- -
- 100%
- +
Но её страшилки не помогли. Скорая приехала почти через час. За это время мама успела впихнуть в меня блинчики. Напрасно она это сделала, потому что в машине меня укачало, и я вернула весь завтрак обратно в пакетик.
В больнице меня быстро приняли, оформили, обработали, поместили в одноместную палату с аппликацией слоника на дверях и… забыли. Воды у меня отошли, схватки так и не начались. На часах только 8 утра, в ожидании врача и завтрака я решила поспать.
Проснулась от жуткого чувства голода, есть хотелось невозможно. Картинка с розовым упитанным слоником только разжигала аппетит. Я уже сто раз пожалела, что так легкомысленно отпустила блинчики из своего желудка.
Выглянула в коридор. Пусто. И я отправилась на разведку. Как-то в юности я смотрела фильм про войну, и там была такая сцена – советский пленный шёл по мрачному коридору в подземелье, и со всех сторон из пыточных камер доносились душераздирающие крики и стоны.
Я шла по больничному коридору и слышала все эти душераздирающие крики и стоны. И тогда я решила, что вот так орать не буду. Я герой. Я Зоя Космодемьянская.
В коридоре меня выловила медсестра и завернула обратно в палату, «роженицам ходить по коридору запрещено. Нет, кормить не будут. Да, врач сейчас зайдет».
И правда, через минут пять ко мне зашла врач, осмотрела, нахмурилась и назначила капельницу. Ещё час я лежала под капельницей с урчащим от голода животом и мечтала о каком-нибудь завалящимся сухарике. Вместо сухарика пришли схватки. Я обрадовалась. Сейчас быстренько рожу и меня, наконец-то, покормят.
Как оказалось, схватки это еще не роды, вы можете прокорчиться от боли несколько часов, а вот как только возникнет тянущее ощущение внизу таза, словно какать хочется, значит пришли потуги – финал близок. Ещё два часа я считала схватки, дышала и грызла спинку кровати.
Организованно, словно гид в музее, акушерка завела в мою палату студентов-практикантов. Те робкой шеренгой выстроились вдоль стены, молчаливые испуганные белые халаты в медицинских масках. Руками ничего не трогаем, смотрим глазками. Меня переместили в родильное кресло. Шоу начинается.
«Подойдите поближе, видите, сейчас раскрытие 8 см». Это к студентам.
«А ты почему не тужишься? Давай, милая, работай». Это ко мне.
«Тужься. Не жалей себя. Думай о ребёночке. Давай-давай, не ленись».
Я не ленилась. Я бы и рада потужиться, но тогда произойдет немалый конфуз. Мне сильно и совсем не вовремя захотелось в туалет, уж извините, по-большому. И по-настоящему.
– А можно мне в туалет. Я быстренько.
– Ты чего, обалдела? У тебя ребенок в родовом канале. Какай здесь.
Как здесь? Я не могу при всех, здесь народу много. Я привыкла какать в более уединенной обстановке.
Вот чего только не увидишь и не услышишь в роддоме. Но если в других палатах врачи командовали «Тужься» и «Дыши», то в моей палате акушерка кричала: «Какай. Какай!»
Я крепко зажмурилась, закрывшись от всех посторонних взглядов, и выдавила из себя эту постыдную колбаску. Её тут же подхватила в салфетки санитарка и унесла в неизвестном направлении.
Мне полегчало. Стресс и стыд отпустил, теперь можно и поработать. Но пока я там стеснялась, ребёнок застрял где-то на половине пути, а у меня не хватает сил ему помочь. Устала. Хотелось свернуться калачиком и отдохнуть, совсем немножко, пять минуточек – можно?
А акушерка, неугомонная, бегает вокруг меня и чуть ли не по щекам бьет: «Не спать. Тужься. Помоги своему ребёнку. Головка выходит. Тужься сильней».
Я тужилась. Я старалась. Сжимала зубы, багровела лицом и, напрягая все нужные и ненужные мышцы, пыталась как-то подтолкнуть своего застрявшего малыша.
Ребёнок шел медленно, рывками, словно тяжёлый ледокол, раздвигая кости и разрывая мышцы. Больно. Но я не кричала. Кричала акушерка: " Дыши! Тужься! Дыши! Тужься! Не жалей себя. И ещё раз. Плохо тужишься. Будем выдавливать простыней».
