Стамбульский ветер

Глава 1. 22.22

На часах снова было 22:22. Уже два года эти повторяющиеся цифры словно преследуют меня. Лариса, моя подруга из отдела маркетинга, говорит, их часто видят накануне того, как появляется возможность изменить судьбу.

Но судьба — это то, на что мы согласились много лет назад, или то, что выбрали сами. Разве можно ее изменить? Да и зачем? Если наконец твой мир стал простым и понятным. Кому-то покажется немного скучным, зато стабильным и уютным. К тому же я не люблю перемены. Может, для кого-то и нужны новые эмоции, но, как человек двадцать лет работающий на одном и том же предприятии, могу компетентно заявить, что нет ничего лучше уверенности в том, что завтра в 7.40 зазвенит будильник и я выпью чашку кофе, приму душ и в 8.40 выйду на работу. Когда я подойду к перекрестку, загорится зеленый, небольшая прогулка зарядит бодростью и я в прекрасном настроении войду в широкие стеклянные двери кондитерского концерна, известного на всю страну своими конфетами еще со времен союза. Потом будет совещание и наш директор Кирилл Павлович станет эмоционально требовать, чтобы в период подготовки к Новому году все службы работали на пределе и удовлетворили спрос на шоколад.

Приближение Нового года всегда было привычно-запланированной катастрофой, когда цеха не справляются с запросами отдела реализации, а бухгалтерия работает без перерыва на обед, чтобы успеть выписать всем страждущим счета-фактуры и накладные. Это как первый снег в городе: все знают, что где-то в конце осени он обязательно выпадет, но по-настоящему никто к такому все равно не готов. У нас коллапс случается каждую осень и каждую осень Кирилл Павлович нервничает, словно в первый раз. Он вообще в последнее время много нервничает, но кто еще знает директора так, как я, чтобы понимать степень его ответственности и чувство долга?

Я иногда задумываюсь, как бы сложилась моя судьба, не встреть я его тогда? За двадцать лет работы мы давно стали почти родными людьми и он не раз шутил, что я с ним взрослею, а он со мной стареет. Сыну не нравилось наше общение и Тимур не раз выплескивал свое недовольство моей дружбой с начальником на подарки, которые тот передавал. Но с тех пор, как я стала замдиректора и моя зарплата позволила нам время от времени выбираться куда-нибудь из дома, а в нашей типовой двушке появилась красивая новая мебель, Тимур эту тему не поднимал. А моей главной проблемой стала нелюбовь Марины Сергеевны, жены начальника, которая выражалась в мелких придирках по работе. Ей казалось, что между нами что-то было, а главным доказательством она называла назначение меня на должность заместителя. Подозреваю, что раздор внесло даже не мое назначение, а то, что муж с ней не посоветовался по этому поводу. Но как-то ему удалось урегулировать вопрос и мир в семье был восстановлен, а придирок стало меньше. А вчера Лариса, которая всегда была в теме всего, что происходило в стенах нашего концерна, успела шепнуть, что Кирилл Павлович в следующем году уходит на пенсию и сейчас ему нужно подготовить человека, на которого будет не страшно оставить такую махину, считай, детище всей его жизни. Я тогда из всех сил пыталась скрыть улыбку, чтобы Лариса не поняла, что я уже в курсе. Ну не говорить же ей, что шеф не только рассказал мне об этом, но и предложил рекомендовать на его место меня. Потому что если рассказывать, то придется раскрыть и то, что я в свою очередь на свое место порекомендовала ее, Ларису. И не потому, что она была прекрасной подругой столько лет и помогала мне тогда, когда я осталась один на один с … Нет, я не буду вспоминать это. Просто она была хорошей подругой и крестной Тимура, и при этом прекрасным сотрудником и разбиралась во всех компьютерных программах, в которых я ничего не понимала. А когда жена Кирилла Павловича устроила некрасивый скандал мужу на работе, словно его было в чем уличить, Лариса и вовсе стала громоотводом и сама нейтрализовала разбушевавшуюся гарпию. Не знаю, что она ей сказала, но статус-кво был сохранен и Марина Сергеевна даже стала присылать мне открытки к праздникам.

