Моя московская миссия. Воспоминания руководителя национальной делегации в СССР о мирных переговорах двух стран после Зимней войны 1939–1941

JUHO KUSTI

PAASIKIUI

MEINE MOSKAUER MISSION

1939–1941

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2026

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2026

Введение

За пятьдесят лет национальной независимости Финляндия трижды оказывалась на краю пропасти. Но каждый раз благосклонная судьба дарила этой стране спасителя от беды – генерала, победившего внешнего врага, народного вождя, победившего врага внутреннего, и государственного деятеля и дипломата, спасшего финский народ от его собственного ослепления.

Первым спасителем Финляндии из беды стал Маннергейм, вторым – Таннер, третьим – Паасикиви. Значение Паасикиви для его страны – и, как мы полагаем, не только для его страны – становится понятным лишь на фоне двух его предшественников.

Генерал, впоследствии маршал, барон Карл Густав Эмиль фон Маннергейм, швед по происхождению, офицер Российской Императорской гвардии, по традициям и наклонностям был первым главнокомандующим Финляндии. В так называемой Войне за независимость (1917–1918 гг.) он при поддержке немецких частей под командованием генерала фон дер Гольца сорвал попытку финских и русских коммунистов превратить Финляндию в Российскую Советскую Республику. Хотя сама Красная армия в эти бои не вмешивалась и победы Маннергейм одерживал прежде всего над финскими «красногвардейцами», то есть своими соотечественниками, истинным противником в этой гражданской войне был великий восточный сосед.

Такое название России – старинный финский обычай. Отчасти в нем – поддельное уважение, отчасти – боязнь «называть дьявола своим именем».

Еще одно название этого «дьявола» – традиционный враг!

В 1917–1918 годах необходимости «рисовать дьявола на стене» не требовалось. Он был вполне реален. Победа «красных» лишила бы страну только что обретенной национальной независимости. Военный опыт Маннергейма как царского генерала в Первой мировой войне и храбрость его добровольческих частей помешали этой победе.

Независимость Финляндии удалось спасти, но дорогой ценой: в стране началась охота на всех «красных». Этот террор омрачил победы над «внешним внутренним врагом» на поле боя. В течение многих лет он отравлял политическую атмосферу и поддерживал враждебность между «белыми» и «красными».

Тем не менее решение в пользу Финляндии как независимого государства и против Финляндской Советской Республики было принято – раз и навсегда. Отныне даже для проигравших в гражданской войне финских рабочих настоящей столицей был уже не Петербург и не Москва, а Хельсинки. Маннергейм также спас их от участи – хотели они этого и благодарили его или нет – стать советскими гражданами.

Однако роль Маннергейма как защитника страны от внешних бедствий этим не исчерпывалась. Благодаря его настойчивым советам и предложениям была укреплена ахиллесова пята Финляндии – открытая граница на юго-востоке. Поперек Карельского перешейка была создана цепочка бункеров и противотанковых заграждений, так называемая линия Маннергейма. Она была закончена лишь наполовину и была далеко не так прочна и современна, как хотелось Маннергейму, когда разразилась Вторая мировая война.

В этой войне финская армия под командованием Маннергейма воевала дважды: в 1939–1940 и 1941–1944 годах. Первый раз для отражения русского нападения, второй – чтобы вместе с гитлеровским вермахтом вернуть то, что Финляндия потеряла в первой войне, и по возможности отвоевать и присоединить Восточную Карелию.

В первом случае Маннергейма можно обвинить, что он не сделал больше для сохранения мира (пойдя на оправданные уступки Сталину), а во втором – что сделал слишком много, чтобы война стала возможной (пойдя на слишком большие уступки Гитлеру). Но как бы строго или снисходительно ни судили политические ошибки Маннергейма, они свойственны не только ему. Их с ним разделяло подавляющее большинство финского народа.

Это касается и войны-продолжения, как принято называть второй финско-русский конфликт. Слишком глубоко в сердцах финнов было ощущение поражения 1940 года, а боль из-за понесенных в результате территориальных потерь слишком велика.

