Закон тайги. Из записок охотоведа
- -
- 100%
- +
– Платон, отпусти мальчишку ко мне. Я его вкусным угощу, – просит он.
– Пойдёшь?
Я соглашаюсь.
– А Марфа? – Дед Платон смотрит на Фёдора.
– Ничего. Скажешь, что я его в гости забрал. Пусть не волнуется. Ей давно пора забыть моего брата. Столько лет прошло, а всё никак. А пацан мне такой же внук.
Я не успеваю подумать, что будет дальше, как сильные руки подбрасывают меня над лошадью. Секунда – и я в седле рядом с дедом Фёдором.
– Спасибо, Платон! – благодарит он. – Пошла, родимая!
Лошадь рысью скачет в сторону Черводыровки. Сидеть рядом с дедом неудобно, места в седле для двоих не много. Но он сдвигается, и сидеть становится удобнее.
– Нормально?
– Ага! – только и выговариваю я.
Скоро мы подъехали к дому деда Фёдора.
– Нужно мальчишку ужином накормить, – говорит дед жене, проведя меня в дом. – Обязательно мёду свежего налейте. Полную чашку!
– А гость у нас какой! Из самой столицы! – улыбается та. – Обязательно покормим. Пусть моется и проходит к столу. Чего хочешь: мёду или супа?
– Можно мёда, – тихо говорю я, садясь за стол.
Передо мной стоит глиняная миска, наполненная золотистым мёдом. У деда Фёдора рядом с рекой сад, а там ульи. Он каждый год, как только узнает, что я в деревне, как бы невзначай встречает меня и приглашает к себе. Я иду без разрешения. Если бабушка узнает, то не отпустит.
Дед Фёдор отрезает от большого ржаного каравая кусок хлеба. Это для меня.
– Макай хлеб в мёд и ешь. Сколько сможешь, столько и ешь. Чай пей.
Я опускаю хлеб в мёд. Хлеб толст, и я тяну его к себе. Мёд стекает в миску. Стараюсь не капнуть на стол, быстро подношу лакомство к губам и кусаю. Мне кажется, что хлеб и мёд тёплые.
– Как в городе живёте? Отец как? Мать?
– Нормально, – говорю я, не переставая жевать.
– Дай ребёнку поесть, подавится ещё. Потом расспросишь, – встревает в наш разговор хозяйка, пока я глотаю чай из большой кружки. – Иди лучше яблок ему набери. Пусть Платону отнесёт. У них ни мёда, ни яблок.
– Сам разберусь, не лезь. Ты на всё лето в деревню?
– На всё!
Дед улыбается.
– Больше хулиганством не занимаешься?
Мне становится неудобно. Сейчас вспомнит, как я перебил из рогатки весь выводок домашних утят. Охотился. Ух и порол же меня тогда дед Фёдор! Путой лошадиной. Я вспоминаю и ёжусь всем телом. Было очень больно.
– Нет!
– Правильно. Взрослеть пора. Ты ведь нашего рода. У нас все мужики хозяйственные были. Крепко на земле стояли. Пока «эти» не пришли. Прости их, Господи!
Дед вздыхает и подливает мне чаю. Хочется спросить, кто это «эти». Но я не решаюсь. Дед немногословен. Это сейчас он со мной разговорился.
Мужик он среднего роста, коренастый. Прошёл всю Отечественную войну. Видел на своём веку ой как много, но никогда ни о чём не рассказывает. Только когда лишнего выпьет, бывает, плачет.
Мёд и хлеб больше в меня не лезут. Хочется съесть всё, но не получается. Я откладываю недоеденный кусок хлеба в сторону.
– Наелся, что ли?
– Всё! – вздыхаю я. – Не могу больше. Спасибо! Домой пора, к бабушке.
– Ну пойдём, провожу, раз так.
Мы выходим на улицу. Темно.
– Дойдёшь до Серединки, не испугаешься? – Он даёт мне в руки сумку с яблоками и банку мёда.
– Добегу! До свидания!
– Заходи, внучок, мёда поесть! – Дед Фёдор жмёт мне на прощание руку.