Я как представила эту страшную картину, набрала в лёгкие побольше воздуха, сделала неимоверное усилие и выдохнула. На этом выдохе родился мой сын.
Всё, шоу закончилось. Врачи ушли. Практикантов увели. Осталась одна девочка, она держала меня за руку, пока меня зашивали. Не выходя из амплуа героя, я тихонько постанывала, закатывала глаза и сильно сжимала руку этой девочки, впиваясь ногтями. Жаль, что ногти у меня короткие и не оставляют следов. Мне хотелось, чтобы эта девочка-практикантка пришла к другим, показала свою руку со следами моей боли, моего мужества, стойкости и терпения и сказала: «Смотрите. Смотрите, как рожают Зои Космодемьянские».
Когда всё закончилось, меня, как и всех бюджетных рожениц, на каталке вывезли в общий коридор. Пузырь льда на живот. Отдыхайте, мамочка.
Рядом со мной лежала такая же отстрелявшаяся и измученная, со льдом на животе и достаточно беспардонно меня рассматривала. В упор. Может, знакомая. Кивнула ей.
– Привет.
– Ой, здравствуйте. Скажите, а я тоже такая страшная? А у меня лицо чистое?
Всё, думаю, у этой матрёшки при родах что-то в башке лопнуло. Видно, сильно тужилась. «Нормальное у вас лицо, – отвечаю, – обыкновенное». И отвернулась, типа, сплю. Опасаюсь я этих послеродовых неадекватов.
Через час меня перевели в общую восьмиместную палату, а моего сына в специальный бокс, под колпак, дышать кислородом. Вот и славно, хоть высплюсь.
Ночь была кошмарная. У меня всё болело. Орали чужие младенцы. Какая-то мощная тетка в моём сне, с большими руками, в хирургической маске, нависала надо мной и шептала в самое ухо: «Какай. Какай». Я не выспалась.
Утром мне отдали отдохнувшего под кислородом ребёнка. Пришла психолог, зачитала всем новорожденным баллы по шкале Апгара. Моему сыну срезали два балла за окрас. Он родился фиолетовым.
Нам показали, как пеленать, как подмывать, как кормить. Перечислили список запрещённых продуктов. В палате сплошные первородки – восторженные, неопытные, суетливые – раскудахтались каждая над своей кроваткой. Новый день начался, а вернее, новая жизнь.
Периодически я ловила на себе внимательные взгляды соседок и злилась – ну не красавица, ну опухшая после родов, голова грязная. Но и вы тоже не модели. А когда пошла умываться, то буквально шарахнулась от зеркала. Помните, как в мультике про Алису Селезневу: «А хотите я его стукну. Он станет фиолетовым. В крапинку». Так вот, в отражении на меня смотрело нечто фиолетовое в крапинку. Лицо, шея, грудь – всё было синего цвета.
Во время родов от сильного напряжения капилляры полопались, и вся моя кожа была усыпана маленькими синими сосудистыми точками-звездочками. Много-много. Как звёздное небо. Только страшно. Доигралась в Зою Космодемьянскую.
В 17.00 к нам запустили родственников с подарками и поздравлениями. Они привезли полные сумки запрещённых продуктов. Будто специально пошли с чёрным списком, который нам утром зачитывала строгая тётя-психолог, купили всё, что нельзя и привезли роженицам. Кушайте, мамочки, набирайтесь сил.
А нам и это нельзя, и это под запретом. Мало ли диатез, мало ли понос. И потихоньку все красные яблоки, апельсины, сладости от неопытных первородок перекочевали в тумбочку к опытной армянке: «Эй, давай мне это сюда. Мне всё можно». Армянка была самой старшей в нашей палате и уже не раз рожавшей – третьи роды, пятый ребенок. Два раза по двойне.
Моя мама при виде меня аж в лице поменялась, и голос дрогнул:
– Доченька, милая, что с тобой? Очень тяжело было? Как себя чувствуешь?
Такой слабости я от своей железной мамы не ожидала. Мам, да всё в порядке. Подруга-медик сразу поняла, откуда у меня звездное небо на лице и была более категорична:
– Жанна, ты дура. Когда больно, орать нужно.
