Квантовый рубеж

© Квант М., 2026

ISBN 978-5-0069-4605-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1: Порог

Тишина в Операционном зале была особого рода. Не отсутствием звука, а его полным поглощением, как в сердцевине снежной бури или в глубинах океана. Воздух, искусственно очищенный и охлажденный до температуры, препятствующей малейшему дрожанию аппаратуры, вибрировал от едва слышного низкочастотного гула. Это был пульс «Предела» – единственного на планете Комплекса Квантового Сдерживания.

Арсений Волков стоял перед порталом, и эта тишина давила на него сильнее любого рева. Он не видел портал в привычном смысле – ни арки, ни сияющего круга. Он воспринимал его как область тотального искажения на краю зрения, словно в воздухе висела капля чистой абстракции, слепое пятно реальности. Вокруг неё мерцали голографические схемы, диаграммы состояния и водопады бинарного кода, но всё это было лишь попыткой человеческого разума описать неописуемое. Назвать безымянное.

«Шепот». Именно так операторы называли аномалии, прорывающиеся сквозь ткань мироздания. Сегодняшний был классифицирован как «Категория-Дельта, фрактальная, с признаками нарративной индукции». На обыденном языке это означало: из щели между мирами в их реальность просачивалась не просто энергия или чужеродная материя, а нечто, обладающее подобием сознания и способное влиять на мысли, на воспоминания. Оно рассказывало историю, в которую хотелось поверить. В которую невозможно было не поверить. И это было смертельно.

– Волновой паттерн стабилизировался на отметке семь-ноль-три, – прозвучал в костном проводнике, вживлённом в челюсть, спокойный голос оператора Лидии. – Контур удержания держит. Готовность к погружению, «Страж» Волков?

Арсений сделал глубокий вдох. Кислород, обогащенный стабилизирующими ноотропами, обжигал лёгкие. Он был в «коже» – ассиметричном комбинезоне из чёрного композитного волокна, пронизанном сверхпроводящими нитями. На груди, над сердцем, тусклым синим светом резонатор – устройство, которое должно было якорить его сознание в родном потоке вероятностей. Его главное и последнее оружие – он сам. Его нервная система, его мозг, переписанный и усиленный, чтобы воспринимать квантовую пену не как теорию, а как ландшафт.

– Подтверждаю, – откликнулся он, и его собственный голос показался ему чужим, отзвуком в пустой скорлупе. – Инициируйте синхронизацию.

– Начинаем обратный отсчёт. Пять. Четыре.

Арсений закрыл глаза. Нет, не так. Он приказал векам сомкнуться, но зрение никуда не делось. Оно просто переключилось. Сетчатка, модифицированная нанофагами, теперь воспринимала не только видимый спектр. Он видел магнитные поля «Предела» как серебристые паутины, тепловые следы операторов за пультами – оранжевыми пятнами, а сам портал… портал был чёрным солнцем, испещрённым трещинами, из которых лился свет таких цветов, для которых у него не было названий.

– Три. Два.

В ушах зазвучал нарастающий тон – камертон для его сознания. Мир начал терять твердость. Стены поплыли, стали прозрачными, обнажив скелет из энергопроводов и несущих балок. Звук гула трансформировался в мелодию, сложную и дисгармоничную. Он слышал музыку инфраструктуры.

– Один. Погружение.

Физического движения не было. Его не швырнуло вперёд. Его просто… перестало быть здесь.

Переход всегда был актом расщепления. Сознание, как луч света, проходящий через призму, дробилось на составляющие. Арсений ощущал себя одновременно точкой и бесконечностью, потоком данных и тишиной между ними. Он проходил сквозь слои реальности, как ныряльщик сквозь термоклины. Вот холодная, ясная вода привычного мира – законы физики, причинно-следственные связи, стрела времени. Глубже – тёплый, вязкий слой вероятностей, где каждое событие ветвилось, порождая мириады эхо. Ещё глубже – царство чистых потенциалов, где материя была лишь смутным намёком, а информация – единственной валютой.

Именно здесь, на этой границе между возможным и актуальным, и происходили разломы. Здесь «Шепот» сплетал свою паутину.

