Самый важный экзамен. Как гаокао определяет облик Китая

1

Одержимость

Разве только князья, военачальники, генералы и министры рождаются способными на подвиги?!

王侯将相，宁有种乎!

Прохладным майским утром 1972 года Малыш Ли сделал свой первый вдох в заводской больнице. Всего за три месяца до этого президент США Ричард Никсон прилетал в Китай на встречу с Мао Цзэдуном, что ознаменовало начало новой эры для страны и ее народа. До этого более двух десятилетий Китай находился в фактической изоляции от Запада. Малыш Ли родился в очень удачное время. Вдали от границ родной провинции Цзилинь [8]ему предстояло стать свидетелем экономической трансформации и получить огромные преимущества от перемен в истории страны. Но пока этот государственный завод был его домом. Снег в Цзилине еще таял, превращая территорию завода в грязное месиво.

Свои первые годы Малыш Ли провел, ползая по тяжелому оборудованию для производства графитовых электродов. Этот заводской поселок с населением около 100 тыс. жителей, как и многие подобные районы в плановой экономике, напоминал небольшой город, выпускавший продукцию по госзаказу. С момента рождения судьба Малыша Ли была прочно связана с заводом: однажды он должен был бы занять место отца-крановщика. В то время должности при заводе – от школьного учителя до рабочего на линии – были лучшей работой, которую можно было найти, и едва ли не единственным источником стабильности в округе. Малышу Ли повезло, ведь ему была гарантирована комфортная позиция с государственной зарплатой. В его районе были сотни построенных заводом жилых домов, детский сад, начальная, средняя и старшая школы, а также больница и распределительный «магазин». Все, что знал Малыш Ли, и все, что ему, казалось, суждено было знать, – это заводская жизнь. Но когда на человека в месяц выдают лишь один талон на двести граммов свинины и четыре яйца, Малыш Ли также узнавал, что такое голод.

При Мао Цзэдуне в Китае действовала плановая экономика. Другими словами, рынка не было. Во многих смыслах завод Малыша Ли служил микрокосмом всей страны. Все проходило через систему распределения: команды поступали с самого верха системы, а люди в самом низу их исполняли. Те, кто был наверху – центральное правительство, принимали решения о том, что производить, сколько и где; какие товары люди могут потреблять, в каком количестве и когда… список был бесконечен. Рабочие завода делали то, что им говорили. Если им велели произвести тысячу труб, они производили тысячу. Если им давали двести граммов свинины на месяц, они ели эти двести граммов свинины и не более. Альтернатив практически не существовало. Точно так же цены на все в стране, включая оплату труда, определялись центральным плановым органом в Пекине[9]. Заработные платы были низкими, но, что еще важнее, они устанавливались равными для людей с разным уровнем образования. Доход рос в основном в зависимости от стажа или возраста, а не от квалификации. Образование не играло никакой роли[10].

Если тонкости плановой экономики Малыша Ли волновали мало, то вопрос еды стоял остро. Каждый месяц ему со старшим братом поручали идти в магазин отоварить продуктовый талон. Один раз в год – в единственный заводской выходной, не считая государственных праздников, – его семья вместе с остальными рабочими отправлялась в государственный магазин за огромным запасом капусты. Этой капусты должно было хватить на всю зиму, так как других овощей в течение шести месяцев они не видели.

Готовясь к зиме, заводчане солили и заготавливали капусту в огромных чанах высотой в человеческий рост. Оставшуюся свежую капусту аккуратно складывали в погреб и накрывали одеялом, чтобы защитить от суровых цзилиньских холодов. В те редкие дни, когда мама решала приготовить свежую капусту, достать ее всегда поручали Малышу Ли и его брату. Брат всегда спрыгивал в погреб: «Лови!» – кричал он, подбрасывая кочан вверх. Это всегда было любимой домашней обязанностью Малыша Ли. Несмотря на холод, у зимы были свои плюсы.

