Последний карабин

© Квант М., 2026

ISBN 978-5-0069-3250-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава первая. Лёд и тишина

Арктика не прощает ошибок. Особенно теперь, когда мир снаружи превратился в пыльную пустыню, а здесь, за полярным кругом, ещё оставалась тишина. Не та благородная тишина, о которой писали поэты, а тяжёлая, гнетущая, словно снежный покров, давящий на барабанные перепонки. Тишина, которую нарушал только вой ветра, скрип льда и редкие, методичные шаги по металлическим решёткам.

Егор Соколов вышел на обледеневший балкон обсерватории, вдохнул воздух, от которого сразу же заломило в висках. Минус сорок, не меньше. Он щурился, всматриваясь в белую мглу, натянутую между небом и землёй. Рассвета не было, лишь слабое, утомлённое свечение на юго-востоке, намекающее, что где-то там существует солнце. Зимовка.

Он провёл рукой в толстой рукавице по поручню, счистил слой инея. Под ним был металл, холодный, как сама смерть. Его дом. Его тюрьма. Его крепость.

«Последний карабин» – так он мысленно называл эту заброшенную арктическую станцию «Полюс-17». Не из-за оружия, хотя карабины здесь были, самые настоящие, с пристрелянными стволами. А из-за последней, единственной сцепки с человечеством, которое он почти забыл. Станция висела на краю мира, как последний вагон оторвавшегося от состава поезда. И в этом вагоне был груз, за который теперь дрались, как гиены, все, у кого остались зубы и совесть, растерянная по дороге от цивилизации к варварству.

Вода.

Не та бурая жижа, которую выпаривали и фильтровали в мегаполисах, отдавая за каждый литр последние кредиты. Не технический рассол, которым поили рабов на корпоративных плантациях. Чистая, первозданная, артезианская вода, бившая из скважины, пробуренной советскими учёными в вечной мерзлоте семьдесят лет назад. Она была здесь всегда, даже когда мир сгорал от жажды. Источник «Гиперборея» – так её обозначали на секретных картах. Егор был её хранителем. И палачом для тех, кто хотел завладеть ею.

Он повернулся и зашёл внутрь, тяжелая гермодверь с глухим стуком захлопнулась за ним, отсекая внешний холод. Внутри пахло озоном, машинным маслом, старыми книгами и подвальной сыростью – сложный, но привычный букет. Центральный зал обсерватории представлял собой многоуровневое пространство, опутанное трубами, лестницами и приборами, чьё назначение было известно лишь пыли. В центре, на месте старого радиотелескопа, теперь стояло сердце станции: комплекс очистки и накопления. Рядом – генератор, его ровное, немного хриплое урчание было фоном всей жизни.

Егор скинул меховую парку, под ней оказался потертый свитер и практичные штаны из плотной ткани. Он был высок, широк в плечах, движения – экономные, точные, без суеты. Лицо – из тех, что называют «высеченным из гранита»: резкие скулы, жёсткий подбородок, тёмные глаза, в которых поселилась усталость, не смываемая даже сном. Седина висками, хотя ему не было и сорока. Арктика и одиночество старят быстро.

Он подошёл к главной панели управления, тронул несколько сенсорных экранов, давно заменивших ламповые мониторы. Датчики показывали стабильность. Уровень воды в подземном резервуаре – 87%. Скважина работала в штатном режиме, выдавая ровно пятьдесят литров в час. Капля в море потребностей вымерзающего мира. И целый океан власти.

Егор был охотником. Вернее, был им. Охотником за головами в том аду, что раньше назывался Средней полосой. Он находил людей, которые могли заплатить. Или тех, за кого платили другие. Дело было грязное, но честное в своей простоте: выживание. Пока однажды контракт не привёл его сюда, на край земли. Задача была проста: охранять объект до прибытия следующей смены от нанимателя – альянса мелких северных городов-государств, ещё державшихся на плаву.

Смена не прибыла. Связь с внешним миром оборвалась на третий месяц. Радиоэфир заполнился вой помех, отчаянными призывами о помощи и угрозами новых владык мира – корпоративных конгломератов, деливших между собой остатки ресурсов. Альянс, судя по всему, пал. Егор остался один. С источником. И с выбором: зарыться здесь, как крот, и охранять воду до последнего патрона, или попытаться куда-то идти. Он выбрал первое. Не из героизма. Из прагматизма. Здесь была вода. Вода – это жизнь. Всё остальное было далеко и неопределённо.