Хотя, если быть честной, я всегда знала, что нравлюсь Кириллу Павловичу, так же, как он знал, что мое сердце вдребезги разбито и в нем не было больше места для кого бы то ни было. Так что Марина Сергеевна могла быть абсолютно спокойна.

В каком-то глупом ток-шоу, что часто идут у меня на кухне в фоновом режиме, я услышала, что кровоточащие душевные раны не заживают, сколько бы времени не прошло, а разбитое сердце никогда больше не получится сделать цельным. С экрана телевизора красиво звучало, но разве можно думать о ранах или разбитом сердце, когда у тебя на руках орет от голода новорожденный ребенок, а тебе всего девятнадцать, ты одна в Москве, у тебя нет работы, нет денег и не к кому обратиться? В этот момент не имеет значения ничего: ни то, что происходит вокруг тебя, ни то, что внутри тебя. Я тогда просто знала, что должна выжить, должна выкарабкаться, должна построить нормальную жизнь, в которой у нас с сыном будет своя крыша, место, где мы укроемся от непогоды и нелюбви. А нелюбовь от любви отличается не оттенками чувств, а только поступками.

Мой отец никогда не совершал ради меня поступков. Но язык не поворачивался назвать его плохим отцом. Странно было сейчас думать о нем. Матери и вовсе не было в моей жизни много лет. Иногда я думала, что ее у меня попросту не было. Если бы не детские воспоминания, я бы могла убедить себя, что меня подбросили на эту планету как мальчика-звезду, которого нашли в зимнем лесу дровосеки. В каком-то смысле, меня тоже нашли. Только не в лесу, а на скамейке и не дровосеки, а летчики. Каждый раз, когда я смотрела на фотографию с Колей, где он в форме пилота нежно обнимал меня за плечи, а я была уже такая большая, что живот буквально еле помещался в кадр, я испытывала нежность вперемешку с тихой грустью. Тимур, Коля, Лариса и Кирилл Павлович были главными и единственными родными людьми в моей жизни. Интересно, какой могла бы быть эта жизнь, если бы Коля остался жив?

Телефон на тумбочке моргнул и высветил сообщение от сына: “Мам, меня не жди, я останусь ночевать у Ванька. А завтра мы с ним сразу в универ на пары и дома буду к вечеру. Нужно будет обсудить мой ДР. Поговорили с ребятами, они предлагают вместе съездить на дачу к Ване в этот день. Ванины родители - за. Ты ж не будешь против?”

“Хорошо, завтра обсудим, спокойной ночи.” — написала я уклончиво, чтобы пока не давать ответа. Остаться в день рождения Тимура совсем одной было бы невыносимо, но парню исполнится девятнадцать через пару дней и вряд ли я могу обижаться на него за то, что он хочет встретить праздник с ребятами с курса. У меня не было нормальной студенческой молодости, пусть у него хотя бы будет по-другому. Мне нравилось, что у них дружный курс, но с того момента, как студенческая жизнь ворвалась в наш уютный мирок, временами, когда Тимур оставался ночевать у друзей, мне было не по себе и одиночество накатывало с новой силой, заставляя вспоминать, что в свои тридцать восемь, мне даже позвонить некому, кроме Ларисы. Но сейчас уже звонить поздно и Ларисе, да и глаза буквально закрываются. Обсудим с ней, что делать завтра. Ее девочки-двойняшки были на год старше и Лариса все, что могло случиться у меня с Тимуром, все это проходила, да к тому же в двойном формате. Поэтому она была моим главным консультантом в семейных вопросах. Вряд ли я могу запретить Тимуру встречать день рождения с друзьями. Просто надо договориться на этот день с Ларисой, чтобы она тоже осталась у меня. Муж ее Павлик скорее всего поворчит, как обычно, но как-то справится с девчонками. А мы с Лариской устроим себе праздник, она же крестная, как-никак. Засыпая, я на всякий случай проверила будильник, который много лет был включен на одно и то же время и убедившись, что он стоит по-прежнему на 7.40 смело врезалась в мягкость подушки и улыбнулась, погружаясь в сон.