В 1975 году, семеня рука об руку с братом во время ежемесячного похода в магазин за продовольственным пайком, Малыш Ли и его брат увидели двоих мужчин со связанными руками, в высоких узких колпаках, покрытых по всей полутораметровой длине позорными надписями. Он узнал их. Это были те самые люди, с которыми его родители почти не общались, презрительно называя их «интеллигентами». Теперь эти люди беспомощно стояли на коленях на городской площади, а толпа осыпала их проклятиями, обвиняя во вредительстве. Брат посмотрел на Ли и сказал фразу, которую тот запомнил на всю жизнь: «Председатель Мао говорит, что это плохие люди». Их детство пришлось на период, который позже назовут Культурной революцией. Им было трудно осознать, как происходящее перед ними связано с лидером страны, и все же в тот день на площади в Цзилине на глазах у Малыша Ли творилась история.

Когда Малыш подрос и стал ходить самостоятельно, он начал замечать группы рабочих на перерывах. Окутанные табачным дымом, они склонялись над самодельными столами или листами бумаги на земле, передвигая деревянные диски по потрепанным доскам. В четыре года Малыш Ли выиграл у отца свою первую партию в китайские шахматы (сянци). Вдохновленный победой, он садился, скрестив ноги, рядом с рабочими и вызывал их на игру. Его недетское мастерство восхищало их, а порой и заставляло ругаться. Сянци были единственным средством, способным заглушить его голод. Наблюдение за хорошей партией поглощало его целиком, от первого хода до мата. Правила были четкими, а цель – ясной.

Поскольку завод работал в три смены круглосуточно, всегда находился кто-то, с кем можно было сыграть. Рабочие учились игре не по книгам, а в бесконечных баталиях друг с другом после смены. Малыш Ли играл со всеми, кто соглашался, – даже с теми самыми «интеллигентами», которые якобы окончили институт, – лишь бы не видели родители. Он знал: люди, весь день работавшие физически, хотели после смены поработать головой. С самого первого матча Малыш Ли мечтал стать профессиональным шахматистом, попасть в национальную сборную и выигрывать турнир за турниром в Пекине. Все, что он знал о столице, – это рассказы редких взрослых, побывавших там, да старые книги с зернистыми фотографиями огромной площади Тяньаньмэнь. Город казался другой вселенной. Он воображал, что успешные пекинцы за каждой трапезой пируют димсамами и мясом и наслаждаются поездками в сверкающих автомобилях с водителями. Малыш Ли был уверен, что если бы из граждан Китая можно было выстроить пирамиду, то на ее вершине оказались бы жители Пекина. И хотя он не знал наверняка, какое место займет в этой пирамиде, всё же он понимал, что будет смотреть на пекинцев снизу вверх.

Всего несколько месяцев спустя, в сентябре 1976 года, жизнь, к которой так привык Малыш Ли, резко замерла. Взрослых на заводе душили рыдания. Охваченный тревогой, он недоумевал, почему они плачут? Что случилось? Вскоре заплакали и дети. Внезапно он увидел у себя в руках маленький белый цветок – символ траура. Воспитательница детского сада ходила по комнате, раздавая цветы малышам. Слезы текли по ее лицу, когда она объявила: «Председатель Мао умер. Председатель Мао умер». Председатель Мао умер? Для него это мало что значило. Но для всей страны это было грандиозное событие.

После смерти Мао на заводе поселилось чувство необъяснимой тревоги. Морщины на лицах рабочих, с которыми он играл в шахматы, стали глубже и резче, а их приглушенные разговоры зловещим эхом разносились среди станков. Старое радио на кухне гудело новостями о реформах, о системе образования и о Дэн Сяопине, который, как позже узнает Малыш Ли, станет следующим верховным лидером Китая. А затем, в 1978 году, мама усадила его перед собой и безапелляционно заявила: «Ты идешь в школу». На следующий день он впервые в жизни переступил школьный порог.