Арсений материализовался – если это слово вообще что-то значило – в ландшафте, который был кошмаром, рождённым геометром. Небо было паутиной из треснувших зеркал, каждое из которых отражало искажённый фрагмент его собственных воспоминаний: лицо матери, залитое зелёным светом; падающую каплю воды, застывшую в воздухе; страницы книги, буквы на которых расползались как черви. Земля под ногами, вернее, то, что служило опорой, напоминала застывшую пену из стекла и тени. Она издавала тихий хруст при каждом движении, и звук этот отзывался эхом в его черепе.

Он был здесь не физически. Его тело покоилось в капсуле в «Пределе». Здесь существовал лишь его психический слепок, его «двойник», одетый в силовое поле резонатора. Но любое повреждение здесь было реальным. Разрушение двойника означало когнитивный коллапс, смерть личности, а зачастую и физический отказ тела.

– Приём, «Страж». Отчёт о статусе, – голос Лидии пробивался сквозь помехи, словно из-под толщи воды.

– Я на месте, – мысленно отправил импульс Арсений. Интерфейс «мозг-машина» перевёл нейронную активность в сигнал. – Локализую источник нарративной индукции. Атмосфера… агрессивна. Фоновая семантика навязывает чувство вины. Старого, детского.

– Будь осторожен, Арсений. «Шепот» категории Дельта часто атакует через незащищённые воспоминания. Не вовлекайся.

Легко сказать, – промелькнула мысль. Здесь, в этой кипящей котлом потенциальной реальности, не вовлечься было равноценно тому, чтобы не дышать. Каждый квант пространства был заряжен смыслом, и каждый смысл стремился встроиться в его собственную историю.

Он двинулся вперёд, вернее, осуществил волевой акт перемещения центра восприятия. Ландшафт менялся в ответ на его внимание. Там, куда он смотрел, из теней вырастали кристаллические структуры, напоминавшие застывшие вопли. Воздух (был ли здесь воздух?) гудел от неслышимых мелодий, обрывки которых тут же возникали в памяти.

И он увидел Её.

В центре зеркального хаоса стояла девочка. Лет восьми. В простом синем платьице, с двумя светлыми косичками. Она плакала, прижав к груди потрёпанного плюшевого медвежонка. Картина была настолько чёткой, настолько реальной на фоне окружающего абсурда, что сердце Арсения сжалось. Он знал эту девочку. Это была его сестра, Аня. Та самая Аня, которая умерла от пневмонии, когда ему было десять. Та самая, в смерти которой он винил себя, потому что не уговорил родителей вызвать врача раньше.

– Сеня, – всхлипнула девочка, поднимая на него заплаканные глаза. – Сеня, мне страшно. Почему ты меня бросил?

Боль, острая и живая, пронзила его. Это была не память. Это было прямое воздействие на эмоциональные центры мозга. «Шепот» выудил из его психики самый болезненный крючок и насадил на него эту приманку.

– Это не она, Арсений, – немедленно прозвучал в его голове голос Лидии, жёсткий, как сталь. – Это интерфейс. Сущность пытается установить нарративную связь. Разорви контакт!

Но девочка протянула к нему руку. За ней, в треснувших зеркалах, замелькали другие образы. Мать, смотрящая на него с упрёком. Отец, отворачивающийся в молчании. Комната в их старой квартире, залитая сумеречным светом. История, которую навязывала сущность, была простой и неотразимой: он виноват. Он заслуживает наказания. И единственное искупление – остаться здесь, в этом мире вечных укоров.

Арсений ощутил, как границы его «я» начинают размываться. Чувство вины, как кислота, разъедало защитные барьеры, выстроенные годами тренировок и нейрохирургических вмешательств. Резонатор на груди вспыхнул тревожным красным, предупреждая о когнитивной эрозии.

– Нет, – прошептал он сквозь стиснутые зубы. Голос прозвучал хрипло и неестественно в этой безвоздушной среде. – Ты – не Аня. Ты – эхо. Ты – чужое.

Он с силой оттолкнул навязываемый образ. Не физически – ментально. Собрав волю в кулак, он представил себя не человеком, а алгоритмом, холодной функцией, задачей которой было очищение. Он вспомнил учебники, схемы, голые уравнения квантовой механики. Он накрыл пламя эмоции ледяным одеялом логики.