Прошло два года. Две долгих полярных ночи и два коротких, яростных лета, когда солнце не садилось, а ледник вокруг станции ненадолго сдавался, обнажая чёрную, каменистую землю. За это время к станции пытались подобраться четырежды.

Первый раз – банда мародёров на переделанных вездеходах. Они кричали по рации, требовали выдачи «жидкости». Егор не ответил. Они пошли на штурм. У него была позиция на вышке, снайперская винтовка и знание местности. Лёд у въезда на территорию станции был тонким – старый технологический провал. Он выстрелил в лёд, когда головная машина была над ним. Вездеход ушёл под воду вместе с экипажем. Остальные отступили после того, как пуля Егорова снесла антенну со второй машины.

Второй раз пришёл одиночка – такой же, как он, выживальщик, на лыжах. Измождённый, с безумием в глазах. Егор видел его в бинокль за пять километров. Давал предупредительные выстрелы. Тот полз, теряя силы, пока не замерз в позе эмбриона в трёхстах метрах от периметра. Егор вышел, забрал его снаряжение, тело оттащил подальше. Волки разделались с ним за ночь.

Третий и четвёртый разы были разведкой. Быстрые, тихие дроны с корпоративной символикой на корпусе – спираль «Гидры» и молот «Терракот Индастриз». Он сбил их из импульсной винтовки, унаследованной от предыдущих хозяев станции. После этого в эфире на разных частотах прозвучали формальные, безличные голоса, предлагающие «вступить в переговоры о передаче актива в обмен на компенсацию». Он молчал. Угрозы стали конкретнее. Он продолжал молчать. Потом наступила тишина. Та самая, тяжёлая, арктическая. Он знал – это затишье перед бурей. Корпорации не отступают. Они накапливают силы.

Сегодняшний день ничем не отличался от предыдущих. Егор провёл утренний обход. Проверил периметр – датчики движения, растяжки, камеры. Всё в порядке. Спустился в подземный бункер, где в гигантских цистернах из нержавеющей стали хранился драгоценный запас. Синий свет светодиодов отражался в идеально гладкой поверхности воды. Он взял свой ежедневный литр, сделал несколько глотков. Вода была ледяной, невероятно чистой, без вкуса и запаха. Именно таким и должно быть совершенство.

Потом была тренировка. Поддержание формы в условиях гиподинамии и однообразия было вопросом выживания. Он отжимался, работал с импровизированными тяжестями, отрабатывал приемы рукопашного боя в узком коридоре. Потом – чистка оружия. Карабин «Тигр», доработанный, с подствольным гранатомётом. Пистолет «Удав». Нож. Всё было безупречно.

К полудню (если это слово было применимо к серому свечению за окном) он сел за станцию спутниковой связи. Раз в неделю он сканировал эфир, слушая новости с Большой земли. Новости были всегда одинаковыми: конфликты за остатки водоносных горизонтов, эпидемии, объявления о новых указах корпораций. Мир стремительно катился в пропасть, и лишь здесь, в ледяном аду, сохранялся островок жизни. Ирония судьбы.

Он переключил частоту на зашифрованный канал, оставленный ему нанимателями. Тишина. Сплошной белый шум. Он уже собирался выключить, когда…

В шуме проступил слабый, прерывистый сигнал. Не автоматический маяк. Человеческий голос. Женский, сорванный до хрипоты, полный такого отчаяния, что Егор невольно выпрямился в кресле.

«…взываем ко всем, кто может слышать! Говорит караван беженцев „Последний шанс“. Наши координаты… семьдесят два градуса… сорок одна минута северной… сто шесть… градусов восточной… Мы в двухстах километрах к юго-востоку от… от старой арктической станции, кажется, „Полюс-17“… У нас кончается вода. Системы очистки вышли из строя. Дети умирают. Взрослые… держатся, но ненадолго. У нас есть… есть что предложить. Знания. Архивы. Технологии. Ради всего святого, если есть в радиусе хоть кто-то живой… помогите. Мы увидели на карте эту станцию… надеемся…»

Голос оборвался, перейдя в кашель, а затем в тишину, которую заполнил лишь вой помех.

