#ЖАННАПИШИ. ENJOY

Есть у меня мечта: личная, большая, давняя.

Я хочу, чтобы меня читали. Не как очередную тысячную бездельницу-писаку из соцсетей, мельком в новостной ленте, без следа и памяти. Соц. сети и так достаточно засраны бумагомарателями. Не хочу быть таким «засранцем». Ненавижу словоблудие и сама стараюсь не «блудить».

Я хочу, чтобы меня читали. И забирали кусочек моей истории в свою жизнь. Чтобы после моих постов оставалось читательское послевкусие – улыбка, сопереживание, причастность, теплота или же непонимание, спор и даже неприязнь. Пусть. Я не обижусь и не забаню.

Мне важно, чтобы мои истории оставляли отклик у читателя. Текст без эмоционального следа – это пустышка. Прочёл – забыл. Не хочу, чтобы меня забывали. Наверное, поэтому мои посты с перчинкой, привкус подольше остается

Читайте с удовольствием, а я ещё напишу.

У меня зазвонил телефон…

Телефон зазвонил в тот момент, когда я, обжигаясь через тонкое полотенечко, сливала сваренные макароны в дуршлаг.

Курьер звонит. Духовку привезли! Где мой телефон?! Теряя макароны мимо дуршлага, я бросила кастрюлю и рванула из кухни в поисках телефона.

А это дело непростое. Он может быть где угодно: на зеркале – в куче расчесок, косметических карандашей, магазинных чеков и халявных свистулек из супермаркета, Валеркиных отвёрток, всевозможных метизов, лампочек, перчаток и собачьего ошейника. В кармане пальто, в кармане куртки.

Мобильник может взывать из последних сил где-нибудь на столе, около компьютера, под грудой книг, бумаг, стикеров, засыпанный канцелярской мелочовкой.

Есть у меня слабость – мелкая канцелярия: ручки, маркеры, симпатичные гвоздики-кнопочки, разноцветные скрепки. В Окее была распродажа минус 50%, так я закупилась скрепками на три жизни вперед. Теперь, когда пылесошу, слышу, как этот маленький мощный демон с циклонным фильтром, словно автоматной трелью, безжалостно всасывает все мои скрепочки, кнопочки и колпачки от ручек.

Бывает, телефон дёргается в конвульсиях, зажатый между диванными подушками. Сидела, разговаривала, встала, а этот бедолага завалился в недра дивана, под подушки – а у нас их целых пять. Это настоящая засада. А если мобильник на виброрежиме, то его можно искать целый день

И самое страшное, когда телефон лежит в моем маленьком, компактном рюкзачке, потому что рюкзачок – это чёрная дыра. Нет, это бермудский треугольник. Даже хуже, это шляпа фокусника – положила туда телефон, и он исчез. Навсегда. А взамен эта бездонная шляпа фокусника – мой рюкзачок – выдает кучу всякой хрени:

– рассыпанная мелочь из раскрытого массивного портмоне,

– толстая ключница,

– конфеты в фантиках и фантики без конфет,

– смятые чеки и бонусные свистульки из супермаркета,

– огрызок карандаша для глаз и огрызок карандаша для записей (вдруг меня озарит писательским вдохновением, а мне и записать-то нечем), да, кстати, блокнот в сумке тоже есть. Когда-нибудь я вытащу оттуда кролика.

А также очередная книга, бутылочка с водой и какой-нибудь забытый фрукт. Яблоки я успеваю спасти, а вот бананы частенько умирают в моем рюкзачке. Из задорных жёлтых крепышей они превращаются в липкое, мягкое, почерневшее месиво под тёмной кожурой. Зная за собой такой грешок, я всегда кладу банан в пакет – вдруг умрёт.

Кто-то называет такие бананы – медовыми. Где вы здесь видите мёд? Ребята, банан испортился, он сгнил. В мусорное ведро.

Ну вот, опять отвлеклась. А телефон-то звонит. Где? Где ты, родной? Я иду. Умоляю, не прекращай звонить. Я уже близко.

Случилось страшное – он в рюкзачке. Времени нет. Вываливаю разом содержимое прямо на пол. Хватаю телефон:

– Да, я слушаю!

А оттуда – бархатными, проникновенными, сексуальными импульсами, прямо мне в уши – льется хорошо знакомый голос:

– Здравствуй, прекрасная Жанна! – О, боже мой, кто это? Кто это?!

