Чёрный Мечник

1

Ноябрь в этом году выдался гнилой.

Дорога от Москвы до Переяславля заняла восемь дней вместо обычных пяти – лошади вязли в раскисшей глине по бабки, а на ночевках приходилось выставлять двойные караулы. Не из-за разбойников, лихие люди в этих краях перевелись еще лет тридцать назад, когда в лесу начало твориться неладное. Из-за другого.

Того, что выло по ночам за оврагами.

К вечеру восьмого дня туман сгустился настолько, что даже чутье перестало помогать. Конь под седоком всхрапывал, косил налитым кровью глазом, но шел. Ибо другого пути не считай и не было – сзади только лес, спереди город. Город по крайней мере обещал сухую конюшню.

– Эй, на воротах! – крикнул возница, правивший телегой рядом.

Возница был местный, нанявший молчаливого мечника на последнем Яме за мелкую монету. Звали его Тишка, и всю дорогу он молчал, только крестился мелко, когда из тумана доносился шорох. Сейчас он кричал так, будто от этого крика зависела его жизнь.

– Эй! Свои! Отворяй!

Ворота Чернограда показались из тумана не сразу – сначала выплыли бревенчатые стены, мокрые, склизкие, поросшие каким-то лишайником. Потом – створки, обитые почерневшим железом. Потом – смотровая щель, в которой тускло блеснул глаз.

– Кто такие? – голос из-за ворот сиплый, простуженный.

– Торговые люди! – врал Тишка бойко, но седок на коне услышал, как дрожит его голос. – С товаром! Пусти, Христа ради, ночь на дворе!

– Один?

– Двое нас. Я и… и охранник.

Пауза за воротами затянулась. Потом лязгнул засов, и правая створка со стоном приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить всадника и телегу.

– Заезжайте. Да поживей.

Они въехали.

Переяславль встретил их запахом прелой соломы и дыма.

Улица, ведущая от ворот, уходила вниз, к реке, но в тумане не видно было ни реки, ни противоположного края. Только ближайшие избы в два-три венца, с подслеповатыми окошками, затянутыми бычьим пузырем. Ни огонька, ни собачьего бреха.

– Куда теперь? – спросил седок.

Тишка обернулся. В сумерках его лицо казалось белым пятном.

– Так ты ж сам говорил – к воеводе тебе. А воеводский двор… – он замялся. – Ты, это… может, заночуешь где, а завтра с утра?

– Говори.

– Да говорю – воеводский двор на том конце, у детинца. Через весь город топать. А ночь нынче…

Тишка не договорил, в этот момент из переулка справа донесся звук.

Сначала показалось, что ветер – слишком тихо, слишком неразборчиво. Но ветер не умеет шаркать. И ветер не дышит так – с присвистом, с бульканьем, будто у дышащего полный рот воды.

Конь под седоком взвился на дыбы.

– Тпру! – он натянул поводья, заставляя животное опуститься на все четыре. Рука легла на рукоять меча – сначала на тот, что висел у пояса. Он тут же убрал ее и нащупал другой, под плащом. Сам не заметил, как ошибся. Черный клинок, точеный из неведомого металла, отозвался на прикосновение теплом.

– Господи Иисусе… – прошептал Тишка и дернул было телегу назад, к воротам, но ворота уже захлопнулись.

– Стоять, – голос седока прозвучал тихо, но Тишка замер, будто примороженный. – Не дергайся. И глаза не поднимай.

Сначала он решил, что ему померещилось.

В тумане что-то шевельнулось – неясное, неуклюжее, будто человек, который долго лежал и теперь забыл, как ходить. Оно сделало шаг, потом другой, и вышло на середину улицы.

Когда-то это и правда был человек. Это угадывалось по остаткам кафтана – добротного, дорогого, такие носят не бедняки. Теперь кафтан висел клочьями, прилип к телу, словно мокрая тряпка. Под ним виднелась кожа странного, мертвенного цвета – не серая даже, а какая-то выцветшая, как бывает у утопленников.

Лицо… лица почти не осталось – одна сторона провалилась внутрь, ощерив почерневшие зубы и оголив кость челюсти.

Но глаза сохранились. Оба. И они смотрели прямо на всадника.

– Мертвяк… – выдохнул Тишка. – Мертвя-я-я…

Он не успел закончить. Существо дернулось вперед с быстротой, неожиданной для разложившейся плоти. Тишка заорал и бросился бежать, но ноги вязли в грязи, и тварь настигла бы его в три прыжка, если бы между ними не встал конь.