В следующие годы вся жизнь Малыша Ли – и до уроков, и после – вращалась вокруг двух вещей: где раздобыть еды и с кем сыграть в сянци. К тому времени, когда он перешел в среднюю школу, стало ясно, что его настоящее обучение будет проходить не в классе. Он часто решал задачи по математике раньше самих учителей. Домашнее задание он выполнял за считанные минуты и усваивал материал учебника с первого прочтения. Но он был не против: так оставалось больше времени на сянци. Это было единственное, о чем он мог думать.

Хотя мало какой урок в учебнике для средней школы мог отвлечь его внимание от игровой доски, один запомнился ему особенно: история Фань Цзиня, 54-летнего крестьянина, посвятившего жизнь попыткам – неудачным – пройти первый тур императорских экзаменов в эпоху династии Мин (1368–1644)[11]. Эта история совершенно сбила Малыша Ли с толку. Он с недоверием перечитывал рассказ о Фань Цзине:

– Сколько вам лет?

– По спискам мне тридцать, а на самом деле пятьдесят четыре года.

– Сколько раз вы экзаменовались?

– Я держу экзамены с двадцати лет, а всего сдавал раз двадцать.

– Почему же вы до сих пор не получили степени сюцая? [12]– удивился Чжоу.

– Потому, что я выражаю свою мысль неясно, вот учителя и не принимали моих работ[13].

Раз двадцать? Такое упорство Малышу Ли было совсем непонятно. Кто станет мечтать о том, чтобы сдавать экзамен снова и снова? А главное – зачем? Хотя на императорских экзаменах не было ограничений ни по возрасту, ни по количеству попыток, Фань Цзинь потратил немыслимое количество времени и денег на механическую зубрежку и декламацию конфуцианской классики. Но, согласно потрепанному учебнику, если бы Фань Цзинь сдал экзамен, он за одну ночь превратился бы из крестьянина в почтенного чиновника.

Один экзамен мог изменить судьбу – но какой ценой? Казалось, на учебу уходили долгие годы жизни. Малыша Ли поражали ставки в такой игре. Это описание социального уклада династии Мин казалось скорее вымыслом, чем правдой: на заводе именно интеллигенты, образованные работники, считались людьми низшего сорта, а вовсе не элитой. И хотя его это не особо беспокоило – должность отца-крановщика обещала комфорт и безопасность, – его судьба была практически неразрывно связана с заводом. Казалось, никакая школа или сянци не смогут этого изменить. Закрывая учебник, он размышлял о том, как бы он сам справился с императорскими экзаменами. Дни пролетали в череде шахматных партий, и история Фань Цзиня с каждым днем все больше стиралась из памяти.

Ближе к концу обучения в средней школе Ли заметил, что шахматные состязания на заводе уже не те, что прежде. Осталось мало соперников, способных его обыграть, а игнорировать голод становилось все труднее. Наконец, в четырнадцать лет наступил день экзамена в профессиональное училище – испытания, которое должно было определить, хватит ли у него навыков, чтобы занять место отца на заводе. Садясь за работу, он невольно вспомнил усердие Фань Цзиня и усмехнулся про себя. Ему повезло родиться в современном Китае, иначе он мог бы всю жизнь сдавать один и тот же экзамен. К счастью, вступительный тест оказался для Ли легким. Хотя успешная сдача не давала полных гарантий, он был уверен, что получит высокий балл. И действительно, когда пришли результаты, его имя оказалось на первой строчке городского рейтинга. Судьба заводского рабочего стала еще на шаг ближе.

Однако у дяди Ли были на него другие планы. Дядя был единственным знакомым ему человеком, который учился в университете. Кроме этого, все, что Ли знал о дяде, – это то, что у него была очень престижная работа в далеком Пекине.