Перед лицом таких чувств поблекли даже опасения по поводу «братства по оружию» с Гитлером.

В этих двух войнах Маннергейм проявил себя и как полководец. Он одержал блестящие победы над значительно превосходящим противником. Но что еще более важно, успел, пока не стало слишком поздно, понять, что войну выиграть невозможно. К счастью для Финляндии, Маннергейм не принадлежал к тому клану воинов, которые скорее пожертвуют своей страной, чем своей полководческой славой.

В победах и поражениях он во второй раз спас свою страну. Его мужество в поражении принесло ему множество горьких упреков: со стороны соотечественников, не осознавших серьезности положения, и со стороны союзников, полных решимости продолжать борьбу – до последнего финна. В 1940 году это были англичане и французы, в 1944-м – немцы.

Маннергейм никогда не был особенно дружелюбно настроен к Германии. Его симпатии были больше на стороне других западных держав. Как союз с фон дер Гольцем (1917–1918), так и союз с Гитлером (1941) были для него «браком по расчету». Тем не менее как для офицера старой закалки и страстного противника коммунистов ему вряд ли за всю его жизнь приходилось принимать столь тяжелое решение, как изгнание из Финляндии немецких товарищей по оружию, а при необходимости их расстрел, как того требовал Договор о перемирии 1944 года.

Ситуация в Финляндии в 1944 году чем-то напоминала ситуацию в Пруссии 1812 года. В обоих случаях стоял вопрос, кому следует сохранять верность – союзнику-узурпатору, чья звезда закатывалась, или своей стране. «Предательство» Маннергеймом Гитлера было не предосудительнее, чем отступничество генералов Йорка и Дибича от Наполеона. Если бы Финляндия продолжила боевые действия или не выполнила соглашение о перемирии, то проиграла бы. Приказав обратить оружие против собственных союзников, Маннергейм спас свою страну как от победившего врага на востоке, так и от врага этого врага на юге, полного решимости продолжать безнадежную борьбу.

Социал-демократ Вяйнё Таннер имел очень мало общего с маршалом Финляндии, вплоть до языка. Для Маннергейма родным был шведский, для Таннера – финский. Кроме того, Маннергейм всю свою жизнь был правым, даже крайне правым, а Таннер – левым. Во время Гражданской войны 1917–1918 годов он был одним из красных, то есть врагом Маннергейма в военном, а не только политическом смысле. Когда в апреле 1918 года немецкие военно-морские орудия обстреляли штаб-квартиру финских социал-демократов в Хельсинки, Таннер мог оказаться среди жертв бомбардировки. В этом случае история Финляндии пошла бы по другому пути: либо Финляндия, несмотря на все победы Маннергейма, со временем стала бы коммунистической, либо годами жила бы в состоянии латентной гражданской войны. Во внутреннем мире страна нуждалась так же, как и во внешнем мире. И человеком, который принес ей этот мир, победив внутреннего врага без применения силы оружия, был Таннер.

Тонкий шведский высший класс Финляндии, в руках которого находилась большая часть экономической власти, был одновременно классовым и национальным врагом финских рабочих. Ненависть к «эксплуататорскому классу», таким образом, исходила из двух источников: социального и национального. Если бы финские рабочие и мелкие земледельцы, шведские помещики и богатые граждане не имели бы общего врага в лице России, открытая война, вероятно, разразилась бы еще до 1917 года.

Хотя внешне гражданская война положила этой борьбе конец, разрешение социального и национального конфликтов, грозивших развалом нации, отодвинулось дальше, чем когда-либо прежде. В течение многих лет в Финляндии существовало то, что коммунисты называют «революционной ситуацией». Сторонники революционного решения социального вопроса по русскому образцу (хотя и не обязательно с помощью России) составляли среди финских рабочих большинство. Также у них были более известные и опытные вожди. Единственным влиятельным умеренным профсоюзным лидером был Вяйнё Таннер. Долгое время шансы на то, что ему удастся примирить рабочих с буржуазией и «белым» генералом Маннергеймом и вывести их на путь парламентской демократии, казались минимальными. Но Таннер не опускал рук. Он вступил в схватку с радикалами и после многих лет упорной борьбы за душу финского рабочего в конце концов одержал победу.