Конь – хороший конь, купленный за шесть рублей в Москве, проверенный в переделках – на этот раз не выдержал. Он взвился снова, сбросил седока и шарахнулся на три аршина назад, дико ржа. Седок же – Черный Мечник, как называли его там, где знали. Перекатился, ударившись плечом о грязь, на мгновение потерял дыхание, выругался сквозь зубы и только потом вскочил, выхватывая клинок.

Тварь развернулась к нему.

Вблизи она пахла хуже, чем можно было представить – болотной гнилью, мертвечиной и еще чем-то кислым, тошнотворным. Из открытого рта сочилась темная жижа.

– Кто тебя из могилы вынул? – спросил мечник негромко, разглядывая тварь. – Кто ж тебя надоумил по улицам шастать?

Мертвяк не ответил. Бросился.

Удар. Уход в сторону. Черный клинок вошел в плоть, как горячий нож в податливый воск – легко и почти без сопротивления. Но тварь даже не замедлилась. Она махнула рукой, целя в лицо, и мечнику пришлось уходить в новый перекат, уклоняясь от гнилых пальцев, на которых все еще блестели медные перстни.

– Голову руби, – раздалось откуда-то сверху. – Голову, дурень! Их только в голову брать!

Мечник не обратил внимания на совет – он и сам знал. Просто проверял. Этот мертвяк был быстрым. Очень быстрым для своего состояния. Значит, поднят не случайно, не от заразы какой. Значит, кто-то постарался.

Он подпустил тварь ближе. Когда рука прошла мимо, шагнул вперед и коротко рубанул, со всей силы, целя в основание шеи. Черный клинок хрустнул по позвонкам, как топор в мясницкой лавке.

Голова отлетела и с глухим шлепком покатилась по грязи. Тело дернулось еще раз и осело бесформенной кучей.

И тишина, только капли стучат по крышам.

– А говорили – вымерли все, – произнес мечник, разглядывая обезглавленное тело. – Врут, выходит.

– Не врут, – тот же голос сверху.

Мечник поднял голову. Над воротами, в дозорной башенке, стоял стражник с арбалетом. Молодой парень, лет двадцати, с редкой бороденкой и воспаленным левым глазом, который он постоянно щурил и перекошенным от страха лицом. Он смотрел на мертвяка, на мечника, на черный клинок в его руке, и крестился мелко-мелко.

– Не врут, – повторил он. – Выбили почти. А эти… эти снова по ночам из леса приходить принялись. Не часто. Но приходят. Ты как его? С одного удара?

Мечник не ответил, лишь ухмыльнулся не разжимая губ. Он вытер клинок о лохмотья мертвеца, спрятал в ножны и подошел к Тишке, который так и сидел в грязи, закрыв голову руками и трясясь.

– Вставай. Проводишь к воеводе.

Тишка поднял лицо. На нем не было ни кровинки.

– Ты… ты это… ты кто такой? – прошептал он. – Люди так не умеют. Люди с ними боярские дружины ставят, с иконами, с попами… А ты один. И меч у тебя…

– Проводишь к воеводе, – повторил мечник. – Монету за охрану верну.

И пошел возвращать ретивого коня, до сих пор бьющего копытом возле врат.

Воеводский двор оказался крепостью в крепости – высокий тын, ворота с калиткой, на крыльце двое дружинников с бердышами. При приближении незнакомца бердыши скрестились.

– Кто таков? Чего ночью?

– Скажи воеводе: охотник из Москвы. По его просьбе.

Дружинники переглянулись. Один исчез за дверью. Вернулся быстро, кивнул:

– Оружие оставь, – буркнул дружинник, но бердыш не опустил.

Мечник усмехнулся, но руки от пояса не отнял. В воздухе повисло напряжение, плотное, как перед грозой. – Отними, коли сможешь, – тихо сказал он.

Новая пауза. Дружинники явно не привыкли к таким разговорам, но и связываться с человеком, который спокойно разгуливает по ночному городу и требует встречи с воеводой, видимо, не хотели. Старший махнул рукой:

– Проходи. Но ежели что…

– Ежели что – я первый пострадаю, – закончил за него мечник и шагнул в сени.

Внутри было тепло. Горели лучины, пахло сбитнем и ладаном – странное сочетание. Стены в сенях завешаны коврами, на лавках подушки. Мечник прошел в горницу и остановился на пороге.