Егор замер. Пальцы сами сжались в кулаки. Координаты. Он мысленно прикинул. Да, примерно двести двадцать километров. К юго-востоку. На пути – торосы, разводья, возможно, остатки старых военных зон. У них, судя по слабому сигналу, мощность передатчика на исходе. Значит, топлива для генератора тоже нет. И воды. «Дети умирают».

Он резко встал, прошелся по залу. Логика, холодная и беспристрастная, немедленно вынесла вердикт: это ловушка. Старая, как мир, приманка на жалости. Корпорации знают, что он здесь. Они знают, что прямой штурм дорог. Значит, пытаются выманить. Классика.

Но… в голосе той женщины была подлинная агония. Такое не сыграть. И координаты – слишком далеко для быстрой операции. Если это армия, то как они собираются скрывать передвижение такой массы людей и техники? Спутники-шпионы ещё работали, он проверял. Нет, это слишком сложно и рискованно даже для «Гидры».

А если это правда? Группа людей. Семьи. Дети. Двести километров от него. Они нашли старые карты, увидели метку «Полюс-17» и послали в пустоту крик о помощи. Они не знают, что здесь кто-то есть. Они просто молят о чуде.

И у него есть это чудо. Цистерны, полные воды. Вездеход «Витязь», заправленный и готовый к долгому пробегу. Он мог бы доехать. Рискнув всем. Оставив станцию без защиты. Или… он мог бы передать им координаты безопасного пути, указать на старый склад горючего, который он обнаружил в сотне километров отсюда. Они могли бы дотянуть до него. А дальше… дальше они могли бы идти сюда. Но приведёт ли он их сюда? В свою крепость? В своё убежище?

Он подошёл к огромному иллюминатору, смотрящему на бескрайнюю ледяную пустыню. Там, в этой белизне, гасли жизни. Прямо сейчас. И он стоял здесь, среди тепла и света, с запасами, которых хватило бы на десятки людей. Хватило бы, чтобы спасти их.

Но что потом? Он примет их? Станет главой коммуны? Будет делить воду, еду, пространство? Люди принесут с собой проблемы, конфликты, слабость. Они могут оказаться предателями. Они могут украсть у него всё, когда он будет спать. Или, что ещё хуже, их появление привлечёт внимание. Большой караван – это маяк для корпоративных разведчиков. Он поставит крест на своей безопасности. На безопасности источника.

Он был охотником. Он привык оценивать риски. Риск выехать – огромен. Риск остаться – ноль. Логика кричала: сиди, молчи, охраняй своё. Ты не обязан никому. Твой контракт – с мёртвыми. Ты свободен.

Но почему-то в памяти всплыло лицо того одиночки, замерзшего в снегу. Его глаза, остекленевшие, полные недоумения. Он тоже просто хотел пить.

Егор с силой тёр виски. Внутри закипела ярость. Ярость на мир, который поставил его перед таким выбором. На себя – за то, что эта дилемма вообще его трогает. Он выживал слишком долго, чтобы позволить себе слабость. Слабость убивает.

Он вернулся к рации. Палец повис над клавишей передачи. Он мог ответить. Сказать: «Держитесь. Я еду». Или: «Идите по такому-то азимуту, там склад». Или просто: «Полюс-17» необитаем. Никто вам не поможет».

Тишина в наушниках давила на барабанные перепонки. Белый шум превращался в навязчивый звон.

Внезапно на одном из мониторов системы безопасности вспыхнул красный индикатор. Не периметр. Глубже. Спутниковый мониторинг движения. Автоматика засекла несколько тепловых сигналов на дальнем рубеже наблюдения, в ста двадцати километрах к юго-западу. Не там, где беженцы. Совсем в другой стороне. Сигналы были чёткими, многочисленными, двигались организованно, с большой скоростью. Техника. Много техники. И шли они прямо сюда.

Корпорация. «Гидра» или «Терракот». Или обе сразу. Они не стали ждать. Они шли за своим активом.

Ледяной ком сжался у Егора в желудке. Все сомнения испарились. Враги были на подходе. Осада начинается. Выходить теперь – чистое самоубийство. А оставаться… оставаться было его долгом. Его миссией. Единственным смыслом, который он для себя нашёл за эти два года.

Он снова посмотрел на координаты, нацарапанные на клочке бумаги рядом с рацией. Двести километров на юго-восток. Беженцы. Дети.

А к юго-западу – армия.

Он медленно опустил руку. Не нажал на клавишу. Не ответил.