Нет, подруга. Я ведь герой. А Зои Космодемьянские не орут.
Ворона по имени Рона
У меня есть знакомая ворона. Мы с ней не подруги, знакомы всего лишь неделю. Да и какая это дружба – я её кормлю, а она хрипло каркает на меня.
А вы знали, что польские вороны «кракают? КРА-КРА, КРА-КРА.
Много лет назад мы с семьей – мамой и младшей сестрой Ритой – ездили в Польшу к моему другу по школьной переписке в КИДе (клуб интернациональной дружбы) Яреку Мицуну. Поляки немного говорили по-русски, да и мы иногда понимали их пшекающий язык. А уж нам, детям, языковой барьер совсем не преграда. Мы общались жестами, мимикой, угадываемыми словами, моментально схватывая чужой язык.
Я помню наш упрямый детский спор о том, как разговаривают вороны – «кар-кар» или «кра-кра». Мы с Ритой, отстаивая «русскоговорящих» ворон, громко «каркали». На польской стороне – Ярек, Марюш и Бася упёрто «кракали». Каждый остался при своих воронах.
Ещё долгое время я, заслышав вороньи крики, задирала голову вверх и прислушивалась – «кар-кар» или «кра-кра».
Эта ворона каркала, значит наша, российская. Летать она не может – подбита. Левое крыло чёрным широким веером волочится по земле. Кошка цапанула, или камень кто-то запустил. А, может, пострадала в яростных побоищах с сородичами. Вороны сейчас гнездятся – агрессивные такие, взъерошенные, скандалы на каждой березе. Такие побоища устраивают, только перья летят да клювы трещат.
Этой вороне не повезло. Подбили. Так и ходит целый день вдоль ограды, туда-обратно, ворошит сухие листья бессильным крылом да клювом перебирает веточки.
От любопытных людей и собак её спасает высокое металлическое ограждение вокруг Детского Дома. Сама ворона внутри, в небольшом скверике. От безжалостных прирожденных охотников – уличных кошек – её бережёт судьба. Пока бережёт. Муж говорит, ты лишь отсрочила этой бедолаге неизбежную погибель, рано или поздно кошка найдёт свою добычу.
Каждый день я ещё издалека, подходя к Детскому Дому, начинаю выглядывать сквозь прутья забора чёрно-серое оперенье. Вон она, голубушка, на месте. Вышагивает по свежей пробивающейся травке неторопливыми шагами. Туда-обратно.
Ворона-ворона-ворона-ворона, кушать. Сначала я так её подзывала. Потом устала выговаривать это длинной скороговоркой и сократила до Роны – ронаронарона, кушать.
У меня в пакетике бутылочка с водой и всякая вкусняшка. Раньше колбасные и сырные обрезки доставались собаке, сейчас – извини, Нормуша, это для вороны Роны. Ей здоровье поправлять нужно. Там в кустах у неё обеденный стол, подальше от наглых прожорливых товарок и вездесущих голубей.
Первое время подбитая ворона меня побаивалась, стеснялась, ходила в сторонке, пока другие пернатые – наглые вороны, толстые голуби, юркие воробьи и шустрые галки – поедали её обед.
Если она всё-таки ухватывала кусочек, на неё тут же с громким угрожающим карканьем, хлопая крыльями, налетали здоровые сородичи. Та бросала еду и неуклюжими скачками улепётывала в кусты. Я орала ей вслед: «Дура такая! Зачем ты сыр бросила? Ты так долго не протянешь».
Через пару дней моя Рона поняла, кто истинная хозяйка этого пиршества и бежала сразу, как только я высыпала сквозь решетчатые прутья принесенную еду и наливала воду. Ронаронаронарона! Хватала кусочки, утаскивала в безопасное место. Да ещё и отпор стала давать своим обидчикам.
А вы знали, что вороны делают съестные заначки? Совсем как собаки, что не съели, то закопали на чёрный день. Присыпали сухими листьями, спрятали в корнях деревьев или же засунули своим длинным клювом в кусок пустой трубы.
Рона хранит свои заначки именно в трубах. Теперь я за неё спокойна, если я пару дней не приду, у неё в обрезке трубы, недалеко от забора, хранится хвостик радужной форельки.