Воевода Глеб Волынский сидел за столом, перед раскрытой книгой в тяжелом окладе. Лет сорока, с проседью в темной бороде, с тяжелым взглядом из-под насупленных бровей. Одет по-домашнему – в суконный зипун, но на поясе нож в богатых ножнах, и рука лежит на столе так, чтобы до этого ножа дотянуться в любой миг.

– Охотник, говоришь? – голос у воеводы низкий, практически поповский. – Из Москвы?

– Из Москвы.

– Как звать?

– А надо? – Мечник вытянул из-за пазухи массивную тамгу, – Этого обычно достаточно.

Волынский усмехнулся одними уголками губ, вглядываясь в вырезанный крест:

– Садись. Поснедать хочешь?

– Не хочу. Дело говори.

– Дело, – воевода отодвинул книгу, положил руки на стол, сцепил пальцы. – Нужна твоя служба. В лесах творится неладное. Люди пропадают. Не простые люди – охотники бывалые, дружинники. По двое, по трое уходят – не возвращаются. Найди, что там. И уничтожь.

– Много платишь?

– Пятьдесят рублей. Половину сейчас, половину когда вернешься с ответом.

– Пятьдесят рублей – Мечник усмехнулся, глядя на книгу. – За вашими мертвяками да за лешим? Ты бы, воевода, сразу сотню называл, а там уж поторгуемся. Но сначала скажи: где у вас книги старые хранят?»

Волынский напрягся. Взгляд его стал жестче, рука дернулась к ножу, но остановилась.

– При чем тут летописи? Тварь в лесу – это дело охотничье. Попам только расскажи – они тебя за язык повесят.

– Мне не рассказывать. Мне смотреть. Монастырь в городе есть?

– Есть как не быть. Никитский, за рекой. Но туда без благословения не суйся, игумен у нас крутой.

– Благословение я сам как-нибудь добуду, – мечник встал. – Задаток отложи отдельно, завтра приду.

– Ты куда? – воевода тоже встал, набычился. – Ночь на дворе, мертвяки ходят, а он по гостям собрался!

– Я на ночь в город не пойду. Я вон, – мечник кивнул в окно, за которым темнел какой-то сарай. – Там переночую. А с утра – в монастырь.

И вышел, не дожидаясь ответа.

Воевода долго смотрел ему вслед, не двигаясь. Потом перевел взгляд на образа в углу, перекрестился машинально и прошептал:

– Господи, прости и сохрани. Чтой-то мне этот охотник не нравится. Чтой-то в нем нелюдское…

В сарае пахло сеном и мышами. Мечник устроился в углу, подстелив плащ, положил рядом черный меч и закрыл глаза.

Сон пришел сразу – тяжелый, без сновидений. Но под утро сон стал другим.

Ему семь зим. Он стоит на поляне, и вокруг него горят костры. Люди в звериных шкурах поют – страшно, гортанно, не по-людски. Земля под ногами дрожит. Кто-то держит его за плечи крепко, не пускает. А впереди, в разрыве земли, видно что-то огромное. Оно шевелится, оно дышит, оно тянет к нему корни-пальцы.

– Не бойся, – шепчет кто-то сзади. – Ты теперь с нами. Ты теперь наш. Навсегда.

Корень касается шеи – и мир взрывается болью.

Мечник открыл глаза.

Рука сама собой потянулась к затылку, туда, где под кожей всегда чувствовался бугор – Темное Клеймо. Сейчас оно горело, как в детстве. Горело так, что хотелось содрать кожу.

– Ты здесь, значит, – прошептал он в темноту сарая. – Чуял я, что здесь. Чуял.

За стенами сарая начиналось утро. Серое, промозглое, туманное.

2

Никитский монастырь стоял на взгорье, за речкой Трубеж, и отсюда, с противоположного берега, был виден целиком – белые стены, золотые маковки церквей, темные срубы келий. В утреннем тумане он казался кораблем, плывущим по молочному морю.

Мечник перешел мост – доски скользкие, перила шатаются – и остановился перед воротами. Здесь было тихо. Даже слишком тихо для монастыря, где к этому часу уже должны звонить к заутрене.

Он постучал. Никто не ответил.

Постучал еще раз, сильнее. И еще.

Наконец в калитке приоткрылось окошко, и оттуда выглянул молодой послушник с испуганными глазами.

– Чего надо? – спросил он сиплым шепотом.

– К игумену. По делу.

– Игумен занят. Приходи завтра.

Калитка начала закрываться. Мечник сунул в щель сапог.

– Я сказал – по делу. От города. От воеводы.