Но он и не отошёл от рации. Он сел, уставившись на мигающую лампочку сигнала тревоги и на листок с координатами. В голове, с холодной ясностью, рождённой в сотнях перестрелок и погонь, начал складываться план. Безумный. Самоубийственный. Единственный.

Он не мог бросить станцию. Но он не мог и оставить тех людей умирать в белом аду.

Значит, нужно было сделать невозможное: встретить угрозу здесь и успеть спасти их там. Разорваться надвое. Сыграть против двух врагов: безжалостной машины корпораций и безжалостного равнодушия ледника.

Егор Соколов поднял глаза. Взгляд был твёрдым, каменистым. В нём не осталось ни сомнений, ни страха. Только решимость и холодный расчёт охотника, загнанного в угол.

«Ладно, – тихо сказал он пустой станции. – Поиграем».

Он потянулся к рации, но не к той, что ловила крик беженцев. Он переключился на внутреннюю сеть станции и начал отдавать тихие, чёткие команды системам безопасности. Затем подошёл к сейфу, достал оттуда тяжёлые, длинные пачки – взрывчатку. Потом к стойке с оружием – взял не только карабин, но и крупнокалиберную снайперскую винтовку, и несколько дымовых гранат.

Он готовился к бою. К последнему бою на этом клочке льда. Но параллельно в его голове уже прокладывался маршрут на юго-восток. Двести километров по адскому льду. На одного. На «Витязе». С цистерной воды.

Он посмотрел в иллюминатор, где сгущались сумерки. Скоро здесь будет не тихо. Скоро лёд окрасится в другие цвета. Но сначала ему нужно было купить время. И, возможно, совершить одну, последнюю, безумную поездку.

Последний карабин готовился дать последний бой. И, может быть, совершить последнюю ошибку – по имени «милосердие».

Глава вторая. Трещина

План рождался в авральном режиме, под аккомпанемент монотонного писка тревоги и мерцания красных лампочек на панели управления. Егор двигался по станции с лихорадочной, но выверенной скоростью. Каждое действие было отточено годами одиночества и выживания: здесь поворот вентиля, там – рычаг, здесь – набор кода на бронированной панели. Станция «Полюс-17» была не просто убежищем. За два года он превратил её в крепость, а в последние месяцы – в ловушку.

Первым делом – системы жизнеобеспечения. Он перевёл их в автономный, закольцованный режим. Теперь воздух, тепло и энергия для ядра станции брались из закрытого контура, не зависящего от внешних генераторов. Внешние же источники – ветряки на соседнем хребте и резервный дизель-генератор – он заминировал. Не для уничтожения, а для контроля. Если враги захватят их, один сигнал с его пульта превратит эти ресурсы в огненный шар.

Потом – вода. Главный козырь и главная уязвимость. Он спустился в святая святых – в подземный резервуар. Гулкая тишина, синее свечение, идеальная гладь. Он подошёл к главному распределительному клапану, огромному штурвалу, похожему на корабельный. С силой провернул его. Раздался тяжелый, скрежещущий звук. Путь воде из скважины напрямую в цистерны был перекрыт. Теперь она шла по аварийной ветке – в систему охлаждения генератора и в небольшой, скрытый запасной резервуар на случай… на случай самого худшего. Основной объём был теперь заперт. И чтобы открыть его снова, нужен был или его биометрический ключ, или полчаса работы с автогеном. Он не собирался давать врагам ни того, ни другого.

Далее – периметр. Он не стал активировать все мины-ловушки сразу. Это было слишком предсказуемо. Вместо этого он задействовал систему дистанционного управления. Каждое зарядное устройство, каждую растяжку теперь можно было взвести или обезвредить с центрального пульта. Это давало гибкость. Это давало элемент неожиданности.

Работа заняла три часа. Три часа лихорадочного, сосредоточенного труда. Когда он поднялся обратно в командный зал, тело было мокрым от пота, мышцы горели, но разум оставался ледяным и острым, как осколок. Он подошёл к мониторам. Тепловые сигналы приблизились. Теперь их было чётко видно: три колонны. Две – тяжёлые машины, возможно, переделанные вездеходы на гусеничном ходу. Одна – более лёгкая, быстрая, вероятно, разведка или ударная группа. Расстояние – восемьдесят километров. При их скорости они будут здесь через полтора-два часа.

Времени почти не оставалось.