– Обязательно зайду!
– Марфе, бабушке твоей, поклон передай. Пусть на нас не обижается. – И он гладит меня по голове.
Я тороплюсь домой, до которого с полтора километра. Тащу тяжёлую сумку. Чувствую, что дед смотрит мне в спину. Оборачиваюсь – так и есть. Стоит и машет мне рукой.
Глаза привыкли к темноте, и я ориентируюсь без проблем. Иду огородами и выхожу к дому деда Платона. Из окон свет. Меня ждут.
– Как в гостях? – спрашивает бабушка Марфа.
– Мёдом накормили и ещё с собой дали. Вот! – показываю сумку и банку.
– Задабривают.
– Баб, да всё нормально. Я там всего с час-то и был. Не захочешь, больше не пойду. А дед Фёдор тебе поклон велел передать.
– Ладно, чего теперь. Сходил и сходил. Родные, чай, не чужие.
Она успокаивается, что я вернулся, и сажает меня рядом. Я задаю вопросы:
– Баб, а что имел в виду дед Фёдор, когда мне рассказывал, как все хорошо жили, пока «эти» не пришли?
– Это он, наверное, про коммунистов.
– Так они и сейчас у власти.
– То-то и оно, что у власти.
– А в нашей деревне война Гражданская была?
– Всё было.
– А банды?
– И банды.
– Расскажи!
– Зачем это тебе?
– Расскажи! Интересно ведь. Про красных, белых, про бандитов.
Дед Платон и баба Люба сидят рядом с нами и улыбаются, не встревая в разговор.
– Что теперь рассказывать. Придут, бывало, в деревню белые войска. Лошадь у нас в семье заберут для нужд своей армии, взамен обязательно оставят другую. Седлом спина у неё побита. Или копыто засеклось, хромает, значит. Мы лошадь подлечим и на ней работаем. А Красная армия придёт, лошадь заберёт, а нам взамен бумагу. Пашем землю на себе или на дойной корове. Вот так! – Она грустно улыбается.
– Не может быть, – не соглашаюсь я. – Красная армия за народ была. Нам в школе говорили.
– За народ. А как не за народ. Первые Советы в деревне люди возглавили, которых мы звали «где блины, там и мы».
– Как это?
– Самые лодыри деревенские. Никогда не работали. Выйдут по утру из дома и нюхают воздух. У кого из трубы блинами пахнет, к тому и в гости. А выгнать их не можем, совесть не позволяет. Накормишь, и ещё с собой возьмут. А как власть поменялась, так они к людям сразу по-другому. Один такой председатель заставлял мужиков телегу по полю тянуть, а сам с неё сеял.
– Правда?
– Спроси Платона.
Я посмотрел на деда. Он кивнул.
– А банда?
– Главарь у них, правда, был не из нашей Липовки. Шохиным звался. Продал его лучший друг.
– Как?
– Может, в другой раз расскажу?
– Спать совсем не хочется.
– Я точно не помню, когда банда у нас в округе образовалась. Только голодно тогда в деревне было. Я сама, внучок, три раза с голода пухла. Первый раз в революцию, второй раз в коллективизацию, третий после Отечественной войны. В городах люди кое-как жили, а нам совсем плохо было. Курица есть – несётся, не несётся, а яйца государству сдавай. Налог! А ещё молоко, масло, мясо, хлеб и всё остальное, что ты имеешь. Сами с детьми траву-лебеду ели, а план по заготовкам выполняли. Попробуй не выполни! Это после войны банд никто не организовывал. А вот в коллективизацию Шохин создал. Да она и не банда была вовсе, так, мужики деревенские, те, которые советскую власть признавать не хотели. Тут и бунтовали. Да разве против солдат им устоять было? Банду разбили, а Шохина не поймали. Удрал он от солдат и спрятался. Друг его лучший в тюрьме и заявил: «Отпустите меня, я вам его голову принесу». Поверили ему и отпустили. Он в деревне и объявился. Нашёл атамана. Тот другу рад. На радостях решили овцу зарезать. Шохин овцу взял и ноги держит, а другу дал саблю, чтобы он лыка с ивы надрал ноги овце перевязать. Тот шашкой – раз! – и голову Шохину снёс. Обернул тряпицей и в сельсовет принёс. Больше его в деревне никто и никогда не видел.