– Это звонит Дима Билан – Да ладноооооо…

– Я знаю, ты вела себя хорошо целый год – Да, Димочка, я старалась. Мама дорогая! Я кокетничаю с телефонным автоинформатором

– А ещё я знаю, как на тебе прекрасно смотрятся ювелирные украшения фирмы *********, и я хочу… – Ааа, всё понятно. Пошёл ты в жопу, Дима Билан!

И бросила трубку. Пошла на кухню, злая, подбирать рассыпанные макароны и ждать звонка от курьера с духовкой.

Сейчас сижу и думаю, откуда у «Димы Билан» мой номер. Вспомнила. Однажды я заполняла анкеты для какой-то медклиники, типа, худеем по составу крови. На разводилово я не пошла, а телефончик засветила. Вот и гуляет он по разным рекламным базам.

Теперь мне периодически названивают: то похудеть, то почиститься, то приобрести чудо-посуду, то подлечить щитовидку, то приехать на омолаживающие процедуры, то заняться ценными бумагами, то одно то другое.

Вот сегодня «Дима Билан» позвонил.

Курица-спортсменка

Сегодня на обед курица. Хожу в супермаркете вдоль длинной витрины, туда – обратно, придумываю обед.

Гастрономическое изобилие мешает принять решение: и цыпленок-бройлер, и грудка в трёх вариантах, и крылышки, и печёнка, и шашлычок, и…

Хожу туда и обратно, мучаюсь, а гастрономическая нить убегает, прыгает с одного рецепта на другой, с жареных окорочков на жульен с курицей, с куриного супчика на куриные котлетки. Куриная расчлененка призывно смотрит на меня с витрины: красивая, гладкая, холеная, грациозно сложив ножки и деликатно спрятав гузку. Прямо конкурс красоты, красавиц много и каждая стремится быть коронованной на моем обеде.

Я делаю третий заход вдоль прилавка. Так, на «Северную» сегодня акция, вот её и возьмём.

В моём детстве курица была в одном виде. Просто курица. Целиком. Непотрошеная. Худая, бледная, длинноногая, с синими прожилками и морщинистой скрюченной шеей. А еще она была плохо ощипана.

Мама приносила эту несчастную, завернутую в бумагу, курицу, которая вызывала не аппетит, а жалость. Распаковывая курицу, мама ворчала: «Опять спортсменок завезли» и медленно поворачивала её над горящей газовой конфоркой. Форточка не спасала от запаха паленой курицы, открывали входную дверь.

Звук ножа об точильный камень заставлял моё бедное сердечко сжиматься и морщиться. Бррр, ужасный звук!

На первых же «вжик-вжик», как по волшебству, появлялись наши домашние питомцы. Тишка и Гансик терпеливо сидели на кухне, ждали. А если кто-то из них пытался пролезть без очереди, то получал по морде, по наглой усатой морде. Но Гансик редко нарушал заведённый порядок, у мамы не забалуешь.

Свою курицу я вымачиваю, долго полощу в воде. Срезаю кожицу и весь жир. Я предпочитаю грудку, диетическое белое мясо. А теперь добавим специальной ароматной приправы для курицы, щепотку гранатовой соли, сбрызнем лимончиком и на полчасика мариноваться. А еще соевый соус и побольше чеснока. А потом в мультиварку, в режиме «Тушение». И минимум масла.

В моём детстве не было специальных приправ для курицы. Только соль, перец, чеснок. Мама не жалела ни чеснока, ни масла. Нам с Риткой доставалось самое вкусное – куриная ножка. Мама всегда говорила: «Как жаль, что курица не сороконожка».

Кура разделывалась без остатка, и маме даже в голову не приходило срезать «лишний» жир и сливать первый бульон. Синюшная и тощая, в маминых руках она превращалась в наваристый борщ, в подливку из потрошков, в ароматного или, как говорит моя мама, духмяного цыпленка табака.

Хрустящая, зажаренная курочка, кусок хлеба, огурец, натёртый солью – жизнь удалась! Цыплёнок табака – коронное мамино блюдо. Шедеврально!

Когда меня, маленькую, серьёзно покусала собака, и военный уазик увозил в районную больницу, мама дала в дорогу любимую куриную ножку. Это успокоило и утешило лучше слов и лекарств.

Мультиварка пищит, сообщая о готовности. Вкусно, ароматно, полезно и низкокалорийно. Я на диете. У меня подсчет калорий и ежедневные взвешивания. А муж опять будет ворчать за обедом, что ему надоело есть вареную курицу, он хочет канцерогенов, вредных жареных и жирных канцерогенов. С хрустящей корочкой!