Образ девочки дрогнул. Лицо её поплыло, как отражение в воде, куда бросили камень. Синее платье расползлось в дымку, и на его месте проступило нечто иное. Нечто многоногое, сотканное из мерцающего тенета и света, ломающегося под неестественными углами. У него не было постоянной формы – оно пульсировало, выбрасывая щупальца-отростки, каждый из которых был законченной, миниатюрной трагедией: падающая башня, увядающий цветок, разбивающаяся чашка.

Сущность издала звук. Это был не звук, а непосредственная инъекция отчаяния и хаоса прямо в сознание. Арсений застонал, чувствуя, как его разум пытаются вывернуть наизнанку.

– Резонансная атака! – крикнул он мысленно. – Контур удержания, максимальная мощность!

– Уже делаем! Держись, «Страж»!

Синее свечение резонатора вспыхнуло ослепительным белым. Вокруг Арсения сформировалось стабильное поле – пузырь упорядоченной реальности в сердце безумия. Звук-боль стих, превратившись в далёкий гул. Сущность отпрянула, её форма на мгновение стала чётче, яростнее.

Теперь Арсений мог видеть её ядро – сгусток искажённой информации, своеобразную «ДНК» вторжения. Его задача заключалась не в том, чтобы «убить» её – как можно убить идею? – а в том, чтобы переписать её паттерн, сделать его несовместимым с законами их реальности. Разрушить нарратив и заменить его бессмыслицей, нейтральным шумом.

Он сконцентрировался. Его сознание, усиленное резонатором, протянуло к сущности щупальца собственной воли. Он атаковал её не силой, а… противоречием. Он навязывал ей логические парадоксы. Он имплантировал в её структуру воспоминание о событии, которое никогда не происходило. Он предлагал ей одновременно два взаимоисключающих варианта её собственного происхождения.

Сущность забурлила. Её форма начала рассыпаться на части, которые пытались сложиться в новые, ещё более абсурдные фигуры. Зеркала вокруг трескались с оглушительным звоном, и в трещинах вместо отражений теперь плясали математические формулы, которые тут же самосжигались. Ландшафт дрожал.

– Паттерн дестабилизируется! – сообщила Лидия. – Продолжай, Арсений! Ты почти…

Внезапно сущность, вместо того чтобы распадаться, совершила контратаку нового типа. Она не стала атаковать его болью или страхом. Она предложила ему альтернативу.

Мир вокруг Арсения переменился одним рывком. Исчезли зеркала, исчезла пенистая земля. Он стоял в тёплой, солнечной комнате. За окном шумели листвой берёзы. Пахло яблочным пирогом. И перед ним, живая, улыбающаяся, с сединой у висков, стояла его мать. На диване сидела взрослая, цветущая Аня, листая журнал. Из кухни доносился смех отца.

– Останься, Сеня, – сказала мать, и в её голосе была такая бездна любви и тоски, что у Арсения перехватило дыхание. – Здесь всё как должно было быть. Здесь она жива. Здесь ты счастлив. Ты же заслужил покой, после всего, что пережил? После всех этих боёв?

Это было идеально. Каждая деталь, каждая пылинка в луче солнца, каждая морщинка у материнских глаз. Это был мир, где не было «Предела», не было квантовых разломов, не было вечной войны в тенях реальности. Мир, где он был просто человеком. Где его личность не была изъедена чужими вторжениями, не менялась с каждым погружением.

Искушение было настолько мощным, что резонатор на его груди затрещал, предупреждая о катастрофической потере синхронизации. Он хотел этого. Всей душой, каждым израненным осколком своего существа.

– Арсений! – кричал в его сознании голос Лидии, но он звучал уже как далёкий звонок будильника из глубины сладкого сна. – Это ловушка! Это полное поглощение! Твой паттерн растворяется!

Он видел на вспомогательном дисплее, проецируемом прямо на сетчатку, как стрелки показателей его самости ползут в красную зону. Сущность не атаковала. Она просто предлагала. И принимая это предложение, он переставал быть Арсением Волковым. Он становился частью её, вечным узником прекрасной иллюзии.

Покой, – шептала мысль. Вечный покой.

И в этот миг абсолютной слабости, на самом дне, куда не доходил даже голос Лидии, вспыхнуло что-то ещё. Не воспоминание. Не эмоция. Инстинкт. Животный, неприкрытый, первобытный инстинкт хищника, загнанного в угол. Инстинкт, который не имел ничего общего с Арсением-человеком, Арсением-братом, Арсением-сыном. Это был чистый импульс к существованию, к сохранению себя любой ценой. Тот самый инстинкт, который заставляет паука съедать себе подобного, который заставляет раненого зверя отгрызать себе лапу.