– А это правда?
– Кто его, внучок, знает, где правда, а где ложь. Но народ рассказывал, я слышала и тебе пересказала. Много разного на деревне говорят, сейчас всего и не вспомнить. Меня и твоего отца в войну чуть не расстреляли, а ему ведь всего ничего было. И не только нас, а всю нашу семью. Когда немцы к Волге вышли под Сталинградом, они должны были фронт прорвать и дальше в нашу сторону наступать. Так какой-то умный начальник приказ отдал – всех неблагонадёжных ликвидировать. А мы же из раскулаченных, значит, потенциальные предатели. Нас в телегу и в овраг повезли. Спасло то, что немца вовремя от Волги погнали, а мужики наши в это время за Родину кровь проливали. Так-то, внучок. Только ты никому не рассказывай, это я тебе по секрету.
– Не буду, баб. Зачем мне это? Я об этом от отца уже слышал. Думал, что неправда.
– Зачем ему врать. Он маленький был, а помнит. Такое долго не забывается. Он и голод послевоенный помнит, и как первый раз радио увидел. Всё тогда заглядывал, где же там человек спрятался. – Бабушка концом платка смахнула слезу.
Ночью я спал очень плохо. Снилось мне что-то очень страшное. Я закричал и проснулся.
– Ты чего, – баба Марфа лежала рядом, – испугался?
– Наверное. Больше не усну.
– Тогда вставай, утро уже. Я с Любой на свёклу сахарную пойду. На прополку. Они сахара больше получат, и нам с тобой хорошо. Мы на варенье возьмём, и Платону на самогон останется.
– Можно с тобой?
– Нет уж. Свёкла для тебя тяжела. Иди на речку, отдыхай…
И снова я бегу на Сюверню ловить рыбу и раков. И так проходит лето. Лучшего в детстве и не придумать…
Прошли годы. Лет двадцать я в Липовке не был. Но туда постоянно тянуло, и вот мы с отцом поехали. Семьсот километров дороги от дома до деревни пролетели незаметно. С нами мой сын и племянник. Они в Липовке ещё не были, поэтому я всю дорогу рассказываю им про Сюверню.
Приехали. А деревню не узнать. Десяток убогих домишек и всё. Вокруг один бурьян. Нет ни клуба, ни школы, ни магазина, ни конюшни… Правда, церковь полуразрушенная всё-таки осталась. И, слава богу, деревенское кладбище на месте. Никто не догадался сломать могилы моих предков. И нет речки Сюверни. Вместо неё течёт мутный ручей, в котором доживает свою жизнь мелкая рыбёшка. Раки десять лет назад все передохли. Мы с отцом ходили два дня по деревне и смотрели на то, что осталось. Состояние у меня словно чем-то тяжёлым по голове ударили. Говорю отцу:
– Батя, давай уедем. Не могу всего этого видеть!
Мы принимаем решение и покидаем нашу малую родину.
Через месяц по телевизору смотрю передачу «О возрождении российской деревни». В Белинском районе Пензенской области собрался возделывать землю фермер из Англии. Есть желающие из Франции. Я смотрю на всё это, и мне остаётся только горько улыбнуться.
Своих земледельцев уничтожили, теперь пусть заграничные попробуют. Вот только получится ли у них работать на чужой земле? Её любить нужно, как любили её мои далёкие родичи. Скажу честно, сомневаюсь я!
Гончатники
Первой на зайца наткнулась выжловка. Сразу помкнула – подняла. Не голос у собаки – песня. Через минуту к ней подвалил выжлец. Его грубый басовитый лай соединился с тонким повизгивающим голосом выжловки. Теперь гнали зайца вдвоём.