В моём детстве не было красивых, гладких, холёных бройлеров с призывно зазывающими блестящими окорочками, килограммовыми грудками, грациозно сложенными толстенькими ножками и деликатными гузками.

В моём детстве все курицы были «спортсменками». Очень вкусными, зажаристыми, ароматными «спортсменками» с золотистой хрустящей кожицей.

Чистота по-итальянски

Моя младшая сестра замужем за итальянцем и вот уже более 10 лет живёт в Италии. Каждый год Рита приезжает в Россию, в гости к маме. Перед её приездом мама закупается недорогим пакетированным вином, пьет валокордин и прячет вещи.

Дело в том, что моя младшая сестра… ну просто невозможная чистюля. У нее твёрдая безжалостная рука, цепкий взгляд и профессиональное чутьё расхламителя. Итальянская новогодняя традиция – выбрасывать из дома всё старое и ненужное – только усугубила ее фанатизм. И каждый раз, когда Рита приезжает в гости, она устраивает в маминой квартире итальянский новый год. Беспощадно и виртуозно!

За первый же визит итальянской дочери наша неопытная мама лишилась четырёх дряхлых, разваливающихся чемоданов с приданым «для внуков», коробки треснувшей посуды и изъеденных молью одеял.

Всё произошло быстро. Мама буквально на пару часов отлучилась из дома, вернулась, а «приданого» уже нет. Хлам ушёл на помойку, целые вещи – местной многодетной семье.

Мама растерянно ходила по подругам, сиротливо протягивала пустые руки, хваталась за сердце и сетовала:

– Ну, Ритка! Ну, зараза такая! Всё выкинула. Такие вещи, такие вещи! Вот, оно ей мешало? Лежало 30 лет и пусть ещё лежит. Не ты положила – не трогай. А какая там была одежда! Сейчас так не шьют. Платьица – чистый крепдешин, свитера – чистая шерсть, детские штанишки – хлопок и фланелька. Для внуков берегла. А одеяла атласные, три штуки. Ну всё выкинула.

В тот момент наша мама была похожа на Шпака из «Ивана Васильевича…»

…Всё, что нажито непосильным трудом…

В защиту сестры скажу, что и крепдешин, и шерсть, и хлопок-фланелька были уже достаточно потрёпаны ноской и временем, с жёлтыми размытыми пятнами от длительного неправильного хранения.

Все эти «платьица – чистый крепдешин» одно время меня сильно нервировали. Особенно, когда мама перетряхивала «приданое» из дерматиновых чемоданов и хвасталась своими изящными, сильно приталенными нарядами:

– А талия у меня была почти, как у Эсамбаева – 47 см. Меня стюардессой называли.

Никто из трех дочерей не унаследовал мамины точеные формы.

– Смотри, какая ткань, какой силуэт, какой утонченный фасон. Не то, что нынешние мешки. Очень красиво. Когда я их надевала, никто не верил, что у меня уже трое детей. Я эти платья по наследству передам. Может, и ты… когда-нибудь… наверное…

Мама с сомнением смотрела на меня и замолкала. Я же, крепенькая, гиперстенического телосложения, понимала, что мне мамин подвиг не повторить. Эти платьица меня не дождутся. Никогда. Талия у меня папина. А также большой нос и короткие пальцы. «Калининская порода».

На следующий год к приезду младшей дочери мама подготовилась заранее: цветастые половики спрятала в сарае, одеяла и подушки у соседей. Ненужных вещей у нас дома достаточно, потому что у мамы очень «добрые руки». Всё, что могло пострадать от итальянской беспощадной зачистки, мама засунула на самые верхние секции стенки.

Подушки уцелели, остальное Рита нашла. А также под раздачу попали наши старенькие, ещё подростковые, куртки и пальто. Мама пыталась возражать, мол, это для внуков, но с Ритой не поспоришь. Мама в сторонке пила валокордин и думала, что в следующий раз будет умнее. Но половички она отстояла, остались жить в сарае.

Каждый год моя итальянская сестра Рита приезжает в гости. Мама называет ее визиты «нашествием», запасается валокордином и прячет подальше от глаз накопленные за год вещи.

Мой муж жалеет маму: «Это её вещи. Это её жизнь» и восхищается сестрой: «Попроси, пускай к нам заедет. Очень надо».