Егор повернулся к другой части консоли – к спутниковому сканеру. Он ввёл координаты беженцев. Система, медленно вращая антенну, искала хоть какое-то тепловое излучение в указанном квадрате. Минута. Две. Наконец, на экране проступили слабые, едва различимые точки. Несколько сгруппированных, почти неподвижных биосигналов. Очень слабых. Рядом – одно пятно побольше, возможно, укрытие или сломанная техника. Никаких признаков движения, активности. Они замерзали. Прямо сейчас.

Двести двадцать километров. На «Витязе», даже по относительно чистому льду, с учётом объездов торосов и разводий – минимум пять часов в одну сторону. Десять – туда и обратно. Плюс время на поиски, на эвакуацию. У него не было десяти часов. У него, возможно, не было и пяти.

Но был другой путь. Более прямой. Более безумный.

Он вызвал на экран старую карту ледовой обстановки, составленную ещё советскими полярниками и дополненную его собственными наблюдениями. Между станцией и координатами беженцев лежал не просто лёд. Там проходила зона так называемых «старых полей» – нагромождений торосов, высотой с трёхэтажный дом, перемежающихся участками молодого, непрочного льда. Далее – район, отмеченный на карте красными крестами. «Сейсмоактивная трещина». Это была гигантская расселина в леднике, глубиной в сотни метров, частично заполненная морской водой. Она была нестабильна, её края постоянно обламывались, порождая айсберги. Но именно над ней, как паутина, натягивался в зимние месяцы ледяной мост – наледь, сцементированная морозом в сорок-пятьдесят градусов. Он проверял её год назад. Мост тогда был прочным. Но с тех пор прошла зима, лето, снова зима… Любой полярник знал: ледовые мосты – вещь ненадёжная. Они могли выдержать вес человека. А могли обрушиться под вездеходом.

Прямой маршрут через мост сокращал путь почти на семьдесят километров. Это было три с половиной часа до беженцев. Но это была игра в русскую рулетку с одним патроном в барабане.

Егор закрыл глаза на секунду. Перед внутренним взором встали циферблаты, стрелки, цифры: скорость врага, расстояние до беженцев, запас топлива, прочность льда, вероятность успеха, вероятность гибели. Он складывал их в голове, как уравнение с десятком неизвестных. И ответ выходил один: нужно разделиться. Нужно быть в двух местах одновременно. А это невозможно.

Значит, нужно было сделать врага медленнее. Нужно было встретить их не здесь, у стен крепости, а там, на подходах. Задержать. Посеять хаос. Украсть время.

Он открыл глаза. Решение было принято. Оно не было хорошим. Оно было единственным.

Егор направился в оружейную. Он не просто взял оружие. Он собрал снаряжение для двух разных миссий: для диверсии и для спасения. Карабин «Тигр» с подствольным гранатомётом и прицелом ночного видения – для встречи гостей. Компактный, но мощный автомат «Гроза» для ближнего боя – на случай, если придётся пробиваться через строй. Пистолеты, ножи, гранаты – осколочные, дымовые, светошумовые. И отдельно – взрывчатка. Пластит, детонаторы, провода. Много взрывчатки.

Потом он переоделся. Сменил удобный свитер на термобельё, а поверх – лёгкий, но невероятно тёплый комбинезон из композитных материалов, с интегрированной системой подогрева, работавшей от компактных аккумуляторов. Это была не гражданская экипировка. Это был боевой скафандр арктического спецназа, доставшийся ему в наследство от прошлых хозяев станции. Он проверил шлем с визором, системой связи и фильтрации воздуха. Всё в порядке.

Последним пунктом был «Витязь». Он спустился в нижний ангар, где стояла махина на шести массивных колёсах с шипами. Вездеход был стар, но поддерживался в идеальном состоянии. Броня – композитная, способная выдержать попадание крупнокалиберной пули. Двигатель – гибридный, тихий на электрической тяге, мощный на дизельной. Запас хода – тысяча километров. В салоне можно было перевозить до десяти человек. Сзади он давно установил дополнительную цистерну на пятьсот литров. Сейчас она была пуста. Он подключил её к станционной системе и начал заправку чистой водой. Пока насосы гудели, заполняя цистерну, он загрузил в салон «Витязя» медикаменты, концентрированные пайки, спальные мешки, печки. Всё, что может понадобиться обессиленным людям.