На первом кругу охотник зайца перевидел, но стрелять не стал. Пусть собачки немного погоняют косого. Очень хотелось послушать песню – гон. Пробежавшие мимо своего хозяина гончие посмотрели на него с укором…
Десятилетний Валерка закрыл альманах «Охотничьи просторы» и задумался, уставившись в окно. На улице шёл снег. «Хорошо, что снег», – решил Валерка. Завтра по свежей пороше отец и его друзья быстро распутают заячьи следы. Помогут собакам Будиле и Альфе, которые отдадут голоса при виде зайца. Если повезёт, заяц выбежит на отца, и тот не промажет. После выстрела Валерка возьмёт за лапы уткнувшегося мордочкой в пушистый снег зайца и постарается поднять его как можно выше, чтобы разгорячённые гоном собаки не отняли. Он сам справится с собаками, только попросит отца побыстрее отрезать ножом у зайца лапки и кинуть их гончакам. Заслужили! После охоты Валерка с гордостью понесёт закреплённого на ремне-погоне зайца.
Он даже ощутил тяжесть трофея и почувствовал усталость, ведь до деревни, где их охотничья команда всегда оставляла машину, далеко. От нахлынувших чувств Валерка зажмурился.
На улице совсем стемнело.
– Спать тебе не пора? Отца не жди, он сегодня поздно с работы придёт. У него рейс тяжёлый. Говорил, что вы завтра на зайцев собирались. Или ты забыл? – Голос матери вернул Валерку из охотничьей мечты.
– Не забыл, – буркнул он в ответ и посмотрел на часы, висевшие на стене.
Мама права, пора спать. К охоте у них всё готово, но отец всё равно проснётся раньше и разбудит Валерку, а потом они, сидя на кухне, будут пить чай с бутербродами. Отец станет рассказывать про двух друзей – охотников, которые, собираясь зимой на охоту, чтобы не замёрзнуть в лесу, плотно позавтракали. Только один ел холодное свиное сало, а другой пил горячий сладкий чай. На морозе выяснилось, что тот, кто ел сало, разогрелся, а кто пил чай, пусть и горячий, сильно замёрз.
Валерка ещё раз посмотрел на часы, вздохнул и пошёл спать.
Утром, как он думал, так всё и получилось. Он сидел рядом с отцом за столом на кухне, завтракал, слушал рассказ отца и верил каждому его слову. Одновременно старался самые толстые кусочки нарезанного сала отправлять себе в рот, на всякий случай, запивая горячим сладким чаем. Не помешает.
Позавтракав, отец подошёл к окну и посмотрел на улицу.
– Заканчивай, сынок. Кое-кто уже у подъезда на лавочке поджидает. Вот неугомонные мужики, – усмехнулся он и, проходя мимо сына, потрепал его по голове.
Валерка оставил на столе стакан с недопитым чаем и побежал собираться. Через пятнадцать минут они вышли из подъезда.
– Привет честной компании! – поздоровался отец с друзьями.
– И вас с праздником! – в один голос ответили мужики.
Валерка поздоровался со всеми по очереди за руку. Альфа и Будило – русские гончие – были привязаны тут же, рядом, у подъезда. Собаки были характерного для этой породы чепрачного окраса, с небольшими допустимыми белыми отметинами на груди. Они сидели на снегу и на удивление спокойно наблюдали за своими хозяевами.
– Плохо, тропа сегодня белая, – сказал хозяин выжлеца Василий.
– Ничего. Альфа в момент белого взбудит. Глядишь, и твой подвалит. Он у тебя дюже валкий, – постарался успокоить Василия хозяин выжловки Афанасий.
– Ты, Афоня, прав. Собачки у нас парато белых преследуют. Сразу на лазу зайца перехватим. Народу сегодня много. Лишь бы красный зверь не попался, а то угонят, – произнёс Валеркин отец.
– Не должны вроде. Они не красногоны. Ладно, хватит говорить, пошли к машине! – Афанасий первым надел на плечи рюкзак, отвязал Альфу, взял в руку поводок и двинулся к гаражам.