Он до сих пор не может забыть, как Рита приезжала в гости и за неполных три дня капитально расхламила нашу съёмную квартиру: отмыла мебель от детского творчества, отдраила полы, навела порядок в шкафах, до блеска натёрла окна, выкинула из прихожей десятки баночек из-под йогурта (моя непонятная коллекция, думала, пригодится) и разобрала забитый чужим барахлом балкон. А ещё она успевала готовить трижды в день и гулять с двухлетним племянником.

Иногда, спотыкаясь о брошенную как попало сумку или ботинки, перекладывая горы неглаженого белья или выискивая хоть какую-нибудь чистую кружку, муж косится на меня и бурчит: «Надо было на Ритке жениться. Когда она приедет в Россию, пусть заедет к нам обязательно».

Вторая жизнь

Моя младшая итальянская сестра говорит, что в Италии, если ты постоянно выносишь на мусорку только один пакет, соседи могут настучать в определенные службы, и тебя оштрафуют за несоблюдение закона о раздельном мусоре.

Семья из четырёх человек должна выбрасывать как минимум два пакета: один с органикой, в другом может быть пластик или бумага, или же стекло. В итальянских домах по три – четыре компактных симпатичных мусорных контейнера. Достаточно мудрёная для русской хозяйки сортировка отходов у итальянки происходит на автомате и по нужным контейнерам (например, лампочка – это не стекло, а магазинный чек не считается бумажным мусором).

Если я поставлю в свою крохотную шестиметровую кухню ещё пару – тройку мусорных контейнеров, тогда мне придется вынести стол или холодильник. Сработает закон Архимеда «тело, погруженное в жидкость…» Ещё одно лишнее ведро на 60 литров просто вытеснит из моей кухни что-то равноценное ему по объему – мультиварку или половину собаки.

У меня одно ведро и оно гостеприимно принимает в себя всех подряд, кроме засохшего хлеба – это птичкам – и пластиковых бутылок. Пластика в нашей семье много. Я покупаю молоко, сын – колу, муж – пиво. И поэтому пластика у нас больше, чем у среднестатистической семьи.

Мне очень стыдно перед природой за такое замусоривание, поэтому пластик я сортирую и отношу в специальный контейнер, благо, что в нашем дворе их целых два. Раньше просто скидывала бутылки, все подряд, включая блистерные упаковки, подложки для продуктов, тару из-под бытовой химии, одноразовую посуду.

Однажды, засовывая в отверстие очередную бутылку, я заметила в контейнере чисто вымытые, очищенные, сплющенные бутылки. Они ярко и осуждающе выделялись на фоне остального разношёрстного грязного пластика. Какой дурак этим занимается, подумала я. Дома залезла в интернет, почитала правила сортировки – какой пластик идёт в переработку, в каком виде сдаётся – и стала так же аккуратно мыть пустые бутылки, очищать от этикеток и сжимать для уменьшения объёма.

Теперь, когда я вижу в контейнере неправильный и грязный пластик, я думаю, какой дурак сюда засунул эту упаковку из-под сосисок. На контейнере ведь по-русски написано, что можно, что нельзя. А для особо тугих ещё и бумажка прикреплена крупными буквами ТОЛЬКО БУТЫЛКИ.

Я строго слежу за передвижениями всех пластиковых ёмкостей в нашей семье. «Кто выкинул в ведро пустую бутылку? Я сколько раз говорила, пластик отдельно» – и лезу в ведро, вытаскиваю нарушителя.

Муж морщится, что ты ерундой занимаешься, всё пойдет на одну свалку. Повторяешь за сестрой бесполезную работу. Та фигней мается, мусор сортирует – и ты за ней. Никто этот пластик не перерабатывает. Сожгут или закопают.

Я молчу в ответ, невозмутимо сдираю этикетку, споласкиваю тару и сплющиваю для компактности. Это занимает меньше минуты. Валерке этого не понять. Он не видел то, что видела я. Это меня так потрясло, что я стала сортировать пластик.

Дело не только в старшей сестре. Ирина давно занимается раздельным сбором и вторичной переработкой. Это её личная жизненная философия, экологическая активность.

Дело не только в стихийных лесных свалках. Меня это очень бесит. До матерных ругательств, злых слёз и стыда за людей. Дайте дубину покрепче, рука не дрогнет.