Послушник замялся, глядя на сапог, на мечника, на черную рукоять меча, торчащую из-за плеча.

– От воеводы? – переспросил он с сомнением. – А чего ж один? И без грамоты?

– Грамота у меня здесь, – мечник постучал себя по лбу. – Пусти, парень. Не пожалеешь.

Послушник подумал еще немного и открыл.

Монастырский двор встретил мечника сыростью и запахом ладана, смешанным с чем-то еще. Чем-то гнилостным, тянущим с задворок, откуда доносилось встревоженное мычание коров.

– Скот дохнет? – спросил мечник, кивая в ту сторону.

Послушник перекрестился:

– Третью седмицу. Уж и службу служили, и святой водой кропили – все одно. Монах Агапий говорит, порча. А отец Никанор говорит, мор. А игумен…

– А игумен что говорит?

Послушник осекся, поняв, что разболтался с чужим человеком. Зашагал быстрее к настоятельскому корпусу.

Игумен оказался сухим стариком с жидкой седой бородой и глазами, которые смотрели так, будто видели человека насквозь. При появлении мечника он даже бровью не повел, только кивнул на лавку.

– Садись, странник. Давно тебя ждем.

Мечник не сел.

– Ждали? Откуда ж знали, что приду?

Игумен усмехнулся в бороду:

– У нас тут, мил человек, лес кругом. Вести по лесу быстро бегают. Быстрее, чем по дорогам. Садись, говорю. Ноги, поди, за день наездил.

Мечник сел. Игумен помолчал, разглядывая его, потом спросил неожиданно:

– Капюшон скинь.

– Чего?

– Шею покажи. Хочу посмотреть, что у тебя на затылке.

Мечник напрягся. Рука сама дернулась к клинку.

– Не дергайся, – игумен поднял сухую ладонь. – Я старый, мне помирать скоро. Мне знать надо, с кем говорю. Сними.

Они смотрели друг на друга долго, целую минуту. Потом мечник медленно повернулся спиной открывая шею.

Там, чуть ниже затылка, темнела метка. Размером с детскую ладонь, она походила на старое пятно ожога, но приглядевшись, можно было различить рисунок – переплетенные корни, уходящие вглубь кожи, или, может быть, змеиные тела. В утреннем свете метка казалась черной, но по краям отливала багровым, будто под кожей все еще тлел огонь.

Игумен долго смотрел, потом перекрестился.

– Надень, Кромешник, простынешь.

Мечник натянул шапку, сел прямо.

– Откуда знал?

– Так я ж говорю – старый. Мне дед мой, царствие ему небесное, сказывал. Как в год Великой Плоти, в семь тышь третьем, земля под городом разверзлась. Как люди в ту щель падали и не возвращались. Как крики из-под земли шли три дня и три ночи. А на четвертый день из леса вышел мальчик. Один-единственный. С меткой на затылке. Монахи его выходили, вырастили, а потом он ушел.

– Знаю, да и не первый ты из меченых что я видел. Тот мальчик был бы стариком, мне ровесником. Ты молод еще, но метка та же. Род, стало быть, один. Кровь или проклятие. – Игумен вздохнул. – Зачем пришел то?

– Летописи ваши посмотреть. Про тот год. Про то, что после было. Про жертвы.

– Воевода прислал?

– Сам пришел. Воевода платит за тварь в лесу. Но чтобы тварь найти, надо знать, что она такое.

Игумен кивнул, будто ожидал этого ответа.

– Сергий у нас летописью ведает. К нему ступай, он в книжной палате, за собором. Только… – старик замялся. – Ты это, странник. Ты с ним поаккуратней. Душа у него чистая. А ты… ты отмеченный. Не испорти ему душу.

Мечник встал.

– Я не порчу. Я убиваю. Это разные вещи.

И вышел, не прощаясь.

Книжная палата оказалась небольшой кельей, заставленной сундуками и полками. Пахло здесь кожей, воском и плесенью – старые книги пахнут плесенью всегда, сколько их ни проветривай.

Сергий сидел за высоким аналоем при свете одинокой свечи и выводил что-то гусиным пером. При скрипе двери он поднял голову.

Мечник увидел молодого еще монаха, лет едва двадцать, с умными серыми глазами и рыжеватой бородкой, которая росла клочьями. Одет он был бедно – подрясник штопаный, на ногах старые сапоги – но руки держал чистыми, и перо лежало в них уверенно, по-хозяйски.

– Человек от воеводы? – спросил Сергий, откладывая перо. – Мне игумен передал. Что знать хочешь?