С рыком, который вырвался из самой глубины его существа, Арсений не стал отрицать эту реальность. Он не стал навязывать ей парадоксы. Он совершил нечто более радикальное.

Он присвоил её.

Его сознание, как чёрная дыра, обрушилось на прекрасную картинку. Он не разрушал комнату, солнце, образы матери и сестры. Он вобрал их в себя. Он объявил себя автором этого сна. Он заявил: Это моё. Моё творение. Моя иллюзия. И, присваивая её, он перестал быть её жертвой. Он стал её богом. И как любой бог в своей вселенной, он мог её отменить.

– Нет, – тихо сказал он уже не девочке-призраку и не матери-иллюзии, а самой сущности, скрывавшейся за этим фасадом. – Это не моё счастье. Это твоя тюрьма для меня. А я… я не заключённый. Я Страж.

Он сомкнул волю. Воображаемую реальность – сжатую, присвоенную, подконтрольную – он с силой вытолкнул из себя и швырнул обратно в ядро сущности, как гранату.

Тишина.

Потом – взрыв беззвучного света. Комната, образы, солнце – всё рассыпалось на пиксели, которые тут же погасли. Сущность, лишённая своего главного оружия – соблазна, – не выдержала внутреннего противоречия. Её паттерн, уже дестабилизированный, схлопнулся. Произошёл когнитивный коллапс. Сущность не умерла – она перестала быть связной историей, превратившись в разрозненный, безвредный информационный шум, который тут же растворился в квантовом вакууме.

Ландшафт разлома заколебался и начал стремительно терять чёткость. Зеркала таяли, земля испарялась. Миссия была выполнена. «Шепот» умолк.

– Цель нейтрализована, – с трудом выдавил Арсений, чувствуя чудовищную, всепоглощающую усталость. – Запрашиваю экстракцию.

– Подтверждаю, «Страж». Паттерн вторжения ликвидирован. Начинаем процедуру возврата. Молодец.

Последнее слово прозвучало не как формальность, а с оттенком… облегчения? Арсений уже не мог анализировать. Его тянуло назад, в физическую оболочку, как резиновую ленту, отпущенную после предельного растяжения.

Возвращение было всегда хуже, чем погружение. Это было не плавное всплытие, а жёсткий, болезненный щелчок. Сознание, только что бывшее всеобъемлющим, втискивалось обратно в узкие рамки черепа, в тихий гул собственной кровеносной системы.

Арсений открыл глаза. Он лежал в капсуле, похожей на саркофаг. Стеклянный колпак отъехал в сторону с тихим шипением. Лицо обдало холодным, стерильным воздухом «Предела». Руки и ноги онемели, мышцы горели от статического напряжения. С губ сорвался стон.

Рядом уже суетились медики в белых халатах. Их руки, уверенные и безличные, отсоединяли кабели, вживлённые в порты на его висках и позвоночнике. Кто-то светил фонариком в зрачки, кто-то считывал данные с мониторов над капсулой.

– Когнитивная целостность в пределах допустимых норм, – произнёс один из них. – Физиологические показатели стабилизируются. Эпинефрин и ноотропы – по стандартной схеме.

Арсения помогли сесть. Мир качался. Он увидел Лидию, подходившую к капсуле. Она была молода, но её серые глаза казались старше времени. В них было то же, что и у него, у всех Стражей: отстранённая ясность, за которой скрывалась вечная усталость.

– Жёсткий был «Шепот», – сказала она, протягивая ему металлическую флягу с ионным напитком. – Дельта-класс редко так глубоко проникает в личные слои. Ты справился.

Арсений сделал глоток. Жидкость, холодная и терпкая, немного вернула его к реальности. «Справился». Что это значило? Он не чувствовал себя победителем. Он чувствовал себя опустошённым. Внутри, там, где раньше жило живое, острое чувство вины за Аню, теперь была… дыра. Сущность выдрала эту боль с корнем, использовала её как оружие, а он, чтобы выжить, выжег это место калёным железом своего инстинкта. Боль ушла. Но с ней ушла и часть памяти, её эмоциональная окраска. Он помнил факты: сестра, болезнь, смерть. Но больше не чувствовал той сокрушительной тяжести. Это было похоже на чтение клинического отчёта о самом себе.

