Пансион Беттины
- -
- 100%
- +
© К. К. Кузьминский, наследники, 2017
© В. А. Загреба, 2017
© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2017
Cherchez la femme
Суббота, 30 декабря, 2016-го, 20.50
Сегодня сижу дома. Вечер. Дома никого, только мы с котом. Чёрный “Каз” (в смысле: а-нова) развалился на журнальном столике, вернее на газетах “Парижанин”, а я откинулся на итальянском диване: “Развались-Провались” и, отбросив афоризмы Николы (Макиавелли), случайно включил “ящик”. Загорелось документальным, запахло порохом. Убийство? Держись, Агата. И даже не запахло. Уже… Три адвоката спорили до хрипоты о деле Беттины Бо, которую (“Бо”) можно, при желании, перевести как Беттину Прекрасную, если не обращать внимания на грамматические штучки, на мужской род.
А на женский?
А на женский… смазливая самочка, секретарша директора-собственника небольшого заводика “Принцып” (может из за Гаврилы?) по производству окон, нет, не выбросилась из них через фрамуги и форточки, хотя выбор был великолепен, а просто нажала на курок три раза. В спину. Её любовник… так лицом… в придорожную канаву-канву. Ну, ладно, в Сент-Этьене чего не бывает… Через пару часов после пороха и курка из всех окон, готовых и не… рабочие лица, выразили беспокойство. Звонки в полицию: “Вы же – овчарки. Вы и ищите”… Но рабочая совесть… не выдержал пролетариат… снарядил три рабочие смены… сами пойдём поищем, фрамуги подождут… любили его… И не зря. В трёх километрах от принципиально немытых окон нашли-увидели ноги директора Филиппа, обутые в шикарные английские ботинки “Bailly” (700 евро пара), размер сорок шесть. Не ходок, ходок в холодок, отходил, отошёл.
А при чём тут мы, ну “мы” – это я и “Каз”? Но во всяком случае меня эта Беттина чем-то зацепила. Но чем? Не пулями же, решетом-рикошетом?
Беттина, Беттина… Что-то мне говорит… это странное, женское иностранное имя… на два “Т”… (а в данном – пистолет “ТТ”). “Каз”, лёжа на спине, потянулся всеми четырьмя лапами и показал этим, что ему пофигу все эти проклятые вопросы, сорокалетние страдания и мутные воспоминания.
Беттина, Бетина… ничего не помню, старый идиот! Ах, да! Вена! Сорок лет тому… Я жил там три недели напротив отеля “Беттина”, где тоже жили или пытались жить, выброшенные из одной шестой еврейские люди, в общем… все по вызову, кто-то по зову, ну, в общем, все те, у кого на подошвах…
Из всех эксцентрических фигур, вываливающихся из парадняка, но не из окон, “Отеля Беттины” этот силуэт был самым эксцентричным. И даже не один – два. Бородатый, оборзевший, весёлый человек со своей белой борзой. Костю Кузьминского (а не его собаку) я знал ещё по Ленинграду, и в некотором роде это было “шапочно-пунктирное” знакомство, хотя…
1966 год. Петропавловка… где-то ближе к вечеру, в 17.47, когда гуляют парами милиционеры.
Солнце начинало зевать и ещё только подтягивалось к сумеркам… С кем я был и как я туда попал, совсем не помню. Помню только то, что на стене какого-то мрачного каземата два молодых человека (с)крестили свои не шпаги – рапиры, не удивительно, что оба были без защитных масок. Мой спутник заметил:
– А бородатый, поэт.
В памяти осталось, только профиль заросшей бороды Кости Кузьминского и его отчаянная защита “крэгом”…
1967 год. Суббота. 7-я Красноармейская. Около семи вечера. У меня – в пятнадцатиметровой и квадратной комнате. Кто-то кого-то привёл на это “трёхсемёрочное” несрочное чаепитие, то ли Кузьминский – Лёнечку (Аронзона), то ли наоборот – Аронзон – Костю, но оба появились – без борзых, в бородах, это уж точно. Чёрные волосы на лице Кости в этот раз лезли так, что белому (человеку?) там просто делать было нечего.