Дело не только в ужасающих кадрах о целых мусорных островах, дрейфующих в океане, огромных территориях, покрытых бытовыми отходами. Я помню, в новостях показывали мёртвого кита, брюхо которого было набито пакетами и бутылками. Большое сильное животное погубил банальный мусор. Это страшно. Больно смотреть. И всякий раз, используя даже самую маленькую пластиковую бутылочку, я вижу этого мёртвого кита.

Я стала активно и честно разделять пластик после того, как увидела скамейку. Да, друзья, не удивляйтесь – скамейку.

На территории молочного заводе, где я проводила экскурсии, эта симпатичная скамеечка с разноцветными полосами и надписью «вторая жизнь» входила в мои любимые достопримечательности.

Я подводила к ней школьную группу и задавала вопрос: «Угадайте, из чего сделана эта скамейка?». Дети прыгали на скамейке, гладили, постукивали, нюхали, даже пробовали на зуб, потом сдавались – мы не знаем.

Из переработанного пластика, друзья. Да-да, те самые ежедневные незаметные и привычные в нашем быту пластиковые емкости. Вы можете бросить её в мусорку, и она пополнит свалочные полигоны. А можете отнести в ближайший пункт раздельного сбора или в контейнер около дома, и из неё сделают полезную вещь.

Вот как эта скамейка – крепкая, красивая, прочная, которая не боится ни влаги, ни жары, ни мороза. И прослужит очень долгие годы.

И что бы ни говорил мой скептик муж, я знаю, куда пойдут эти бутылки, и что сделают из переработанного пластика. Валерик, раздельный сбор – это не бесполезная работа.

Я видела ту чудесную полосатую скамейку из пластика с надписью «вторая жизнь».

Про воровство

Есть у меня в биографии неприятный грешок – я воровала конфеты в маленьком продуктовом магазинчике, в военном городке Эмба-5. Причина всего одна и пребанальнейшая – очень хотелось сладкого.

В то время я пребывала в депрессии, которая усугублялась одиночеством в чужом месте, тоской по далёкому дому, натянутыми отношениями с будущей роднёй, претензиями к будущему мужу и болезненной – прямо до дрожи – тягой к сладкому.

Я грызла жёсткий солдатский кусковой сахар, не жалея зубов, до воспаленных, в мелких ранках, губ и ненавидела вкусный кондитерский отдел в местном универмаге. Личных денег у меня не было. Меня постоянно тянуло к сладким витринам, я заходила в магазин за хлебом и тупо зависала около кондитерки.

Немного спасала плодородная казахстанская земля. У Валеркиной семьи был большой щедрый огород. В июне уже вовсю краснела первая клубничка, еще несколько недель и подтянутся малина, смородина, вишня и сладкие помидоры. Каждый вечер, когда спадала жара, я ходила на огород и объедала ягодные кусты до оскомины на зубах. А по ночам мне снился шоколад.

Валеркина мама работала в магазине фасовщицей и уборщицей. Три раза в неделю. Я с готовностью подменяла её на работе. В том магазинчике я воровала конфеты. В подсобке, фасуя муку и сахар, я потихоньку и скромно прятала по карманам дешёвые карамельки и грозу зубных пломб – ириски «кис-кис». На дорогие шоколадные конфеты у меня было табу. Это уже серьёзное воровство.

Я выносила по четыре-пять конфеток и всякий раз, проходя мимо продавщицы, втягивала живот и прижимала руки по швам, прикрывая карманы. Почему-то мне казалось, что конфетки предательски торчат из моих кармашков, и если я вытянусь в струнку, это будет не так заметно.

Вот таким солдатиком я маршировала в туалет, где в тёмном коридорчике прятала добычу в рабочий, весь в малярной краске, халат.

Работала я два часа в день и пару раз наведывалась в свой схрон. Математика проста – я воровала около десяти конфет в день. Самые дешёвые. Я помню свои слезы, когда я, по дороге домой, торопливо жевала эти конфетки. Мне было стыдно и очень вкусно.

Если фасовки не было, а бдительная продавщица – хозяйка сама стояла за прилавком – не покидала свой пост, у меня был продуманный план. Широко размахивая руками, я возила шваброй по полу магазина, поднимая в воздух вездесущий сухой казахстанский песок.

Хозяйка недовольно морщилась: «Напылила-то, напылила. Опять что ль забыла водой побрызгать, теперь жди, когда всё уляжется», – и выходила на крыльцо подышать.