«Каждый бой меняет их личность». Это была не метафора. Это был медицинский факт.

– Что с контуром удержания? – спросил он хрипло. – В конце… он едва держал.

Лидия нахмурилась, вызвав голограмму отчёта.

– Были скачки. Сущность пыталась подменить твой базовый нарратив – историю, которую ты считаешь своей жизнью. Ты остановил её буквально на грани. – Она посмотрела на него. – Что ты сделал в конце, Арсений? Алгоритм не распознал тип контратаки.

Он помолчал, смотря на свои дрожащие руки.

– Я её съел, – тихо сказал он. – Потом выплюнул обратно.

Лидия не выразила удивления. Она лишь кивнула, делая пометку в виртуальном протоколе.

– Адаптивная тактика. Не по учебнику, но эффективно. Буду ждать подробного отчёта после дебрифинга. А сейчас – в лазарет. Минимум двенадцать часов наблюдения.

Медики помогли ему выбраться из капсулы. Ноги подкашивались. Проходя мимо центрального пульта, он увидел на главном экране замерший образ – последний снимок сущности до коллапса. Мерцающее, многоногое нечто. А рядом, бок о бок, для сравнения, – его собственные энцефалограммы в момент наивысшего стресса. Пики и провалы почти зеркально повторяли паттерн сущности. На мгновение они были похожи. Две аберрации, сошедшиеся в схватке в небытии.

В лазарете, после уколов и процедур, его оставили одного в полутемной палате. Он лежал, глядя в потолок, чувствуя, как понемногу возвращается телесность. Но внутри по-прежнему была пустота. И новое, чужеродное чувство. Не вины. Не боли. А холодного, безликого голода. Того самого голода, который заставил его «съесть» иллюзию. Это был не его голод. Это был голод того, кем он становился здесь, в «Пределе». Голод Стража.

Он закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти лицо матери – настоящее, а не то, что показала сущность. Черты были расплывчаты, как стёртая фотография. Зато с кристальной ясностью он видел фрактальные схемы резонансного поля и матрицу кода, подавляющего нарративную индукцию.

«Квантовый рубеж». Они сражались здесь, на этой невидимой границе, чтобы дома, в реальном мире, люди могли спокойно пить утренний кофе, спорить о политике, растить детей, не подозревая, как хрупка ткань их бытия. Они были часовыми в царстве безумия. И платой за эту службу была их собственная душа, которую они по крохам теряли в каждом бою, замещая её холодными, эффективными алгоритмами выживания.

Арсений повернулся на бок, смотря в темноту. Где-то в глубинах Комплекса, в других капсулах, другие Стражи готовились к своим погружениям или возвращались из них, неся в себе такие же тихие, невидимые раны. Они защищали реальность. Но что останется от них, когда последний разлом будет зашит?

Пока он не знал ответа. Знал только, что завтра будет новый «Шепот». Новая битва. Новое изменение. И он должен быть к этому готов. Даже если это значит стать ещё немного меньше человеком и ещё немного больше – тем холодным, голодным существом, которое может съесть собственный кошмар, чтобы не быть съеденным самому.

Снаружи, за метровыми стенами «Предела», начинался рассвет. Здесь же, в сердце Комплекса, царил вечный искусственный день. Арсений Волков, Страж, закрыл глаза и попытался заснуть, уже зная, что сны его будут полны падающих зеркал и музыки ломающихся миров.

Глава 2: Тени в зеркале

Три дня.

Семьдесят два часа стандартного земного времени, которые в «Пределе» ощущались как растянутая, лишённая солнца вечность. Арсений провёл их в режиме условного покоя: психоанализ, нейрокалибровка, скучные, методичные тренировки в симуляторах, воспроизводящих стабильные, «учебные» аномалии. Медики вынесли вердикт: когнитивные функции в норме, эрозия личности после инцидента с «Шепотом» Дельта-класса минимальна и укладывается в прогнозируемые рамки. Он был снова годен к службе. Готов к новому погружению.

Но норма – понятие относительное. Особенно здесь.