О чём говорили, что ели, что пили сказать уже сейчас трудно. Наверное “докторскую” (колбаса) по 2р.70 и эти три цифры – “777” – портвейна – из Рейна, разлива – из Разлива, из ближайшего гастронома, на 5-й Красноармейской. Запомнилась только симпатичная пикировка обоих, в бежевых обоях с белыми оборками в обморок. Леня выдал четыре строчки, а может больше, но в памяти засело только это:
Хорошо гулять по небуБосиком, для моциона…Хорошо гулять по небу,вслух читая Аронзона.А большой любитель борзых и борзых маркиз в отелях-постелях полоснул вечной прозой, вернее “николкиным” афоризмом – афродизиаком. Макиавелли, хоть и пытали, но этот шедевр тогда так и не выпытали:
“Мощность государства измеряется не в лошадиных силах, а в Троянских конях”.
Такое “никол-кино” позабыть невозможно, даже в эмиграции, даже сорок лет спустя… даже после прочтения “Отеля Беттины”.
Он всегда выворачивал фразе руки:
“Самое иероглумическое слово… По простоте (простатит – В.З.) написание строгости первых двух букв и изысканности последней буквы, клюквы, тыквы, саквы, антиквы и миквы, слово – ер-с, хер-с, поросёнок с хреном-с (оффициант отрезать) с хренком-с, хамса, комсомолия (комсомольское собрание, хамса) на рупь сто голов, плешь лысоватая, херомантия, ни дня без покрышки, мухе крылышки оборвать, по лиловой пустить ползать, впечатляет, щекотно, за щекой подержала, взяла в белы рученьки – белоручка, мошенница (та, что к мошне тянется? – В.З.), швейной (шейной, выйной, ейной – В.З.) иглой, белошвейка (белошейка – В.З.), пошла ковырять, карим глазом посматривать, носиком пошмыргивает, фармазонка, фальшивомонетчица (чтобы не сказать – “и” – В.З.)”.
Уверяю вас, дамы и господа, проза “трёх К” здесь отменна.
1995-й. Март. 8 вечера. По квадратам Нью-Йорка ветер дует-лупит, как Наполеон в Тулоне из всех орудий, строго по “стрит-квадратам”. Минус – 17 (ты ж, понимаешь, март?) – это по Цельсию, а по Фарену и Гейту… лучше не переводить. Собачий холод, теперь я понимаю, почему он забрался сюда. Мы договорились о встрече по телефону. Совершенно непонятно, как я добрался до его “берлоги”, вернее – до “конуры”.
Большая полуголая комната. На полу огромный голый матрас, с красной этикеткой дога на ней. Костя как всегда – в бороде, в халате, в раздумьях и в рукописях. Он полусидит на матрасе, опершись широкой “русиш спиною” о голую американскую стену. Голыми пришли, голыми и уйдём? По нему, по телу Кузьминскому, туда-сюда ходят две борзые. Две чашки собачей жратвы – забились по углам. Четыре тома (его с Г. Ковалёвым) “Голубой лагуны” – их монумента всемерному (и “и”) андеграунду подпольной литературы застыли угрожающей переворотом колонкой в левом углу, напоминая самим себе и гостям, кто здесь хозяин. Верхний – “4А” – я хорошо знаю, ибо посвящён он, “летучим мышам и собакам”. Да, там ещё есть прекрасная подборка стихов Лёни (Аронзона), целых пятьдесят пять страниц. На шатком столе, у стены, проигрыватель “Бродвей”… и почему-то тут же “Реквием” Моцарта, рыдающий “лакримозой”. Эта наша американская встреча не была такой стремительной, как две предыдущие… но она началась тоже с шутливым обменом мнений. Начали с И. Холина:
У метро, у “Сокола”Дочку мать укоккола…Я поддержал:
– Чукокола – глагол!
– Близко!
– “Укоккала” – сильней!