Валерка поплёлся за всеми, немного расстроившись, что так быстро закончился разговор между друзьями-гончатниками. Каждый раз, когда мужики обсуждали предстоящие охоты или прошедшие, он радовался, что знает такие загадочные для многих людей слова, как взбудный след, башур, глубокий полаз и тому подобное, и гордился, что ему, юному охотнику (а он себя таковым уже считал), эти слова понятны, как таблица умножения.
Машина завелась сразу. Пока отец закрывал гараж, народ кое-как забрался в «Победу». Валерке на этот раз места на сиденье не хватило, и взрослые усадили его к себе на колени. Рядом с ним на заднем сиденье, на коленях у одного из охотников, примостилась Альфа. Будило – на переднем, у хозяина.
– Как говорится, в тесноте, да не в обиде, – улыбнулся, садясь за руль, отец.
– С Богом, поехали! – проголосили в ответ охотники.
Машина дёрнулась и, слегка буксуя по мокрому свежевыпавшему за ночь снегу, выехала на дорогу. Начинало светать…
– Сколько до деревни, а то вон уже светает? – спросил Алексей, сын Афанасия. Он не так давно вступил в охотничье общество и всего несколько дней назад купил ружьё.
– Не волнуйся, километров двадцать пять будет. Скоро приедем. Выстрелишь сегодня из своей одностволки. Не спеши, Лёха, научишься ещё из ружья стрелять. Глядишь, станешь в скором времени, как мы, таким же профессионалом. – Афанасий посмотрел на сына. Алексей в ответ промолчал.
По мосту через реку шёл мужичок с собакой – то ли болонкой, то ли пуделем, Валерка не разобрал. Он успел поймать лишь удивленный взгляд мужика, который посмотрел на проезжающую мимо него битком набитую людьми и собаками машину.
Тук! Что-то ударилось о «Победу».
– Кажется, я у мужика его кабысдоха задавил! – Отец на секунду притормозил, посмотрел в зеркало заднего вида.
Остальные обернулись, как смогли. Валерка увидел, как хозяин только что задавленной собаки, стоя над рекой на мосту, держал её за хвост. Через секунду он разжал пальцы, и она полетела в реку.
– Не волнуйся, – стали успокаивать мужики Валеркиного отца. – Если бы собака была охотничья, тогда жалко. А такого добра в каждом подъезде с сотню живёт.
– Ваша правда, – ответил тот, и вскоре об этом происшествии забыли…
Вдруг все увидели лису, сидящую на обочине дороги. Машина остановилась. До зверя было буквально метров десять. Крупный лисовин, не двигаясь, глядел на машину.
– Что же вы? Стреляйте! Пап, дядь Вась, уйдёт! – Слова Валерки вывели мужиков из оцепенения.
– Из чего, пацан, стрелять? Ружья в чехлах.
– Моё собрано, в багажнике лежит. Давайте я выйду. Вот патрон уже в руке. – Алексей показал патрон. – Багажник открою, заряжу и выстрелю. Уйти лиса не успеет, рядом ведь.
– Ты, молодой, вперёд батьки в пекло не лезь, промажешь! Я сам! – Сидевший на переднем сиденье Василий заворочался, пытаясь достать из чехла двустволку. Он толкнул Будилу.
Выжлец упёрся головой в лобовое стекло. Спокойно сидевшая лисица вдруг встала на ноги и уставилась на Будилу, который, видя зверя, закрутился на месте и начал лаять. К нему присоединилась Альфа.
– Заткни, Вась, ему пасть, спугнёт лису, – задёргались мужики.
Василий не ответил. Его руки дрожали, он никак не мог соединить стволы ружья с ружейной колодкой.
Лисовин тем временем медленно перешёл дорогу перед машиной. Валерке даже показалось, что он помахал рыжим пушистым хвостом. Будило от злости завыл. Завыла и Альфа.
– Уйдёт! Вась, скорее! – Афанасий слегка толкнул Василия в плечо.
Стволы и ружейная колодка стукнулись друг о друга, издав при этом металлический звук. Василий негромко выругался сквозь зубы. Лиса была от «Победы» уже метрах в двадцати. Наконец двустволку удалось собрать.