Таннер был хорошим оратором, но больше, чем доводами, он убеждал людей своим непоколебимым спокойствием, личным мужеством и данной от природы властностью. Этот народный трибун из числа финских фермеров не просто убеждал, он впечатлял. Даже его оппоненты неохотно оказывали ему уважение, когда он, как скала в огне, выдерживал нападки радикалов на партийных собраниях и часто даже вступал в рукопашную. Случалось, он хватал нарушителей спокойствия за шиворот и собственноручно выгонял их из зала.

Таннеру не удалось привлечь на свою сторону всех левых финнов. Но он не позволил им броситься в объятия Коминтерна и повел революционеров по пути реформ и парламентской демократии. Два крыла старой социалистической или, как ее еще называли, социал-демократической партии превратились в две партии: социал-демократов и коммунистов. Таннер был бесспорным лидером социал-демократов.

Коммунисты упорствовали в своей старой революционной программе. Они бойкотировали выборы в парламент Финляндии и продолжали лелеять идею прихода к власти «через баррикады». Инструкции они продолжали получать из Москвы и от Коминтерна. Особенно после запрета партии в 1924 году. Нелегальное положение любой коммунистической партии делает ее лояльнее к Москве. Когда перестают поступать членские взносы, оплачивает счета и устанавливает курс – Москва! Так финские коммунисты лишились возможности найти «свой путь к социализму».

В течение 20 лет нелегального существования коммунистическая партия Финляндии практически стояла на месте. Лишь после ее повторной легализации в 1944 году диалог между «баррикадными» и «парламентскими» коммунистами смог развиваться свободно.

В 1948 году под впечатлением от переворота чешских товарищей финские коммунисты вновь попытались применить насилие. Однако попытка сорвалась, и не в последнюю очередь потому, что министр внутренних дел – коммунист Лейно, на которого возлагали надежды революционеры, сам разуверился в революции. И ему больше не хотелось идти на баррикады.

Тем не менее потребовалось еще 18 лет (почти столько же, сколько партия была запрещена), прежде чем финским коммунистам снова разрешили войти во власть. Весной 1966 года лидер социал-демократической партии Рафаэль Паасио принял в свое правительство трех коммунистов, или народных демократов, как они стали себя называть. Западные политики и газеты увидели в этом «левый поворот» Финляндии. На самом деле это был поворот коммунистов вправо, причем самый значительный со времени ссоры с социал-демократами и запрета коммунистической партии 40 лет назад.

Избирательный бюллетень восторжествовал над баррикадами, реформа – над революцией.

Для Финляндии обуздание коммунистов является событием не менее важным, чем успешная борьба Таннера с радикалами в 1920-х годах и после повторной легализации коммунистов в 1940-х. Этот поворот ультралевых вправо, которого сам Таннер не увидел, сделал его победу над «внутренним врагом» полной.

Однако сам Таннер так не считал. Как только он провел разделение между коммунистами и социал-демократами, ему оставалось только одно: уничтожение своего противника. Ни во внутреннюю трансформацию коммунистов, ни в примирение или перемирие с врагом внутри собственного дома он не верил. Тяжелые бои в первые годы существования Финской Республики навсегда оставили в нем след. И свои чувства к отечественным коммунистам он перенес на Советы и их вождей.

Они искренне ответили на его чувства взаимностью. Когда в 1944 году Финляндии во второй раз пришлось просить мира, они потребовали, чтобы Таннера предали суду как «пособника войны». Во имя мира это желание Советов было исполнено. Но пять лет, которые Таннер провел в тюрьме как «военный преступник», не сделали его снисходительнее к коммунизму – как внутреннему, так и внешнему.