Потом за Васю (Аксёнова) взялись, там у него “В поисках грустного бэби”, Костя скривился:
– Гнусного…
Я хихикнул и согласился, ему знать лучше – это про Америку, а про Васю я бы мог сам рассказать, один “мед-” оканчивали… Потом почему-то перешли к Вольфгангу, ибо тот продолжал крутиться уже “Иерихонской трубой и по всему миру”. Лучше бы не переходил…
А я обиделся за Сальери и уверенно заявил, что он – не травил. И что “Моцарт и Сальери” – гнусно-прекрасная штука, опустившая всю семью-фамилию Сальери – на века. И что сам Сальери прекрасный композитор, он никогда не держал топор за пазухой, только дирижёрскую, а тем более банку с ядом, и хотя во Франции (после Марии Медичи) не принято и неприлично солить соседу, в смысле переворачивать это… (солонку, отсюда русская поговорка – насолить соседу), нужно только её вежливо передать. Да и фамилия – Сальери (соль – не нота, не работа) – работает на ложь тоже… "Три К" мне резко возразили, зато есть чудесный Моцарт и мерзкий Сальери и что, гению, “всему и нашему” позволено всё, тем более А.С. взял эту информацию в австрийской газетёнке и что Пушкину всё простительно, да и доказательств невиновности, то есть презумпции, то есть трагедии, не предъявлено.
Разбушевавшись, я добавил, что Амадей умер от стафилококка, который он подцепил в шесть лет, когда концерты… и стоял на стуле и поклоны во все стороны, на что Костя резко не согласился, зашуршал страницами, а две борзые из солидарности к хозяину сразу же легли ему на живот. Я понял, что аудиенция окончена и отбыл на холод к “квадратам” и безумным “стрит”. После этого мы уже больше не виделись. А теперь уже и поговорить не с кем, скрестить железо… А у меня ещё две маски есть и две сабли под потолком крутятся… А по Моцарту совсем недавно новое подкинули… откопали…
В общем, как говорят римляне: мы были, нас нет…
Оскорблённые Александром Сергеевичем, русскими борзыми и хозяином “Голубой лагуны” (“The blue lagoon”), не “Голубого огонька – Дуная”, мы с Сальери, наконец-то, через тридцать лет, взяли реванш.
В 1983 году англичанин Франсис Карэ, в Брайтоне, устроил суд-разборку (расправу?), пригласив всех кого можно: врачей, психологов, токсикологов, стоматологов и хирургов, литераторов, журналистов, начальников кладбищ, профессоров и даже специалистов по “сплетням и слухам”, чтобы разрешить один принципиальный вопрос: “Кто же травил Иоганна Хризостома Вольфганга Амадея Моцарта (полное имя)?” Коллоквиум по Хризанстому длился две недели и как результат дебатов всплыли четыре имени. Странно, Сальери среди них не было. Но это так… любительские поделки. Хотя уже столетие австрийцы и немцы пытались размотать этот чёртов ядовитый клубок. Отдельные личности из разных слоёв и ведомств пришли к выводу, что Сальери – подставная фигура. Кто-то уж очень хотел, в восемнадцатом… (веке) ему насолить. Но пока опять ничего конкретного…
В декабре 1970-го, в Марбурге, немолодая женщина, вся в брабантских (кружевах), через анти- и просто кваров продала личное письмо Вольфганга, так по мелочи… за двадцать восемь тысяч немецких марок. В нём 2-го апреля 1789 года Вольфганг и Хризостом просили выдать им сто гульденов, чтобы смотаться в Берлин. Кому же отправил? Королевскому судье и начальнику масонов Францу Ховдамелю. Тот, с удовольствием отвалил эту сумму брату-масону Моцарту. К сожалению, того уже не держали ноги… пропали масон-гульдены.