В 6.00 я проснулась от вибрирующего на тумбочке мобильника. За окном было темно и желудок скрутило от дурного предчувствия. Тимур! — мысленно я почти закричала, хватая спросонья телефон, но звонок был от Ларисы. Трясущимися руками я постаралась ответить подруге, которая за девятнадцать лет дружбы никогда не звонила мне в такое время, но телефон выскочил из рук и теперь вибрировал где-то под кроватью. Нащупав впотьмах выключатель, я включила ночник и пошарила рукой под кроватью. Телефон больше не звонил, но я уже знала, что случилось что-то непоправимое. На экране было уведомление о новом сообщении от Ларисы Кравцовой. Я открыла его и слезы потекли из глаз сами. Всего три слова: “Кирилл Павлович умер”.

Глава 2. Неожиданные открытия

Я стояла у кухонного окна и смотрела, как капли дождя медленно сползают по стеклу. Плакать больше не хотелось. Казалось, все слезы выплаканы за последние полтора часа. Кирилл Павлович, такой близкий и родной… Он всегда был рядом со мной, ненавязчиво и тихо поддерживая, направляя, просто помогая. Перед глазами возникла его озорная улыбка и наша бессмысленная недавняя беседа:

— Ну что, Даша? На море тебя что ли отправить?

— Кирилл Павлович, ну какое море? У нас столько работы!

— Да, работы много. Жить вот только когда будем? Работаем, работаем… Вот смотри, уже даже Марина Высоцкая на море! А мы с тобой все сидим на фабрике.

— Кто это? Марина Высоцкая… — Я тогда старалась вспомнить из какого отдела может быть эта Высоцкая и Кирилл Павлович, явно забавлялся тем, как я старательно хмурю лоб, но никак не могу вспомнить эту Марину. Сдавшись, я спросила с чувством осознания собственной некомпетентности:

— Кто она? Из какого отдела?

— Да не из какого!

Я тоскливо всхлипнула, вспомнив как шеф весело рассмеялся и протянул телефон с открытой в ленте фотографией загорелой блондинки в пестром бикини:

— Не знаю кто она такая, но лайкает меня уже две недели и при этом она на море! А мы с тобой три года в отпуске не были.

— Шутник вы, однако. Главное, Марине Сергеевне не показывайте, а то будет вам и море и Марина Высоцкая.

— Ну посмотреть же можно. Тебе небось кавалеры пачками сердечки шлют.

— Я не регистрировалась.

— Ты чего? Сейчас все в интернете знакомятся.

— А мне знакомиться не надо. У меня Тимур есть, вы есть, Лариска тоже есть, и квартира в Москве – есть! Что еще надо?

— Даш, ну что ты ей Богу, как маленькая. Сама знаешь, что надо молодой женщине, вырастившей одной сына. Тимур твой скоро свинтит, и останешься куковать в полном одиночестве. Мы с моей Мариной Сергеевной хоть и ругаемся бывает так, что у дома с деревьев листва первой опадает, а все ж живем, считай, душа в душу. А ты столько лет одна. Неужели так своего летчика любила?

— Может и любила, сама уже не помню.

Разве я могла ему рассказать то, что много лет привыкла скрывать и таить? Я даже себе запретила об этом думать. Моя история всегда начинается со скамейки. Как я сидела и думала. Я всегда рассказываю эту историю, пропустив факт, что до того, как “думала”, должно было стоять “плакала”. Потому что ведь я конечно, думала о том, что же теперь делать тоже. Но сперва, конечно, плакала. Стыдно даже вспоминать. Еще я никогда не рассказывала где была скамейка. Просто скамейка в Москве. Интересно, сколько скамеек в Москве? Вот пару лет назад на Арбате появилась самая длинная, например, а в Зарядье стоят геометрические, так похожие на деревянные брусья, а на Лужковом мосту есть даже скамья примирения с бронзовыми крыльями ангелов. Ее открывали в день покровителей семьи святых Петра и Февронии и Тимур тогда все спрашивал, была ли наша похожа на нее? Свою я бы назвала скамьей печали и разочарований, но на мое счастье там я встретила Колю и судьба моя снова изменилась. И кому какое дело, что она стояла прямо в аэропорту. Коля шел как раз после рейса с коллегами. Когда сын спрашивал, как я познакомилась с его отцом, то я всегда рассказывала о том, как сидела на скамейке в задумчивости, а Коля не смог пройти мимо и мы поженились буквально через пару недель после знакомства.