После освобождения он вновь окунулся во внутриполитическую борьбу, причем с такой непримиримостью и напористостью, что это едва не привело к распаду его собственной партии. Противники Таннера в рядах социал-демократов учредили собственную партию после того, как стало очевидно, что ни свергнуть Таннера, ни сдержать его антикоммунистический пыл невозможно. Большинство членов партии осталось верным Таннеру, но при этом практически исключило себя из власти. Сторонники Таннера в правительстве создали бы слишком большую напряженность в отношениях с Советским Союзом. Только смерть Таннера спасла его дело от опасности быть уничтоженным им самим.

Весной 1966 года преемник Таннера Рафаэль Паасио предложил коммунистам (народным демократам) три места в своем правительстве. Когда некоторое время спустя Хельсинки посетил его советский коллега Косыгин, он демонстративно протянул ему руку примирения и пригласил с ответным визитом в Москву. Смертельная вражда между большевиками и меньшевиками в Финляндии была похоронена или, точнее, трансформировалась в демократическое согласие и сосуществование.

Пессимисты скажут: это иллюзия, потому что даже в демократической овечьей шкуре коммунист остается коммунистом. Именно так говорил и думал на протяжении всей своей жизни Таннер. В этом вопросе он был непоколебим до упрямства. Пока коммунисты стремились к власти силой, упрямство Таннера выполняло функцию сохранения государства. В отрыве от этой задачи оно стало проблемой. Таннер никогда не считал, что коммунизм можно ненавидеть больше необходимого. Это не умаляет его заслуг в том, что он в нужный момент правильно поступил и спас свою страну от внутренней угрозы.

Однако победы Таннера и Маннергейма над внутренними и внешними врагами были бы напрасны, Финляндия была бы сегодня Советской республикой или народной демократией, если бы глаза финскому народу на самого себя не открыл Паасикиви.

Как два национальных поэта Финляндии Рунеберг и Топелиус в 1808 и 1809 годах воспевали войну против России – героически, пафосно и с наивным патриотизмом, – так на протяжении поколений финны видели самих себя и свои отношения с «восточным соседом».

Ни один народ не лишен национального самомнения. Оно варьируется от «безобидной» ксенофобии до убежденности в своей «избранности». Если народ понимает свою национальную самобытность как дополнение к многообразию человечества, то в этом нет ничего плохого. Но если он хочет быть избранным не вместе с другими, а перед другими, или даже кем-то одним, то вступает на путь гордыни пред падением.

Нет на земле народа без этого греха, но и нет народа, возлюбившего того, кто его в этом грехе обвиняет. Финны не исключение из этого правила. «Проповедника покаяния» Паасикиви не слушали – до самого последнего часа!

Сам Паасикиви был настолько финном, насколько это вообще возможно. Он даже в возрасте 17 лет, уже после смерти отца, отказался от своей шведской фамилии Хелльстен и заменил ее или перевел как Паасикиви. Потому что Паасикиви означает то же, что и Хелльстен, а именно – «камень». Неплохое имя для человека, который и в хорошие, и в плохие времена твердо стоял обеими ногами на почве реальности и внешне и внутренне напоминал кусок древней финской скалы.

Паасикиви родился 27 ноября 1870 года в деревне недалеко от промышленного города Тампере. Учился в средней школе в Хямеэнлинне и изучал историю и право в Хельсинки. В 33 года был директором департамента министерства финансов, а в 44 – генеральным директором одного из крупнейших коммерческих банков Финляндии – Национального акционерного банка.

Еще студентом он живо интересовался политической жизнью тогдашнего Великого княжества Финляндского. Писал статьи для консервативной газеты «Ууси Суометар» (впоследствии «Ууси Суоми») и дружил с лидерами «старых финнов»[1]. Эта партия, несмотря на все трудности с правительством в Петербурге и российскими властями в стране, всегда выступала за разумный компромисс с Россией. Она хотела вести переговоры, а не сражаться.

Паасикиви оставался «старым финном» на протяжении всей своей жизни. Когда его обвинили в слишком глубоком понимании русской точки зрения, он сказал: «Мой характер заставляет меня видеть все с обеих сторон».