Так совпало, что дядя гостил у них за неделю до еще одного экзамена, который Ли сдавать не собирался: вступительного экзамена в старшую школу. Засыпая, он слышал настойчивый шепот в гостиной сквозь тонкие стены: «Сестра, все меняется. Образование – Дэн считает это важным. Если твой сын пойдет в старшую школу, он сможет поступить в вуз. Он может стать как я. Он может вырваться. Ты должна разрешить ему сдать экзамен». Хотя слова дяди перекликались с новыми лозунгами, которые Ли часто игнорировал на заводских уроках политграмоты, он не понимал, какое это имеет к нему отношение. Образовательные реформы нового лидера мало касались его жизни на заводе.

Однако уже на следующей неделе недовольный Ли сидел на экзамене, который сдал с блестящими результатами. Он стал знаменитостью завода: в его честь вывесили большой красный транспарант с традиционной каллиграфией, чтобы каждый, проходящий через ворота, видел его имя. Хотя после Культурной революции многие рабочие еще не до конца осознавали ценность образования, они уважали высокие баллы, особенно того, кто раз за разом побеждал их в сянци. Тот самый мальчишка, который рос среди взрослых, поступил в старшую школу – в Школу № 1 города Цзилинь. И он был одним из немногих. На его заводе лишь восемь детей из тысячи учились в этой школе. Она была одной из немногих элитных школ провинции и единственной в самом четырехмиллионном городе. Внезапно его будущее на заводе перестало быть предопределенным.

В старшей школе обстановка была иной. В первый же день Малыш Ли попал в облака табачного дыма. Как и заводские рабочие за шахматными досками, его учителя курили одну за другой. Но, в отличие от рабочих, эти преподаватели только что окончили вузы. Молодые, свободомыслящие и идеалистичные, они разительно отличались от малообразованных учителей на заводе. Они жили в городе и знали о вещах, которые маленькому Ли не могли даже присниться. Они говорили о богатстве Пекина, о значимости высшего образования в политике Дэн Сяопина и фантастическом потенциале Китая вернуть былое величие. При этом они были строгими. Каждый день учитель проверял внешний вид класса. Все ученики – и мальчики, и девочки – должны были быть коротко острижены. Однажды одноклассник Ли уснул за соседней партой. Учитель подошел, рывком поднял его за волосы и потащил в соседнюю комнату стричься: пока тот спал на парте, стал виден собранный на затылке пучок, обычно скрытый от глаз учителя при проверке.

С жадностью слушая рассказы учителей, Ли начал мечтать о жизни в Пекине. Во время вечерних поездок на скрипучем автобусе его мечта стать профессиональным шахматистом угасала. Родители больше не разрешали ему играть с рабочими после школы, требуя сосредоточиться на учебе. Они тоже стали понимать, что образование может дать в будущем их сыну многое. Вокруг них образованные сотрудники завода – интеллигенты, которые много лет были в опале, – теперь получали более высокие зарплаты и даже премии, их повышали до руководящих должностей. На заводских воротах стали появляться имена детей, поступивших в университеты Пекина. Образование, похоже, становилось чем-то достойным уважения. И родители Ли захотели этого уважения для своего сына.

Скрываясь от бдительных глаз родителей, Ли ускользал на переменах, чтобы поиграть в шахматы. Но с каждым днем это становилось сложнее – учителя заметили в нем способности и усилили контроль. Стоило Ли достать доску, как они неодобрительно качали головой: «Забудь эти увлечения, мальчик, возьмись за книги. Здесь не время для игр». Однажды его едва не поймали во время побега, и Ли с тяжелым сердцем пришел к неоспоримому выводу, что вероятность попасть в Пекин с помощью шахмат близка к нулю. Он даже не знал наверняка, существует ли национальная сборная, не говоря уже о том, как туда попасть. Но, возможно, окончив школу, он, как и его дядя, будет ездить с личным водителем, есть мясо и занимать важную должность. Возможно, он больше никогда не будет голодать и сможет обеспечить сытую жизнь своей семье. После двух лет учебы в городской старшей школе Ли почувствовал, что вынужден отложить свое увлечение шахматами. Он решил выполнять все требования учителей, ведь они знали путь в Пекин.