— А я помню, какая ты горемычная была, когда он умер. — сказал тогда Кирилл Павлович. — Молодая вдова с ребенком на руках. Отчаянная и отважная. Только худющая словно тростиночка, но решила всем доказать, что справишься сама. Доказала, Даш, справилась. Теперь пора подумать о себе. Что в твоей жизни есть кроме Тимура и фабрики? Я тоже не вечный. Вот пойду скоро на пенсию. Удочки куплю себе, буду ездить с внуками на рыбалку. А то с такой работой меня в семье, считай, и не видят.

— Будете мне оттуда фото ершей присылать. Я вам тоже на них буду лайкать в мессенджере.

— Разве мне будет время? Нет, Даша, придется тебе зарегистрироваться и в режиме онлайн наблюдать за появлением ершей и окуней в моей ленте. А там глядишь, может и жизнь у тебя новая начнется.

Разве я могла рассказать ему почему так старательно столько лет обхожу все соцсети и прошу не выкладывать нигде фото со мной?

Хотелось зажмуриться от мысли о том, как несправедлива жизнь. Не будет значит ершей. И окуней не будет. И Кирилла Павловича моего не будет. А что теперь будет со мной? И с нашим концерном? Самый пик продаж. Не справиться нам без него. Я же, когда соглашалась, чтобы он меня на свое место рекомендовал, думала, у меня будет хотя бы полгода подготовиться к вступлению в должность. Но я не подведу. Лариса мне поможет.

Ладошки стали холодными и я накинула на плечи шарф. Как это случилось? И почему Марина Сергеевна позвонила именно Ларисе? Было больно от потери, тело сковывало от шока и застывшего в онемевших ватных ногах ужаса, но где-то в груди противно царапала обида на Ларису, которая, конечно, не виновата, что оказалась нужнее жене шефа в такую страшную минуту. Но я чувствовала себя из-за этого, словно посторонняя, хотя это ведь я привела Ларису сюда работать много лет тому назад. Позвонить в такую минуту Марине Сергеевне было страшно, но я все же пересилила себя. Она не могла говорить от душивших слез и я просто выразила соболезнования.

Зазвенел будильник. Машинальные привычные действия: нажала на кнопку чайника и насыпала молотый кофе в чашку. Слезы снова непроизвольно потекли по лицу: чашка была из сервиза, который Кирилл Павлович дарил на прошлое восьмое марта. Отец мне никогда ничего не дарил, он всегда считал глупостью тратиться на бессмысленные сувениры и подарки, а Кирилл Петрович… Я вдруг поняла, почему так больно, что трудно дышать. Просто он был в сто раз ближе, чем отец, который даже, когда выбирался из своего Питера в Москву, не считал нужным мне об этом сообщать и тем более встречаться. Ближе, чем мать, которую я видела в основном в журналах и один раз во взрослой жизни живьем, а еще немного помнила с детства до того, как отец забрал меня жить к себе, а моим воспитанием занялась его новая жена. Я до сих пор звала Любу про себя новой женой отца, хотя женаты они были по меньшей мере уже лет тридцать. Просто так вышло, что фабрика стала мне домом, а Кирилл Петрович практически отцом. И пусть вначале он пытался ухаживать, но быстро принял положения дел и стал по-настоящему проявлять заботу. Наверное, ему тоже не хватало в жизни теплоты простых человеческих отношений, хотя у него и были две дочери.

Главное — делать привычные действия, тогда я справлюсь. И не думать ни о чем. О, в этом я была действительно профи. Я умела не думать о самом главном, о том, что кровоточит и кричит в незалеченной ране.

В 8.20 я вышла из дома, чтобы прийти на двадцать минут раньше, чем обычно, зайти в пустой кабинет и подумать, что теперь делать.

Но на входе в приемную я наткнулась на Ларису:

— Марина Сергеевна поручила организовать все, я уже час здесь. Решили, что прощание проведем на фабрике завтра, а потом повезем на отпевание.

Глупо было бы обижаться на нее, тем более, что Лариса действительно разбирается в организации событий: что праздничных, что драматических.

— Как она? Я не знала, что вы с ней так близки. Даже не замечала никогда, надо же…

— Даша, да ты вообще ничего, что у нас тут происходит, не замечаешь! Иногда мне кажется, что ты даже не понимаешь, как у нас здесь все устроено и как работает.