Большинство финнов не хотели об этом слышать. Тот, кто не ненавидел всей душой представителей царской власти, не был в их глазах патриотом. Паасикиви тоже возмущали постоянные нарушения царским правительством закона, и мысль, что Финляндия может быть «русифицирована», то есть стать русской провинцией, управляемой из Петербурга, была для него невыносима. Но он просто понимал, что ненависть – это не политика, особенно когда ты слабее.

В мае 1918 года Паасикиви стал членом первого свободного финского правительства, которое два года спустя отправило его в Дерпт для переговоров о мирном договоре с Советским Союзом. Мир был заключен, но финская общественность была разочарована. Она считала, что Восточную Карелию также следовало «освободить», то есть отобрать эту провинцию у ослабленных революцией и интервенцией Советов. Не в последнюю очередь из-за этой критики Паасикиви за ведение переговоров в Дерпте он в последующие годы почти полностью отошел от активной политики и с энергией и успехом посвятил себя работе директора Национального акционерного банка. В 1934 году в возрасте 64 лет он вышел в отставку.

В межпартийную борьбу он вмешался лишь однажды, когда консерваторам, пришедшим на смену «старофиннам», грозила опасность быть поглощенными финскими правыми радикалами, «людьми Лаппо».

В 1936 году финское правительство попросило отставного менеджера банка поехать посланником в Стокгольм. Паасикиви в течение трех лет успешно занимал этот важный для Финляндии дипломатический пост, пока не получил от своего правительства телеграмму, изменившую его жизнь. С этой телеграммы начинается эта книга.

Из нее читатель узнает, как в 1939–1941 годах было «на самом деле». Узнает от участника событий и человека, которому не нужно ничего скрывать или приукрашивать потому, что за него говорят факты, и потому, что события последовательно доказали его правоту. Тот, кто хочет знать, как делается политика, хорошая и плохая, и кто хочет научиться отличать одну от другой, найдет в Паасикиви несравненного учителя.

Паасикиви переносит читателя на самые тайные совещания и позволяет ему принять участие в самых конфиденциальных беседах. Для него не закрыта ни одна дверь или сейф. Но также он позволяет читателю заглянуть в мастерскую своих мыслей, взвесить доводы и контрдоводы, делится своими надеждами и сомнениями.

Поэтому нам не кажется преувеличением утверждать, что со времен «Государя» Макиавелли не написано лучшего учебника по политике. Книга уникальна своей непосредственностью. А если говорить о честности, то в сравнении с «Московской миссией» Паасикиви мемуары других государственных деятелей кажутся рекламной брошюрой рядом с реальным товаром.

Кроме того, читатель, которого Паасикиви берет с собой в свои поездки в Москву, узнает, насколько драматичной и захватывающей может быть политика.

Заметки Паасикиви, из которых в Финляндии опубликована лишь часть, не утратили свежести и актуальности за прошедшие со дня смерти автора годы.

Паасикиви никогда не скрывал того факта, что учился у Бисмарка, для него Бисмарк был образцом для подражания как мыслитель, а не как политический практик. Интерес к Бисмарку проснулся еще у молодого студента-историка, но даже пожилым государственным деятелем он любил цитировать слова Бисмарка об AugenmaB[2] как важнейшем качестве политика. Он всегда употреблял это немецкое слово.

И все же было бы совершенно неверно называть Паасикиви «финским Бисмарком». С одной стороны, «государственное разумение» великой державы отличается от «государственного разумения» малой страны (что не обязательно говорит в пользу великих держав), с другой – как политику демократической эпохи Паасикиви гораздо больше, чем Бисмарку, приходилось считаться с общественным мнением, с «человеком с улицы». Объяснение пределов возможного во внешней политике «человеку с улицы» было самой большой проблемой Паасикиви, даже более серьезной, чем разъяснение финской точки зрения людям в Москве. Как бы он ни относился к общественному мнению в своей стране, для проведения успешной внешней политики его он использовать не мог. Однако, чтобы сделать то, что должно было быть сделано, ему пришлось плыть против течения общественного мнения, пока наконец ему не удалось придать этому течению другое направление. Тем самым он «спас финский народ от него самого».