– Год семь тысяч третий. Что у вас про него написано.

Сергий нахмурился:

– А зачем?

– Затем, что в лесу тварь. И тварь эта – не простая. Она старая. Очень старая.

Монах помолчал, потом встал, подошел к дальнему сундуку, откинул крышку. Долго рылся, перебирая тяжелые фолианты, наконец извлек книгу в кожаном переплете, потемневшем от времени до черноты.

– Это хроника Никитского монастыря. Писали ее разные люди, год за годом, вот, смотри.

Он раскрыл книгу на середине, провел пальцем по строкам.

В лето 7003-е от сотворения мира, месяца сентября в 15 день, бысть знамение страшно в земле нашей. Тряслася земля от вечера до утра, и падоша церкви и домы многи, и людие вскричаша в ужасе. А на утрие разверзеся земля близ града, у реки Трубеж, и явися пропасть велика, из нея же дым и смрад исхождаше. И слышаху из пропасти той гласы многие, стон и плач, яко от множества народа. И бе то три дни и три нощи.

Закончив читать монах взглянул в глаза мечника, – По всей святой Руси было что-то похожее, да и в сопредельных землях у схизматиков и басурман тоже.

Знаю, дальше читай, – Раздалось из-под капюшона, – было везде, да не везде одинаково.

Сергий перевернул лист.

И повеле тогда князь местный, Иван Михайлович Заозерский, засыпати пропасть ту землею и камением. И делали то триста человек три седмицы. А как засыпали, поставили на том месте крест. Но крест тот на другую ночь почернел и покосился. А на третью – пропал вовсе. И с той поры начаша в лесах творитися дела нечистые.

– Кто пропадал? – спросил мечник.

– Все. Охотники, крестьяне, купцы. Поодиночке и группами. – Сергий перелистнул еще. – Вот запись 7028-го года: Того же лета, по сошествии Святого Духа, поидоша в лес по ягоды девять девок из сельца Медоварова. И не возвратишася. Искаша их три дня, обретоша токмо платки их, на сучьях разодранные, а на платках тех – кровь.

– Дальше.

– А дальше записи становятся реже. Потому что писать некому было. В 7041-м мор пришел. В 7049-м пожар. Монахи умирали, новые приходили, но старые книги берегли. Вот, последняя запись перед вашим приходом.

Сергий открыл конец книги. – Вот я сам писывал.

Месяца октября в 20 день 7055-го года. Ушел в лес отец Никодим, старец благочестивый, искать трав для братии. И не вернулся.

Мечник помолчал, потом кивнул:

– Спасибо, отче. Я пойду.

– Куда?

– В лес. Откуда этот старец не вернулся.

– Один? – Сергий встал, заслоняя дверь. – Не ходи один. Там… там сила. Я чувствую. Когда я ночью молюсь, я слышу, как земля дышит. Не так, как должно. Глубоко, тяжело. Будто там, внизу, лежит кто-то огромный и ждет.

– Я один хожу. Привык.

– Возьмите меня.

Мечник остановился, посмотрел на монаха внимательно. Тот не шутил.

– Ты зачем? Отпевать меня будешь, если сожрут?

– Я летописец, – Сергий выпрямился. – Мое дело – правду записывать. А правда сейчас – там, в лесу. Игумен меня благословил. Он сказал: Иди и смотри. Запиши все, что увидишь. Может, люди потом поймут, с чем живут рядом.

– Люди не поймут, – мечник покачал головой. – Люди слепые и глухие. Они даже мертвяков на улицах не замечают, пока те их за глотку не схватят.

– Значит, будем кричать громче.

Они смотрели друг на друга долго. Мечник видел: этот не отступит. И не потому, что храбрый – храбрости в нем было не больше, чем в любом другом, кто не нюхал настоящей битвы. А потому, что верит. Верит по-настоящему, до самого дна души. Такие люди опасны – они лезут туда, куда умный не сунется. И иногда выживают. Иногда.

Мечник извлек из сумы тяжелую серебряную монету и прокрутив между пальцами швырнул в лицо монаху, и тот дернувшись всем телом, но поймать её не сумел и она со звоном ударила Сергия в лоб.

– Медленный – хмыкнул он подобрав монету, – В лесу тебя съедят быстрее, чем ты крест перекрестишь. Сдохнешь. И по этому я иду один, когда вернусь расскажу и запишешь.

Сергий насупился как бирюк и тихо выдавил, – Тогда я пойду вслед за тобой и будь что будет.

