парня – ну, я и пошла. Мне тогда было всё равно, куда и с кем идти.

На пьянке все сначала пили какое-то сладкое вино, потом появилась бутылка рома «Гавана Клуб», а потом я проснулась и увидела, что за окном – утро, а рядом лежит кто-то большой. Одетый. Я осторожно заглянула под плед – моя одежда тоже была на месте.

Как выяснилось позже, Дима, обнаружив моё жалкое положение, взял меня под свою защиту и всяко спасал.

Потом мы несколько месяцев «гуляли», то есть ходили по улицам читая друг другу стихи, а потом он позвал меня съездить в Ялту.

Не знаю, почему меня отпустили родители, мне ведь было всего 17, я только что поступила на журфак, и, по идее, все эти глупости были не к месту и не ко времени. Но факт остаётся фактом: мы улетели в сентябре к винограду и персикам, а вернулась я, дав обещание стать его женой, хотя никаких чувств, кроме признательности и благодарности, к нему не испытывала. Отказаться от своего обещания я намеревалась ближе к осени, когда вернусь из студенческого колхоза.