И вот тут-то и начинается самое интересное. То там, то сям, появляются новые письма и письмена. К семидесятым годам двадцатого видимо поистощились денежные запасы у различных герцегов и герцеговинь, пришлось распродавать фамильные ценности – письма. Так причём тут дремучий судья и масон за сто гульденов? Правы французы – ищите женщину! И нашли. Жена этого судьи-зануды была прекрасной пианисткой, ей было 26 лет, она была влюблена в Моцарта, и он целый год давал ей частные уроки музыки… Ты ж понимаешь… Что же ему давала взамен эта красивая и элегантная венская потаскушка, жена угрюмого юриста, Магдалена Хофдемель, остаётся только догадываться. И Амадей написал для неё концерт для “Stainway”-я с оркестром. Теперь они могли музицировать вовсю, как у Милоша Формана, в фильме. Но не случайно на улице Грюненгерграссе, 10 всё время лились музыка и вино… И так каждый день, с утра до вечера и в течение года. "Королевский" Франц редко бывал в суде, а всё больше дома и, похоже, всё подливал и подливал… не три "777-ки"?
Как позже оказалось (немцы установили в 1962, видимо, по истории болезни), Вольфганг был отравлен “Аквой Тофаной”, вся Европа травилась ею: давай по трети: мышьяк, сурьма, окись свинца и так по малой… долгое время, чайными, два раза в день…)
А что бы вы на его месте делали, а Александр Сергеевич?
Так что же произошло на самом деле 6 декабря 1791 года. Пятого гениальный любовник скончался от отравления. Шестого Магдалена заказала совсем скромную службу в соборе Святого Стефана по своему преподавателю. Ну и пришла домой, а куда же ещё… Судья-сухарь – муж ждал у дверей… с “опасной” бритвой в руке, а ведь он не был парикмахером:
– Ах, сука, бл…! Зарежу!
Ничего себе нравы у королевских судей!
Хлопнула входная дверь, и угрюмый муж прошёлся лезвием по своей красивой пианистке. Та дико закричала, и этот крик разбудил ребёнка. Теперь уже кричали во все горла – втроём. А в дверь квартиры уже ломились австрийские соседи по площадке. Ховдемель – “ховдембель”, хлопнул второй дверью и скрылся в своей комнате. Когда благодушные соседи ворвались в квартиру, недорезанная солистка-пианистка истекала кровью: руки, ноги, лицо всё искромсал ревнивый судья, не любивший классической (музыки). Взломали дверь его кабинета, “королевский ратник” лежал на спине (и на диване) с перерезанным горлом, в правой руке блестело лезвие действительно на сегодня нужной “опасной” бритвы…
Что тут началось… Император был в ярости. По некоторым данным он приказал не упоминать при нём “всуе” имя его масона, судьи, само— и просто убийцы… Там, за кордоном, тоже умели затыкать рты и в первую очередь королевской милостью: Магдалену (или “и”, как хотите) в Брно – на лечение, на воды, ведь “парикмахер” пару раз успел “погулять” бритвой по её хорошенькому личику, судью-самоубийцу, не в коровью шкуру (для само…), а в – дубовый. Моцарту тоже повезло: император позволил после “молниеносных” похорон, “вякнуть” о них в газете, правда, он не разрешил Зюйсмаеру, лучшему ученику Моцарта закончить “Реквием”…
Вообще, ребята, повеселились, ну, а причём тут Сальери?..
Vive la “Тырнет”!
Владимир Загреба
Константин К. Кузьминский
Пансион Беттины
Часть /узелъ/ 1-ая
Печальна повесть эмигранта. Миграция населения напоминает летнюю миграцию оленей (таковую описал Фарли Моуэт), гонимую оводами доводов, доведённых до отчаяния китайским чаем, рисовыми церемониями и мухой цеце – целенаправленную, но неуправляемую, миграцию управдомов и парикмахеров, живущих под хером, рехнувшихся или решившихся, обреченных равно общественному невниманию, разобщению, разочарованию, развращению идеалов – розовый куст иллюзий цветущий пустоцветом на радиаторе мерседеса-бенц. “Бенчик, подай мне розовую кофточку”, – кричала еврейская мама, запершись в туалете на втором этаже отеля цум Тюркен – индюк нерегулярно мигрирует, точно так же, как нерегулярно собирается в стаи. Когда случается, что корм в одной части страны урождается более, нежели в другой, индюки собираются и постепенно движутся по направлению к тому месту, пока одна часть страны не становится заброшенной, в то время, как другая, так сказать, совершенно переполненной индюками… Цум байшпиль бушевала глаукома – кажется, Бродский. (Иосифа Бродского спросили…) Черепичные крыши, облепленные ленточными червями – кажется, Кафка, пинии и глицинии, цирроз печени от поедания хайст вурстов, запиваемих чешским пивом “Старопрамен“, трофейным, полученным по культурному обмену СССР – Австрия, город фюр хунде унд русише эмигрантен, грант унд гратис, чаша святого Грааля во городе Граце, хранимая милым доктором Эгоном Капеллари, к которому у меня рекомендация, национальный вопрос и традиции немецкого языка – “Бенчик”, – кричала мама уже на идиш.