Мечник хмыкнул вновь, – Сдохнешь, впрочем не на моей совести будет твоя душа, так что сборы короткие, еда на три дня, топор, огниво. И крест побольше. Только не думай, что он поможет. В лесу сейчас другая сила.

– Я знаю, – Сергий перекрестился. – Я затем и иду – посмотреть в глаза этой силе. И записать.

Получив благословение Игумена они вышли из монастыря в полдень. Но к удивлению Сергия, сначала заехали в детинец. Мечник проверил коня, переговорил с воеводой, и лишь после этого нагруженные поклажей они устремились к выходу из города.

Туман к этому времени рассеялся, но небо осталось серым, низким, давящим. За рекой чернели крыши Чернограда, за ними – стена леса. Темная, неприветливая, она тянулась насколько хватало глаз – до самого горизонта, до края земли.

– Давно здесь стоите? – спросил мечник, останавливаясь возле врат.

– Монастырь? Три века уже как. А люди здесь всегда жили. Еще до крещения. Говорят, на этом месте капище было. Перуново или Велесово – теперь уж не узнать.

– Узнаем, – мечник поправил меч за спиной. – Скоро узнаем.

Они пошли дальше. Сергий нес котомку с припасами и топор, мечник – только оружие. За спиной остался город с его проблемами, с воеводой, с мертвяками на улицах. Впереди был лес.

Лес молчал.

Но мечник знал: это молчание – обманчивое. В лесу всегда кто-то есть. Всегда смотрит. Ждет.

Он чувствовал это спиной. Чувствовал так же ясно, как жжение Клейма, которое с утра не отпускало ни на миг.

– Далеко идти? – спросил Сергий, когда они миновали последние огороды и вступили под сень деревьев.

– Пока не найдем.

– А если не найдем?

– Оно само нас найдет, рано или поздно.

Сергий хотел спросить еще что-то, но передумал. Только перекрестился и пошел следом, стараясь ступать след в след.

3

Лес встретил их тишиной.

Не той тишиной, какая бывает в осеннем лесу, когда птицы уже улетели, а звери затаились перед зимой. Здесь было тихо так, будто сам воздух замер, боясь дышать. Даже шаги по прелой листве звучали глухо, будто земля нехотя принимала чужие следы.

Сергий оглянулся. Город скрылся за первым же поворотом тропы, и теперь со всех сторон были только деревья – старые ели с обвисшими лапами, голые березы, похожие на скелеты, осины, дрожащие последними листьями. Небо сквозь ветви казалось серой тканью, которую кто-то неаккуратно порвал на лоскуты.

– Давно вы охотой промышляете? – спросил Сергий, чтобы нарушить молчание.

– Давно.

– И много… тварей разных встречали?

– Много.

Сергий вздохнул. С этим человеком было трудно разговаривать. Слова из него приходилось вытягивать клещами, а ответы получались короткими, как удары плети. Но летописец в Сергии пересилил страх и обиду.

– А самую страшную какую помните? – не отставал он. – Ну, чтобы до сих пор в памяти стояла?

Мечник остановился. Так резко, что Сергий едва не налетел на него.

– Самую страшную, – повторил охотник, не оборачиваясь. – Я ее еще не встретил. Но чую – близко.

И пошел дальше.

Сергий перекрестился и зашагал следом.

Через час ходьбы лес начал меняться.

Сначала Сергий подумал, что ему мерещится. Деревья стали выше – намного выше, чем те, что росли у города. Их стволы в три обхвата тянулись к небу, а кроны смыкались так плотно, что даже серый свет едва пробивался сквозь них. Воздух сделался холоднее и влажнее, пахло прелью и еще чем-то – сладковатым, приторным, как от перестоявшихся грибов.

– Здесь не рубят, – сказал мечник, будто прочитав его мысли. – Вековой лес. Никто не приходит.

– А почему?

– Боятся.

Тропа, по которой они шли, давно исчезла. Мечник двигался уверенно, будто видел дорогу в этой тьме, а Сергий просто старался не отставать. Несколько раз ему казалось, что между стволами мелькает что-то – тень, или зверь, или просто игра света. Но когда он поворачивал голову, там никого не было.

– Отче, – неожиданно спросил мечник. – Ты в чудеса веришь?

Сергий опешил. За весь день охотник впервые обратился к нему сам.

– В чудеса? – переспросил он. – Как не верить? Господь наш Иисус Христос воду в вино превратил, слепых исцелил, мертвых воскресил…

– Я не про те чудеса. Я про другие. Про те, что от Бога не идут.