Сегодня ходила, кормила свою подопечную варёной фасолью и куриным рулетом. Она прямо как член семьи, питается с общего стола. Пока Рона чистила клюв, я всё пыталась подобраться поближе для удачного кадра. Но, увы, дальше забора не подберёшься.
Выставив как можно дальше руку с телефоном через железную ограду и поймав свою ворону в квадратик камеры, я кричала «Снимаю!». Когда пальчиком не дотянуться до нужной кнопки, камерой на моём телефоне можно управлять с помощью голоса – словами «снимаю», «фотографирую», «улыбнитесь».
Зрелище было более чем странное – к металлическому ограждению Детского Дома прилипла взрослая тётенька с телефоном, что-то фотографирует и выкрикивает странные слова.
От моих криков ворона шарахалась ещё глубже в скверик. Я заходила с другой стороны. Вон она, красотка, сидит на пеньке, клюв чистит, сейчас будет классный кадр. «Снимаю!».
«Фотомодель» срывалась с пенька и вприпрыжку удирала за деревья, оставляя мне смазанный, совсем не классный кадр. Я терпеливо наводила камеру на дерево и ждала, когда моя ворона Рона выйдет из своего укрытия и согласится попозировать мне.
«Ронаронаронаронарона».
Люди останавливались и пытались разглядеть, что же эта «папарацци» ищет среди деревьев около Детского Дома. На кого наводит камеру?
А может, она нерадивая мамашка, которая раскаялась и теперь высматривает своего брошенного ребенка? Или местная сумасшайка. А то хуже – маньячка.
Кстати, о маньяках. Прочитала курьёзную историю. Одна бдительная мамочка бросила в соц. сетях, в школьной группе, тревожный сигнал – дорогие родители, будьте осторожны, около нашей школы постоянно околачивается странный пожилой мужчина неопрятного вида, с собачкой. Он стоит неподалеку от школьной спортивной площадки и наблюдает за детьми на физкультуре.
«Я часто вижу его из своего окна, – писала эта мамочка, – и мне он кажется очень подозрительным типом». В ответ посыпались комменты:
– где, когда, как выглядит;
– позвоните нам, как только он снова появится, мой муж разберётся с ним;
– вот телефон отдела полиции, которая занимается вопросами безопасности детей;
– ах, я боюсь теперь отпускать своего ребенка в школу, когда рядом разгуливают всякие извращенцы;
– давайте соберемся вместе и разберёмся с этим маньяком… и тому подобное.
Потом оказалось, это дедушка одной третьеклашки. И каждый раз, гуляя с собачкой, он останавливался около школы и подолгу смотрел, как внучка занимается физкультурой. Любовался.
В тот момент, когда я ошивалась около Детского Дома с камерой, пытаясь пролезть сквозь решетку и фотографируя непонятно что, я тоже очень смахивала на «подозрительного типа». И чтобы никакая бдительная мамашка не позвонила в соответствующие органы с тревожным сигналом, я решила ретироваться оттуда.
Рона, пока-пока. До завтра.
А что у нас на завтрак?
Раньше, если бы вы спросили меня: «Жанна, а что ты делаешь каждое утро часиков в 9—10», я бы твёрдо ответила: «Гуляю с собакой».
Это продолжается почти 12 лет. По человеческим меркам моя Нормандия зрелая восьмидесятилетняя дама. Сейчас к многолетнему собачьему ритуалу добавился еще один. Вот спросите меня: «Жанна, как ты начинаешь свое утро?», я отвечу: «Гуляю с собакой и кормлю ворону».
Уже три недели каждое утро я собираю в рюкзачок на завтрак вороне по имени Рона вкусные остаточки с нашего стола и бутылочку воды. Моя собака в удивленных обидках. Раньше лакомые кусочки доставались только ей, «Нормандии – хорошей девочке, самой красивой, самой умной собаченции, люблю, люблю». Теперь же колбаска и сыр проплывают мимо её носа в пакетик для вороны.
Ворона объедает не только собаку.
– Валера, – кричу я по утрам, – я же просила оставить немного сыра для вороны.
Муж заглядывает на кухню, возмущается:
– А эта носатая сучка не подавится пармезанчиком? Может, ей ещё и винца налить?