— Лариса, что произошло?

— Ничего! Просто шеф умер и теперь мне поручили организовать церемонию, как полагается.

— А почему тебе?

— Может потому что я, в отличие от тебя, хорошо понимаю все процессы, действительно знаю практически всех сотрудников и хорошо ориентируюсь в современных технологиях. Напомнить кто у нас тут даже фотографироваться боится?

К боли и шоку прибавилось чувство, будто меня тихо выключили из чего-то важного — из жизни, в которой я еще только вчера была на своем месте. Появилось ощущение, словно я больше не в теме того, что понимают все остальные. Лариса действительно знала на фабрике всех. Только не совсем всех, а исключительно начальников управлений и отделов. То они вместе шутили в приемной, то стояли и шептались в курилке. Я никогда не понимала, зачем она ходит в курилку, если сама не курит. А еще Лариса всегда первая соглашалась поехать, если надо было отвезти документы в министерство. Надо им позвонить, хотя они, наверное, уже в курсе.

— Наталья Семеновна, добрый день. Вы, конечно, уже в курсе трагедии…

— Спасибо, Дарья Олеговна, что позвонили. Да, так скоропостижно и неожиданно… Хороший был человек. Такого руководителя потерять… для нас это, конечно, удар. Министр завтра приедет. До похорон пока не будем назначать нового руководителя. Наверное, представим сразу после. Вот как раз об этом хотела с вами поговорить. Соберите всех в актовом зале на понедельник. Давайте часиков на одиннадцать.

Я отключила звонок и начала по очереди обзванивать отделы. Все уже были в курсе, но на рабочих процессах это не сказалось. Все-таки Кирилл Павлович был хорошим руководителем и за эти годы мы с ним выстроили действительно работающую систему. Жаль им там в министерстве, как же… Сколько крови нам попили только за последний год. А Кирилл Павлович все знал, словно наперед, и так и говорил:

— А случись что… венок привезут и выразят соболезнования. Так что ты, Даша, не заблуждайся, что работа – это самое главное в жизни. Твои стремления и действия похвальны, но в первую очередь нужно о себе думать.

Все знал, вот только сам не делал. Всегда же кажется, что это коснется кого-то другого, но только не тебя.

Я вытерла слезы и пошла в отдел отгрузки. Несмотря на трагедию, я знала с фабрикой все будет хорошо. Я справлюсь, не подведу, мы же столько лет все делали вместе.

Глава 3. Поворот

Спешащие по своим делам люди выглядели пугающе занятыми и уверенными, а я брела по незнакомой улице и не понимала, как теперь жить. Ощущение, словно привычно твердая поверхность земли пришла в движение, превратилась в зыбучие пески и расползалась у меня на глазах, а ноги стали ватными и неподвижными. Как во сне, когда я начинала тонуть в песках. Каждый раз, когда мне это снилось, я просыпалась в холодном поту. Последние несколько месяцев прошли как в тумане. Иногда приходилось даже ночевать в кабинете, правда, об этом знал только вахтер и Тимур. Дурацкое собрание, на котором министр, как и полагается, выразил соболезнования коллективу и вдове, и дал понять, что вмешиваться не будет и пока пусть все остается как и было, прояснило только одно – никому кроме нас самих до фабрики дела нет. Рассчитывать больше было не на кого и я остервенело взялась за работу. Конфеты исправно поступали в магазины городов, система в целом работала, как и прежде, вот только времени больше не оставалось ни на что.

Новый год я встречала в одиночестве. Лариса с мужем не смогли прийти, хоть я и приглашала. В эти месяцы мы немного отдалились друг от друга и мне даже казалось, что она злится на меня, но возможности вникать в это не было. А Тимур отмечал праздник с друзьями. Мы с ним тоже мало общались и Тимур все больше времени проводил с друзьями, на учебе или выполняя небольшие заказы для разных фирм. Его увлечение компьютерами и современными технологиями вкупе со знанием английского делало его довольно привлекательным молодым специалистом и я верила, что после окончания учебы он сможет найти достойное место, а мне станет чуть легче. Хотя чувство вины и сожаления меня накрывали с новой силой и я обещала себе, что как только все вернется в нормальную колею, обязательно налажу снова отношения с сыном и с Ларисой.