У меня было несколько секунд, чтобы метнуться в подсобку и схватить в воровскую ладошку несколько конфет. Какая коробка была открыта, то и хватала: привычные копеечные карамельки или ненавистные соевые батончики, сухие вафельные конфеты или мои любимые лимонные драже. Однажды хватанула большую шоколадную конфету, на секунду зависла – уж больно она дорогая и заметная – да пофиг, засунула в карман и вернулась к своей швабре.

Моя совесть была подорвана глюкозным голоданием. Моё эмоциональное состояние на грани срыва требовало хоть какой-то подкормки. Хотелось сладкого, поплакать и на ручки.

Поддержки не было, а мой будущий муж с утра до вечера изменял мне в гараже с разбитым «Москвичом» – комби ужасного зелёного цвета. Он ласково называл этого старого зелёного пердуна «моя ласточка» и проводил с ним всё своё время.

Валера приходил поздно вечером уставший, чумазый, пропахший машинными запахами, и моментально засыпал. На меня уже не хватало ни сил, ни времени. Я сама угощала себя ворованными карамельками и брала на ручки. Спасала себя как могла.

Потом устроилась работать на местный шмоточный рынок, появилась карманная мелочёвка, и в магазин за сладостями я уже приходила как покупатель, а не как воровка.

В то время, когда я воровала конфеты в маленьком продуктовом магазинчике, в военном городке Эмба-5, мне было 24 года.

Как рожают Зои Космодемьянские

Однажды ночью, а конкретнее 17 июня 1999 года, я проснулась от чувства дискомфорта и какого-то детского стыда. Поёрзала в кровати, пытаясь понять причину неудобства и конфуза.

Упс, простынь мокрая. Твою ж матрёшку, неужели я описалась? И это в 26 лет. Действительно, конфуз. Ну ладно, никто не видел, а я никому не скажу.

Перестелила белье, помассировала затёкшую спину – устала уже спать на спине, ну ничего, осталось потерпеть пару недель – укуталась, аккуратно укладывая огромный живот. Подумаешь, напрудила чуток. Мне можно. Я глубоко беременная.

Засыпая, я уже оправдала себя полностью – разок намочить простынь, это детский сад по сравнению с тем, что вытворяют другие беременные. Я же все девять месяцев вела себя адекватно, мел не жрала, стиральный порошок не нюхала. Единственное, что я себе позволила, так это уничтожить все мамины запасы солёного сала вприкуску с жёстким кусковым сахаром.

Спать. Глазки закрыла и …. открыла. Я опять мокрая. Конфуза-то никакого не было. Воды отошли. Да ладно! Раньше на две недели. А как же «в первых числах июля готовьтесь, а в эту среду, как обычно, на прием». Я уже и гороскоп для новорожденного Рака прочитала.

Все мы знаем, что должно быть дальше. Криками «Я рожаю!» надо разбудить родных, вызвать Скорую, проверить родильную сумку, в ванной бритовкой пройтись по нужным местам, прихватить интересное чтиво, сладости на случай стресса и быстренько отправляться в роддом. Ребенок ждать не будет.

Что сделала я? Подоткнулась полотенцами и уселась читать модного и авторитетного в то время Спока. Может, это ложная тревога, может, рассосётся. У меня срок в июле. Этой ночью я рожать не собираюсь. Мой ребенок подождет.

Когда, в начале шестого утра, мама проснулась на свой утренний кофе, я сидела в ворохе влажного белья, напряженно искала у себя схватки и немножко волновалась. Модный Спок говорил, что воды – схватки – потуги – роды – это естественная и правильная цепочка деторождения. У меня что-то пошло не так. Водами я залила старенький диван и вот уже около трёх часов ждала продолжение. А где же мои схватки?

Мама сонно прошла на кухню:

– Жанна, ты чего не спишь?

– Жду.

Узнав, ЧТО я жду, мама всплеснула руками, обозвала меня бестолочью, разбудила младшую сестру «беги, Скорую вызывай, а то пока они приедут…", загремела на кухне быстрым завтраком и суетливыми сборами той самой родильной сумки.

Ритка рванулся к единственному в Нюнемяках телефону-автомату. Военный городок у нас маленький, дороги плохие, а ехать Скорой аж с Токсово, с районной больницы, едут долго и не всегда доезжают, поэтому Рита добавила истерики в голосе: «Скорая, приезжайте быстрее, у меня сестра рожает. Воды? Да, отошли. Схватки? Да, начались».