идущий по пути, Господом указанному, казни и мытарства претерпевающий, претворяющий кровь в вино, по Европе, по Европе, до Швеции и дальше, в Канаду – что он ищет от жизни сей, не жня и не сея, серпом и молотом и красным полумесяцем – до отеля цум Тюркен – только ли турки собрались здесь, под тремя флагами (четвёртый потерян), в зелени и черепе, зашив золотую цепочку в резинку трусов – армяне из Бердичева, венгры из Балаклавы, ленинградцы с баночкой баклажанной икры – к мадам Беттине, по дорогам Треблинок и Коми, третий коммунистический интернационал всех наций, национальная гордость, освободительное движение, горстка людей горбоносых, курносых и просто с нормальным носом оставленных – остальное не в счёт, остальное в подвалах женевского банка, в жёлтых досье конференций женевских, конфирмация над нонконформистом – на конфорку его, на конфорку! – рёв ликующих толп трупами вдоль трибун – ибо свершается треба.
Надобно сказать, что у мадам Беттины, где остановился герой данного повествования, тараканов не было. По утрам в окно кричали птицы, то же самое они делали днём, к вечеру же замолкали. Но зато под абажуром вились тихие мотыльки, моя собака ловила их и ела, тем и питалась. В парке Гуго Вольфа водились ежи, опасно было садиться. Философ и журналист, директор отеля Коля, посоветовал купить керогаз – на кухне водились жильцы, жарили коллективную яичницу, люди скучают по коллективу – будь то турки, венцы или евреи. Моя жена изучает иврит, говорят, это нужно. В воскресенье приехал Володя Марамзин.
…был уличён в том, что жарил свиную колбасу в еврейском отеле на арабской сковородке однажды его поймали… на помойку была выброшена енотовая шуба с рукавами до колен
“бардзо добже”, – сказал пан Рогойскiй и посмотрел в окно за окном свисала линялая борода Льва Николаевича Толстого и стоял австрийский полицейский в каске с петушиными перьями он хотел к утконосам. Эллочка Бриккер, в девичестве Вайнштейн, дочь Иосифа Вайнштейна джаз-оркестр, ругалась матерными словами по-фински и на иврит въехав в Краков на чистокровной русской борзой герой возгордился окраска её была муруго-пегая пежил девочку-австралийку в машине марки “Пежо” /ситроен, додж, рено, ЗИС-110, мерседес-бенц/ шведских граждан уговаривали выпить вино цинандали они же стойко держались за самогон
“а может быть я еврей?” – думал он. чело, изборождённое морщинами, выдавало человека умственного процесса. он способствовал прогрессу, объединению наций, быстрой ассимиляции. его звали коля. выйдя на улицу, он обнаружил на стоянке автомашин привязанную таксу. “данке шён”, – сказала девушка. поцелуй был глубок. кроны дерев делились на шиллинги, пенсы и грошики. узенький лоб (лобик, лобок – см. у Шестинского) шерстью поросший, вымя неандертальца, на пальцах – пять брильянтовых колец (одно из них – украденное у Элизабет Тэйлор, с камнем на пять каратов), ловким приемом карате она вывернула ему руку; в стиле икэбана росли кусты на обочине. китайские бодигары стояли стойкими рядами у входа в посольство. “ищут израильских террористов”, – шепнула мне соседка-студентка, проделывая несложную физиотерапию на моей незащищённой спине, иглоукалывание, татуирование портрета Мао-Цзе-дуна, выполненнное светящимися красками (акриловыми, 80 шиллингов тюбик в табачном киоске, по рисункам журнала “Плэйбой”).