Он сидел в своей камере – комнате пять на три метра, больше похожей на монашескую келью или каюту космического корабля. Ничего лишнего: койка, вмонтированный в стену стол с терминалом, душ. На столе стояла единственная персональная вещь – металлический куб, подаренный ему много лет назад, после первого успешного погружения. При касании он излучал мягкое тепло и менял грани, демонстрируя простые геометрические фигуры. Антистресс. Напоминание о том, что где-то есть порядок и симметрия.

Арсений касался куба, но сегодня он не приносил успокоения. Внутри всё ещё звенела та самая пустота, холодная и безэмоциональная. Воспоминания о семье, о доме стали плоскими, как иллюстрации в учебнике. Зато с пугающей яркостью всплывали детали последнего боя: алгоритм рассеивания фрактальной сущности, точная частота резонансного контура в момент его имплозии, статистическая вероятность рецидива подобного вторжения в том же секторе Квантового Поля (0,8%). Чувства превращались в данные. Личное – в оперативное.

В дверь постучали. Не электронный сигнал, а физический стук костяшками пальцев. Это было необычно.

– Войдите, – отозвался Арсений.

Дверь с тихим шипением сдвинулась в сторону. На пороге стоял молодой человек, почти мальчик, с острым, нервным лицом и слишком большими, тёмными глазами, в которых застыла смесь робости и фанатичной решимости. Он был в простой серой форме стажёра.

– Страж Волков? – голос его слегка дрожал. – Меня зовут Кир. Мне поручили… то есть, я просил назначить меня вашим подопечным на период адаптации. После теоретического курса.

Арсений молча смотрел на него. Кир. Новобранец. «Цыплёнок», как их пренебрежительно называли ветераны. Их мозг ещё не был окончательно переписан, их личность ещё цеплялась за берег обычной человеческой жизни. Они пахли страхом и наивной верой в миссию. Арсений почти физически ощущал это излучение. Оно было… раздражающим.

– Кто назначил? – спросил он сухо.

– Командор Зарин. Он сказал, что вы один из лучших в операциях по нейтрализации нарративных вторжений. А у меня… – Кир запнулся, – у меня проблемы с удержанием семантических барьеров. В симуляторах.

Арсений вздохнул внутренне. Ему не хотелось нянькаться. Ему хотелось тишины и подготовки к следующему вызову, который мог прозвучать в любой момент. Но приказ есть приказ. Зарин не спрашивал его желания.

– Ладно, – кивнул он. – Ты присутствовал на реальных погружениях? Наблюдал с пульта?

– Трижды, – быстро ответил Кир, и его глаза загорелись. – Я видел, как Страж Новикова нейтрализовала фазовый кристалл в секторе семь. Это было… невероятно.

«Невероятно». Да, пока ты наблюдаешь со стороны, через фильтры и интерпретаторы, это выглядит как абстрактное световое шоу. Совсем другое дело – когда эта «невероятность» разъедает твои собственные воспоминания, пытаясь переписать тебя изнутри.

– Новикова сейчас в лазарете, – холодно заметил Арсений. – У неё синдром зеркального восприятия. Она неделю не может смотреть на любые отражающие поверхности без приступов паники. Это и есть «невероятно». Забудь красивые слова. Здесь нет красоты. Есть работа. Грязная, опасная работа, после которой ты никогда не будешь прежним.

Он видел, как по лицу Кира пробежала тень. Но мальчик не сдался.

– Я понимаю. Я готов.

– Никто не готов, – отрезал Арсений. – Иди, ознакомься с моими последними отчётами в базе. Особенно по делу «Шёпот-Дельта». К восемнадцати часам будь в тренажёрном зале номер четыре. Проверим твои барьеры.

Кир кивнул, ещё раз смерив Арсения почтительным, но изучающим взглядом, и исчез за дверью.

Арсений снова остался один. Мысль о том, что ему придётся кого-то учить, вызывала странное беспокойство. Чтобы учить, нужно иметь что-то, что можно передать. Набор техник? Алгоритмов? Их и так изучают на курсах. Но как передать ощущение? Как объяснить тот животный ужас и холодную ярость, которые становятся твоими единственными союзниками в момент, когда реальность отказывается от тебя? Как предупредить о тихой трагедии, когда ты вдруг понимаешь, что больше не чувствуешь тоски по дому, потому что понятие «дом» стёрлось из твоего эмоционального лексикона?

Он встал и направился к терминалу. Нужно было проверить общую сводку по активности Поля. Возможно, новый «вызов» отложит эту педагогическую обязанность.