Муж решил немного похудеть и отказался от пива. Теперь вечера он проводит не с литрушкой Черничного стаута и солёно-вялеными брюшками горбуши, а в компании с Мерло вприкуску с уругвайским пармезаном. Моя младшая итальянская сестра посоветовала Валерику для похудения заменить пиво вином и «меньше жрать – больше двигаться». Валера услышал только про вино. Теперь «худеет» на красном полусладком и на белом сухом.
Контейнер набит едой под крышку, одной маленькой порцией уже не обойтись, потому что на мои призывы «ронаронаронарона» слетается вся пёстрая птичья братия – вороны, голуби, воробьи, галки и ещё какие-то неизвестные мне птички – круглые в серенькую крапинку.
Чувствую себя Белоснежкой. Систер Шевцова смеется: «Может, тебе петь начать, глядишь, и зверушки повылазят». Ира, боюсь, что на мой голос могут вылезти только местные бомжи.
Иногда мне кажется, что вороны вычислили, где я живу, и как только я выхожу из дома с собакой и сумкой, по каркающей мобильной связи передается: «Внимание! Она вышла. Передай всем нашим, скоро будет жратва».
Я подхожу привычным маршрутом к ограде Детского Дома, а они уже сидят на металлических прутьях в ожидании, уставились на меня своими клювами: «Что сегодня на завтрак?». Девочки, сегодня у нас мясные ёжики под томатно-фасолевым соусом. Угощайтесь.
И каждое утро, раскладывая вдоль ограждения пластиковые баночки с едой, чувствую себя матерью – кормилицей.
Первую неделю приходилось каждый день эти баночки обновлять, вороны растаскивали тару по всему скверу. А налитую в миску воду проливали сразу же. Одна попила, потянула за край, опрокинула, вода вся вылилась. Я ругалась и грозилась, что больше, идиотки такие, я вам ни капли не принесу, ждите дождей.
Подруженция посоветовала на дно миски положить камешек потяжелее. Вика, спасибо, работает. Полная миска теперь на одном месте и воды хватает всем. Как и еды. Всем поровну. Хотя самое вкусное – кусочек куриного рулета или вареное яйцо – я оставляю для Роны. Поправляйся, дорогая.
Она прочувствовала свою ВИП-персону и теперь не удирает в спасительные кусты от малейшего шороха и косых вороньих взглядов. За свою пайку Рона может и клювом нащелкать. Правда, не всем. Есть у них какая-то воронья иерархия. Прилетел крупный чёрный вороний пахан, все остальные кинулись врассыпную. Он вразвалочку, неторопливо подошел к плошке, поковырялся, выбрал что повкуснее и свалил. Только потом на еду налетели мелкие вороны. Ругаются, кричат, наскакивают, бьют друг друга наотмашь крыльями и клювами.
Рона в разборках не участвует, бережётся, и так крыло травмировано. Она знает, голодной не останется. Тётя Жанна припасла для неё вкусняшку.
Ронаронаронарона, иди кушать, моё солнышко!
Про ЭТО…
В нашей семье тема секса была не то чтобы под запретом, её просто не существовало. Вообще. Но и время было такое. Молчала не только моя мама. Молчали взрослые, молчала школа, молчали телевидение и пресса. Вокруг был словно какой-то информационный вакуум.
Ещё свежи были отголоски телемоста 86-го года «Ленинград-Бостон», когда фраза «В СССР секса нет» полетела в народ. Кто-то произносил ее с гордостью: «В СССР секса нет!». Кто-то неуверенно, словно сомневаясь. Вроде бы есть, но сам не видел. А кто-то просто с издевкой: «В СССР секса нет? Да ладно»
Для меня эта фраза стала олицетворением времени моего взросления, полового созревания. Время, когда я менялась и в голове, и в теле. Время моих безответных вопросов.
Первый интерес, как полагается, появился еще в детском саду. Мне, девочке выросшей в полном матриархате, с редким воскресным папой, было вдвойне интересней, как у них, у мальчишек, там всё устроено. Наши детсадовские игры в дочки-матери становились всё взрослее, а игры в доктора – всё интереснее. И в тихий час, сдвинув раскладушки, мы с девчонками тихо шептались, что у мальчишек, там, всё напутано – много лишнего.
К выпускному из детсада мы уже успели многое: выучили песенку про веселого капитана, научились выжигать на дощечках, показали своё и увидели чужое.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.