Как теперь сказать Тимуру, что меня уволили? Нет, технически я, конечно, уволилась сама. Но по сути, конечно, уволили. Внеплановое собрание сегодня утром, на котором приехавший без предупреждения министр вспомнил добрым словом бывшего директора, как и полагается поблагодарил коллектив за слаженную работу, позволившую не потерять темпы производства, а потом представил нового директора, закончилось всего час назад, а я уже была безработной. Я даже не сразу поняла кто это, когда он назвал имя нового руководителя: Лариса Ильинична Кравцова. В этот момент Миша из отдела снабжения так некстати шепнул, что черное платье очень идет мне, я покраснела и вдруг осознала, что Лариса Ильинична – это же моя Лариска… Но как?

Люди делятся на тех, кто привык улыбаться и жить в лучах солнца, подстраиваясь под ритмы мира, и на тех, кто всегда идет навстречу ветру, иногда бушующему и шквалистому, а иногда ласкающему и согревающему. А еще есть те, кто, как я, замер и всю жизнь боится сделать лишнее движение, зная, что оно может привести к непредсказуемым событиям. Вечный страх заставлял меня старательно сглаживать все конфликты, во многом себе отказывать, всю жизнь прятаться и привычно жертвовать собой. Ради сына, ради Лариски, ради Кирилла Павловича, ради нашей фабрики, ради такого привычного моего мира, сотканного из слез, одиночества, работы и бессонных ночей. И вот теперь… Я зажмурилась, стараясь забыть, как Лариса отчитывала меня в кабинете Кирилла Павловича, куда моментально перенесла свои вещи.

— Ты что, правда, думаешь, что заслуживаешь место замдиректора? Да если бы не … сама знаешь кто, разве ты могла бы мечтать о такой должности? Даша, хочешь по-честному? Ты не справляешься с работой и я не смогу закрывать на это глаза, как делал Кирилл Павлович. Но и выкидывать тебя на улицу никто не собирается, особенно, учитывая что ты здесь столько лет. Мы же все-таки подруги. Поэтому я предложила перевести тебя в отдел снабжения, тем более ты явно имеешь там симпатии у сотрудников отдела. Мы с Мариной Сергеевной обсудили, что на должность замдиректора, конечно, нужен крепкий хозяйственник. Время сейчас такое. А тебе нужно просто спокойное место. Ты не обижайся, ты же сама знаешь, что я всегда тебя везде защищаю.

— Где защищаешь?

— Как где? — Лариса снова терла правое ухо. Каждый раз когда она касалась своего уха, мне казалось, что подруга немного привирает, но я же любила Лариску и относилась к ее особенностям снисходительно. — Как где?! В министерстве, перед Мариной Сергеевной, перед начальниками управлений. Ты хоть представляешь сколько у тебя здесь врагов и недоброжелателей?

— У меня?

— Ну не у меня же! Даша, открой глаза, ты живешь в каком-то своем вымышленном мире. Только ленивый не шептался у тебя за спиной.

— А ты, я так понимаю, ленивой не была…

— Вот только не надо строить из себя жертву. Ты даже не замечала, как всегда обходилась со мной. Словно я здесь, только потому что у меня такая подруга, как ты, но я не сидела сложа руки эти годы. И сумела выстроить со всеми правильные отношения. И мне доверяют. Кирилла Павловича тоже, знаешь ли, наверху не все любили. Ты же понимаешь, все эти проверки просто так не возникают.

— Лариса, ты о чем?

— Ну не знаю, многие и в министерстве сомневались. А когда ты стала заместителем, знаешь сколько разговоров было? Не на пользу это фабрике. Я просто не хотела тебя расстраивать, вот и не говорила. Но я думала, ты и сама все понимаешь.

— Что понимаю?

— Как это выглядело со стороны! Весь этот интерес к тебе со стороны директора, то, что вы часто что-то обсуждали и никого в это не посвящали. Ты же даже мне не хотела рассказывать ничего.

— Так это же по работе, мы же с ним рабочие вопросы обсуждали.

— Даш, со стороны это по-другому выглядело.

— Лариса, но ты-то знаешь, что у нас ничего не было.