– Будилу держите, а то выскочит! – Он резко открыл дверь и вылез из машины.
Кто-то из мужиков схватил кобеля за ошейник. Будило, видя, что хозяин ушёл с ружьём, а ему не удаётся, «взревел». Он обернулся и попытался укусить своего обидчика за руку. Сидевший рядом Афанасий ударил выжлеца кулаком, попав по широкой голове. Сообразив, что с ним шутить не собираются, нёс немного успокоился.
Василий прицелился в лисовина, расстояние до которого было уже метров за пятьдесят. Лис двигался по заснеженному полю в сторону леса. Выстрел! Собаки взвыли. Народ, открыв двери, вывалился на дорогу. Собак еле сдерживали на поводках. Лиса после выстрела села, повернувшись к охотникам. Замерла.
– Попал! Попал, Вася! Молодец! – кричали все хором.
– Давай вторым стреляй! Добей! – Василий медленно поднял ружьё. Долго целился в неподвижно сидевшего зверя. Выстрел!
Лисовин подпрыгнул на месте, устремился к лесу и скрылся из вида. Василий повернулся к товарищам.
– Помирать лиса побежала, – усмехнулся Валеркин отец.
– Ты чем стрелял? «Горохом»?
– Картечью! Должен был зацепить. Может, собак пустим, догонят? – попытался оправдаться Василий.
– Брось, твоей вину тут нет. Далеко было. А собак пустим – только уйдут. Поехали лучше за зайцами, и так уйму времени потеряли. Зайцев хоть съесть можно. – Высказанный аргумент всех успокоил, и мужики, перекурив на лёгком морозе, вновь полезли в салон «Победы».
Оставшееся до деревни расстояние ехали молча. Каждый думал о своём. У Валерки всё время перед глазами был лисовин, сидевший то у дороги, то на поле. Забуксовав, машина остановилась на краю деревни. Отец переключил скорость. Машина дёрнулась сначала назад, потом вперёд. Снова назад. Вперёд.
– Всё, приехали, толкать надо. Выходи, народ! – Отец выключил скорость.
Чертыхаясь, все вылезли. Валерке доверили держать собак.
– Включай первую скорость и внатяжку отпускай сцепление, – советовали мужики.
– Не учите отца! Вы упирайтесь сильнее, она и пойдёт.
Мужики толкнули «Победу», которая медленно, потом всё быстрее и быстрее, разгребая перед собой бампером снег, поехала по нечищеной улице.
– Вот это техника! – говорили мужики, идущие за машиной.
Валерка шёл последним. Собаки сильно тянули, путаясь в поводках. Наконец добрались до нужного дома, где остановилась «Победа». Валеркин отец с собранным ружьём за плечами разговаривал с хозяйкой, вышедшей встречать охотников.
– Ты нам, пожалуйста, картошечки к вечеру начисть. Как придём с охоты, варить поставим. Поедим, по стопочке примем – и домой.
– Не волнуйтесь, сделаю, как всегда. Я вас ещё ни разу не подводила. Вы только давайте зайца несите! Сколько раз в этом году были, а всё без трофеев, – сказала хозяйка.
– Ну уж и без трофеев… – засмущались мужики.
– Собаки-то у вас какие! Жрут небось, как хорошие поросята. Особенно вон тот, здоровый, прямо боров, – показала она на Будилу.
– Что бабу слушать? Ум у неё короток, волос длинен. Давай, Валер, поводок, я лучше пойду, чем тут с вами. – Василий взял поводок. – Пошли, Будилушка, – позвал он с собой выжлеца. Охотники двинулись следом.
– Зайцы на поле сразу за деревней, у стогов с сеном, – крикнула вдогонку хозяйка.
– Дура баба, – бурчал обиженный Василий, намеренно уходя от поля к лесу.
Снега было много. У кромки леса отпустили собак, и те сразу скрылись за деревьями.
– Мужики, а сегодня пороша, кажется, мёртвая, – сказал Валеркин отец.
Сырой снег ровным слоем, сантиметров примерно в десять, закрыл все вокруг. Обычно после такого снегопада зверь с лёжки не встаёт, поля и леса кажутся вымершими.