Взгляд упал на маленькую, зачехлённую рацию на панели управления вездехода. Ту самую, что ловила сигнал беженцев. Он включил её. Тишина. Никаких новых сообщений. Либо их передатчик сел окончательно, либо… Он отогнал мысль. Нет, они должны были держаться. Они должны были.

Цистерна наполнилась. Егор отключил шланги, проверил герметичность. Вода – это жизнь. Пятьсот литров. Десять человек могут продержаться на ней несколько недель, если экономить. Но сначала нужно было доставить эту воду туда.

Он взглянул на часы. Прошло четыре часа с момента сигнала тревоги. Вражеские колонны были уже в шестидесяти километрах. Они замедлились, вероятно, проводили разведку или ждали полного сгущения темноты. У него был небольшой, очень небольшой временной люфт.

Он сел за главный пульт управления станцией в последний раз. Ввёл команды, активировав протокол «Сфинкс». Все системы перешли на автоматическое поддержание и минимальное энергопотребление. Внешние огни погасли. Станция погрузилась в темноту, слившись с окружающим мраком. Только слабый тепловой след от её ядра мог выдать её присутствие. Но на таком расстоянии и в такую погоду его было бы сложно засечь.

Егор сделал последнее, самое тяжёлое. Он взял маленький, похожий на флешку, биометрический ключ от главного резервуара с водой. Посмотрел на него. Это был символ всей его жизни последних лет. Власть. Безопасность. Осмысленность. Он медленно, почти с ритуальной торжественностью, положил ключ в маленький титановый контейнер и спрятал его в потайное отделение в стене командного зала. Место знал только он. Если он не вернётся… вода навсегда останется запечатанной. И крепость станет склепом.

«Или трофеем для тех, кто сумеет её вскрыть», – мрачно подумал он.

Больше тут делать было нечего. Он вышел в ангар, сел за руль «Витязя». Завёл двигатель. Электрический мотор загудел почти беззвучно. Массивные ворота ангара, заваленные снаружи снежным надувом, медленно поползли в стороны. В проём хлынул ледяной ветер, несущий с собой колкую снежную крупу. Егор надвинул шлем, опустил визор. Мир за стеклом окрасился в зелёные тона ночного видения.

Он вывел «Витязь» на лёд. Оглянулся на станцию. Тёмный, угловатый силуэт против чуть более светлого неба. Его дом. Его крепость. Возможно, в последний раз.

Затем он резко развернул вездеход и направил его не на юго-восток, к беженцам, а на юго-запад. Навстречу приближающейся колонне.

План был прост и безумен. Он не мог позволить им спокойно подойти к станции и начать планомерную осаду. Он должен был атаковать первым. Ударить по самой уязвимой части – по разведгруппе. Посеять панику, заставить тяжёлые машины остановиться, развернуться, потратить время на поиск призрака, который их атаковал. Каждая украденная минута была шансом для беженцев. И для него самого.

«Витязь» шёл почти бесшумно на электрической тяге, легко преодолевая неглубокие снежные наносы. Егор не включал фары, полагаясь на приборы ночного видения. Ландшафт вокруг был сюрреалистичным: под светом звёзд и бледным свечением северного сияния, начавшего играть на горизонте, ледяные глыбы отбрасывали длинные, искажённые тени. Казалось, он ехал по поверхности чужой, мёртвой планеты.

Через сорок минут он достиг нужной точки – небольшого ледяного хребта, пересекающего путь вероятного движения лёгкой колонны. Он оставил «Витязь» в нише между двумя торосами, замаскировав его белым брезентом. Взял карабин, рюкзак с взрывчаткой, и пешком, крадучись, как тень, поднялся на гребень.

Ветер наверху выл с удвоенной силой, пытаясь сорвать его с ног. Он лёг на лёд, разложил снайперскую винтовку, подключил к ней баллистический вычислитель. Визор выдавал данные: ветер – пятнадцать метров в секунду, температура – минус сорок семь, влажность – низкая. Дальность – до двух километров. Он сканировал местность.

Их было три. Не вездехода, а… аэросаней. Быстрых, лёгких, на широких лыжах, с закрытой кабиной. Они двигались строем, треугольником, впереди – головная машина. Дистанция между ними – около пятидесяти метров. Они не спешили, ведя активное сканирование местности. На крыше каждой – вращающаяся оптико-электронная башня. Корпоративная разведка. Глаза и уши главных сил.