У мадам Кортус открыли новый пансион. Подавали польские шпекачки, соус бешамель. борзо бежали из Польши, Италии, Венгрии. на аэродроме кончалось. закатное светило медленно опускалось на запад. там Америка, инки-ацтеки, ацетат уксуса (oцет), ацетиленовые горелки, засунутые в факел Свободы, и Эйфелева башня, указующая перстом в Сибирь был уличён…
…девушка отвернулась от него, друзья бросили, не выплатили зарплату (120 долларов), купил подержанную машину марки “Рено Гардини” и начал читать “Русскую мысль”. Могендовед на груди позеленел, спёкся, лямурные отношения с турками обходятся дорого. Саша Гидони посвятил стих (не ему, а Солженицыну), одним словом, начинался упадок духа. “Говорят, в Швеции дают мыло”, – прошёл слух и он подался в университет Упсала, там ждала Нинель Воронель, тройка вороных и воронёное дуло нагана спутал мессианизм с миссионерством, обратился в министерство здравоохранения с просьбой помочь голодающим чукчам – нансеновский фонд отгрузил три вагона цемента закреплять им желудки, проблема пищевых ресурсов становилась всё острее, делали обрезание под корень в ряде стран, дабы покончить с проблемой перенаселения. конгресс парапсихологов призвал переселяться в потусторонний мир, но было дорого с телепортацией. телерепортажи отдавали гнильцой: сначала показывали голых женщин, потом выбритых обезьян, голос диктора подчёркивал вторичные половые признаки последних. последователи МаоЦзе-дуна собирались кучками в Сорбонне и шопотом требовали выдворения Ефима Григорьевича Эткинда за пределы Шампс Елисее. журналистика надоела ему: приходилось щупать Элизабет Тэйлор и брать интервью у Джейн Фонда, влезши на броневичок. С броневичка сняли, дали 15 суток, когда дыхнул в Рапопорта, добавили столько же. Подал документы в Израиль и стал ждать. На западе творилось непонятное. Сначала продали Хейфеца, потом выпустили Марамзина. Голландия заключала торговые контракты на сумму 30.000 евреев. Выпустили меньше половины и в Ленинграде не стало голландского сыра. Потом Голландия затребовала интернированных малых голландцев из залов Эрмитажа. Оставалась надежда на Швецию. Швеция запросила 10.000 сибирских мужиков в целях повышения рождаемости. Была надежда попасть в их число, но было трудно с пропиской.
“Обмотаюсь крупчаткой вокруг грудей,в чулках, безусловно, сахарный песок…”(Из прозы 20-х гг. Автор не установлен.)Во влагалище стучали алмазы. Заплатив 5 долларов 38 центов за чашечку кофе в аэропорту “Варшава”, архитектор ландшафтно-парковой архитектуры увидела восьмое чудо света – венскую телебашню. Черепичные крыши, черепа венцев, повреждённые бурными событиями 40-х годов и прикрытые мужскими париками салона “Ионель”, крысы у мусорных баков, восседающие в позе премьера, премьеры учебных секс-фильмов – на западе с рождаемостью туго, забыто древнее искусство любви, в одном только индийском храме 128 поз, начиная с позы лотоса и вверх ногами, ранние браки в целях экономии денег, публичные дома с национальными флагами, под красным флагом – крупно – “ТАТЬЯНА” (вероятно, Шаповалова) и цифра – 2.000 – русские женщины дорожают. Герой из зкономии сам ходил на панель, платили неплохо, те же проститутки: имея одного-двух клиентов в неделю, трудно удовлетворить собственные сексуальные запросы, заработанные деньги уходили на мужчин.