– Я об этом подумал, когда машина забуксовала ещё в первый раз, у гаража. А в деревне всё уже ясно стало.
– Поднимем косого? – Василий остановился и лихо закричал: – Ах, буди, буди, буди!..
На секунду замолчал, прислушиваясь.
– А ну давай! Давай! Давай!..
Валерке тоже хотелось крикнуть. Но он молчал, понимая, что порскать должен только один охотник, иначе, если кричать станут все, это собьёт собак. Он шёл след в след за отцом и старался вспомнить, когда тот приносил с охоты зайца и был ли такой случай, чтобы мужики добыли зайца в его, Валеркином, присутствии. Но вспомнить не мог.
– А ну давай! Давай! Давай!.. – кричал идущий первым Василий.
Собаки лазили по лесу, время от времени появляясь возле охотников. Подойдут, посмотрят на мужиков и пропадают. Голосов они так и не подали. Василий давно перестал кричать. Подбадривать собак не имело смысла. Пороша действительно была мёртвой. Скоро собаки устали лазить по глубокому снегу и поплелись за людьми, замыкая компанию охотников-гончатников. Через несколько часов, так и не обнаружив ни одного зайца, повернули в сторону деревни.
– Надо же, ни следочка! Опять придётся пустую картошку жевать, – высказался Афанасий.
– Почему пустую? У нас сало есть. А у меня капусточка квашеная. И огурчики солёные найдутся. К огурчикам у нас водочка имеется, – заговорили охотники разом.
Валерке тут же захотелось есть. Рот наполнился слюной, захотелось пить. Жаль, конечно, что зайца не удалось добыть. Ничего не поделаешь, охота есть охота.
Вышли из леса на край поля, а за полем – деревня. Осталось пройти между стоявшими ещё с осени стожками сена. Дальше начинались заборы, отделявшие огороды. Валерка обратил внимание на слегка разрыхлённый снег у одного из стогов.
– Пап, там что-то есть! – крикнул он.
– Посмотри! – скомандовал отец.
Валерка, проваливаясь почти по колено в снег, пошёл к стогу. С одной стороны стога снег был плотно утоптан и усыпан кое-где заячьими «орешками». Отсюда следы расходились во все стороны. Это был свежий жировой след.
– Заяц тут нажировал. – Валерка помахал стоявшим посреди поля охотникам.
– Где нажировал?
– У стога. Я не вру! – обиделся Валерка, что ему сразу не поверили.
– Подожди. Не топчи там, мы идём. – Мужики направились к нему.
– Действительно, следы свежие. – Василий встал на колени, наклонившись над одним из следов.
– Ты чего?
– Смотрю, не русак ли? Беляка сейчас тропить – дело невыгодное. Погуляв и покормившись на поле, он сейчас где-нибудь в лесу, в кустарниках, отлёживается. Тут следы лап небольшие, продолговатые. Вот здесь заяц сидел. А тут грыз траву – натрусил сора на снег. – Василий встал, осмотрелся, прикидывая, где мог затаиться заяц.
– Не всё ли равно, беляк это или русак? Заяц есть заяц, если не считать, что в русаке мяса больше. Собак звать нужно. Альфа! Тут! Тут! – стал звать выжловку Афанасий. – Ко мне! Ко мне! Тут! Тут! – повторил он ещё раз.
Собак не было.
– Вот чёрт! Когда нужно, никогда их рядом не бывает, – выругался он.
Тем временем Василий успел сделать небольшой круг вокруг заячьей жировки и найти выходной след. Пошёл чуть в стороне от него. Заяц на этот раз много не ходил. Сделал одну петлю, затем скидку и залёг в кучке сена, чуть видневшегося из-под снега. На неё Василий и наступил. Заяц вымахнул прямо у него из-под ног. От неожиданности Василий потерял равновесие, но, падая, всё-таки успел снять с предохранителя двустволку и выстрелить в несущегося зайца. «Бух! Бух!» – прогремел дуплет. Василий увидел только снежную пыль, поднятую дробью.