Опубликованные в этой книге заметки Паасикиви заканчиваются летом 1941 года, когда Финляндия во второй раз вступила в войну против Советского Союза. Воспоминания описывают попытки Паасикиви дважды предотвратить войну – и заканчиваются его поражением.

Личный успех пришел к Паасикиви только после второго военного поражения Финляндии в 1944 году. После которого там наконец отреклись от самих себя и снова вспомнили о нем, передав ему – в ноябре 1944 года – правительство.

Задача, поставленная перед ним, была сверхчеловеческой. Целью было преодолеть глубоко укоренившееся недоверие к Советам и вселить в свой народ новую веру в будущее. Паасикиви, которому было за семьдесят, без колебаний взялся за эту задачу. Он не боялся никаких рисков и «экспериментов». Он взял в свое правительство коммунистов и отказал американцам, когда они предложили ему план Маршалла.

Вряд ли какая-либо страна Европы нуждалась в этой помощи так остро, как Финляндия! Ей пришлось иметь дело не только с причиненным войной материальным ущербом, включая снабжение, компенсацию и размещение 400 тысяч переселенцев с потерянных в войне с Россией территорий, ей также пришлось выплатить победителю несколько сотен миллионов долларов военных репараций. Кроме того, разгорелись опасные для страны трудовые споры, в которых коммунисты и социал-демократы пытались перещеголять друг друга требованиями заработной платы, не думая о стабильности валюты. Ситуация вряд ли могла быть серьезнее, и, к счастью, в Финляндии также был первоклассный экономист Паасикиви, который в течение 20 лет возглавлял крупный коммерческий банк. Экономическое чудо, которого Финляндия достигла после Второй мировой войны – заметьте, без помощи американского плана Маршалла! – не стоит бояться сравнивать с политическим чудом Паасикиви.

В марте 1946 года Маннергейм ушел с поста президента по состоянию здоровья, и его преемником был избран Паасикиви. Сначала парламентом на последние годы легислатуры Маннергейма, а потом в 1950 году на 6 лет финским народом. В Финляндии президент имеет больше власти, чем глава правительства. Его положение аналогично положению американского президента.

Паасикиви был президентом Финляндии 10 лет – с 1946 по 1956 год. Когда в 1956 году должны были состояться новые выборы, он больше не хотел баллотироваться, но был снова выдвинут буржуазными партиями в качестве кандидата, противостоящего Урхо Кекконену, человеку от Аграрной партии, которого осуждали как слишком «просоветского». Голоса коммунистов разделились между социал-демократом Фагерхольмом и аграрием Кекконеном. Для них Паасикиви был и остался «буржуазным». Кекконен был избран в третьем туре с преимуществом в один голос. Паасикиви выбыл уже во втором туре голосования.

Но это последнее «поражение» Паасикиви оказалось удачей. Он привел к власти человека, который из всех финских политиков обладал наилучшей квалификацией для продолжения своего дела. Уже после десяти лет президентства Кекконена в финской политике говорили не только о линии Паасикиви, но и линии Паасикиви – Кекконена. Однако в первые годы своего правления Кекконен столкнулся с такими же трудностями и таким же сопротивлением «общественного мнения», как некогда Паасикиви.

Паасикиви дожил до того момента, когда его политика принесла плоды. Советы простили Финляндии часть военных репараций (1952) и вернули Финляндии военно-морскую базу Порккала (1955).

После возвращения Порккалы Паасикиви выступил с речью, в которой отчетливо чувствуется удовлетворение конечным успехом работы по финско-русскому примирению. «Мы отмечаем, – сказал он, – что политическая атмосфера по отношению к Финляндии очень благоприятна и симпатии (Советского Союза) велики. Но я также обнаружил, что финско-русские отношения рассматриваются и оцениваются с разумной и объективной точки зрения».