“А кто украл моё колечко”, – кричала еврейская мама, в этот раз на иврит, при этом произнося “б”, как “п” и наоборот. Ей предлагали свои, директор отеля срывал кольца со своих исхудавших рук (курятина, выращенная в инкубаторе, лишена питательных свойств бифштекса с кровью). Он плакал. Архитектор сидела в номере, затаившись. На кухне бывшие советские граждане били об еврейские головы друг друга глиняные арабские сковородки. Назревал скандал.
На таможне искали долго. Личный досмотр был затруднён вследствие менструации. В лифчике нашли булавку с фальшивой жемчужиной, конфисковали. Долго разбирали машинку “Ундервуд”, оказалось много лишних деталей. Колокольчик пробовали кислотой, потом под руки вывели таможенника лет 60-ти. Один глаз у него смотрел прямо, другой же, будучи обращён к носу, уходил зрачком за кадр. Подержав его некоторое время у стойки, увели обратно. Развинтили термос. Обратно собрать не смогли, отдали по частям. Пограничники долго изучали фотографии. На заднем плане был общественный сортир военного значения. Отобрали. Домик для лебедей в Приморском парке Победы не понравился: напоминал фабрику в Североморске, важный ориентир для подхода к базе. Безбородые физиономии проходили, бородатые нет. Карла Маркса путали с Солженицыным. Собаке дали слабительное. Убирать пришлось хозяйке – чистокровные борзые не выносят отечественных методов досмотра. Консервы вскрыли, огурцы забыли посолить. Чай высыпали в конверт и долго в нём искали. Запутались в крестах: их было три на двоих, количество же крестов, подлежащих вывозу на одну персону, не было оговорено. В записке упоминалось про починку зажигалки.
Зажигалку осмотрели вторично. Таможенный досмотр закончился пением “Интернационала”. Пели все.
“Чикита! Чикита!” – кричал италиано, узел живота на талии – прорва лохмотьев библейским младенцем кривя улыбку – у, рыло! – на три тыквы бутылочным горлом рапаны, ряпушка в масле, господин Лизоцим меркантильною лапой в кармане – у-тю-тю, монсиньор, тарантелла, испив тараканьей похлебки – по еб*лу его, по еб*лу! – лупоглаз на носу истекающий устрицей сопли, соплеменник Кандида, дидактик, диктатор и ктитор, клитор в рыло ему, Рапануи нувель а нудиста
чашечка кофе – 5.50
чашечка кофе – 14.00
пачка сигарет – 11.00
женщина – 300.00
две чашечки кофе —11.00
________________ 341.50
так начинался рабочий день. работать нужно было ежедневно, потому что проблема питания не разрешалась сама собой. утром приходили корреспонденты газет, их не пускали, они, потоптавшись, уходили. профессура ждала в передней. элизабет тэйлор принесла банку чёрной икры, но её отнял генри. пришлось написать продюсеру, попросить не пускать. коллектив синей птицы постепенно обрастал перьями, дочка володи алексаняна уже чирикала. сжав в зубах черенок ножа, профессор, голый, на четвереньках ходил по квартире: рекомендовали врачи. зарабатывать нужно было не менее 500.00 в день. писал статьи. сначала просто о русской живописи, потом о русской культуре в её новейшем аспекте. отсылал в русскую мысль. зинаида шаховская ничего не платила и рукописей назад не отсылала. бумага стоила дорого: за сто листов и десять листов копирки пришлось уплатить сорок один шиллинг, писал сразу на двух сторонах. с телестудии не пришли, пришлось идти самому, но туда не пустили. снимался фильм о русских эмигрантах. на сцене, декорированной под Большой Дом, две пожилые девушки делали стриптиз. левые художники обрастали бородами, в то время как правые окончательно теряли вторичные половые признаки. мёртвый игорь чиннов, лёжа в гробу, декламировал стихи с закрытыми глазами. все аплодировали. иваск с филипповым на двоих изучали одно творчество есенина. ассистировал профессор сидней монас. все ждали илью. илья ехал на тройке, запряжённой двумя рысаками. на границе могилёва и гомеля его задержали. начался процесс. судья:… /многозначительно молчит/ обвиняемый:… /говорит по-французски с испанским прононсом/ судья:… /продолжает молчать/