День, когда я перестал видеть цвета

Глава 1. Точка невозврата

Мир, который я знал, умер не в одночасье. Он не взорвался, не рассыпался пеплом и не утонул во мраке. Он умирал тихо, методично и неумолимо, как умирает от болезни старый, истощённый организм. Я стал свидетелем агонии цвета, и самым страшным было то, что никто, кроме меня, этого не замечал.

Всё началось во вторник. Именно во вторник, потому что понедельник был ещё пропитан обычной серой рутиной, а во вторник я позволил себе ненадолго остановиться и посмотреть по сторонам. Я стоял на перекрёстке, ожидая зелёного сигнала светофора, и рассеянно наблюдал за рекой людей, перетекающей с одной стороны проспекта на другую. Дул пронизывающий ветер, пахло мокрым асфальтом и выхлопными газами. Я сунул озябшие руки в карманы пальто и перевёл взгляд на здание напротив — старинный особняк с кирпичным фасадом, который местные власти всё грозились отреставрировать. Кирпич был... странным.

Я нахмурился, пытаясь подобрать слово. Кирпич был правильного размера, правильной кладки, но он не был красным. Он был не того цвета. Вместо насыщенного терракотового, почти бордового у тёмных пятен сырости, он выглядел так, словно его вымочили в растворе марганцовки, а затем высушили на солнце. Слишком блёклый, слишком... бесцветный. Я моргнул, предполагая, что виной тому низкое серое небо, дающее тусклый, рассеянный свет. Но ощущение неправильности не проходило.

Сигнал светофора сменился. Толпа качнулась вперёд, увлекая меня за собой. Я шёл и смотрел на мир с неприятным, саднящим чувством, будто в глаз попала соринка, которую никак не вымыть. Красная вывеска кофейни «Жар-птица» на углу выглядела погасшей. Алый бант на шее у девочки, прошедшей мимо с мамой, показался мне выцветшим, будто его постирали сотню раз. Красный цвет словно смыли с поверхности реальности.

Войдя в офис, я поднялся на свой этаж и сразу направился к кулеру. Наполняя стакан ледяной водой, я искоса взглянул на коллегу, Марину, которая стояла у окна с чашкой кофе. На ней был бордовый свитер, который я всегда мысленно называл «винным». Сегодня он был... коричневым. Просто коричневым, тусклым, как засохшая грязь.

— Марин, — позвал я, отхлебывая воду. Она обернулась. — У тебя свитер новый?

Она удивлённо посмотрела на свой рукав.

— Нет, тот же. А что?

— Да так. Выцвел, наверное?

Марина пожала плечами.

— Вроде нет. Обычный цвет.

Обычный цвет. Я ещё раз взглянул на свитер. В памяти он был другого оттенка, более глубокого, живого. Теперь он был плоским, как акварель, размытая большим количеством воды. Я списал это на плохое освещение, на усталость, на что угодно, лишь бы не думать о том, что мир, каким я его знал, начал покрываться трещинами.

День пролетел незаметно, растворившись в бесконечных отчётах и совещаниях. Вечером я вышел на улицу, надеясь, что свежий воздух прогонит наваждение. Город окутали ранние осенние сумерки. Я шёл по набережной, мимо фонарей, которые ещё не включились, мимо пустых скамеек и мокрых деревьев. Мир был тих и задумчив. И тут я увидел её.

Женщина в красном плаще стояла на краю пешеходного мостика, опершись на перила. Красный плащ. Это было единственное пятно цвета во всём окружающем меня сером мареве. Оно пульсировало, дышало, притягивало взгляд, как раскалённый уголёк в куче пепла. Я остановился как вкопанный. Сердце забилось часто-часто. Значит, красный не исчез? Значит, я всё-таки ошибался?

Я сделал шаг к ней, другой. Плащ развевался на ветру, но лицо женщины было размытым. Не в прямом смысле — просто я стоял слишком далеко. Я хотел подойти ближе, чтобы рассмотреть его черты, убедиться, что с этим пятном цвета всё в порядке. Но что-то меня остановило. Ноги словно приросли к брусчатке. Внутренний голос, тихий и вкрадчивый, прошептал: «Не подходи».

Я простоял так несколько минут, глядя на женщину. Она не двигалась. Потом она медленно повернула голову в мою сторону. Я не увидел её глаз, но почувствовал взгляд. Взгляд, который пробирал до костей, заставляя холодеть затылок. А затем она отвернулась и пошла прочь, скользя по мокрому тротуару, как призрак. Красное пятно удалялось, таяло, пока совсем не растворилось в серой пелене дождя, который начал накрапывать.

Я остался один. Вокруг меня был мир, лишённый красного цвета. Теперь я был в этом уверен. Это не освещение, не усталость, не ошибка зрения. Красный исчез. Исчезли алые зори, закаты, тюльпаны, флаги, помада на губах прохожих, кетчуп на витрине закусочной. Исчезло тепло. Я вдруг осознал, что замёрз. Внутренне, глубинно, как будто из меня вынули некий невидимый стержень, отвечавший за жар.

Ночью мне снились кошмары. Я стоял на бесконечной равнине, залитой красным светом. Свет этот был не от солнца, а от самой земли, как будто она была раскалена изнутри. Вдалеке стояла та самая женщина в плаще. Она простирала ко мне руки, но чем ближе я подходил, тем дальше она оказывалась. И всё время звучал голос — низкий, шелестящий, как сухие листья под ветром. Он повторял одно и то же слово, но я никак не мог его разобрать. Оно ускользало, распадалось на слоги, оставляя после себя лишь звон в ушах.

Я проснулся на рассвете, разбитый и вспотевший. Первым делом подошёл к окну. Небо было бледно-серым, без единого проблеска зари. «Небо и не обязано быть алым», — успокоил я себя. «В пасмурный день это нормально». Я сварил кофе, включил новости. Диктор говорил о снижении курса валюты, о пробках на кольцевой. На экране мелькали кадры с красной ковровой дорожки — какая-то премьера. Дорожожка была тускло-коричневой. Я выключил телевизор.

День прошёл в тумане. Я ловил себя на том, что разглядываю предметы, пытаясь определить, какие ещё оттенки изменились. Зелёный пока держался. Листва на деревьях была привычно-тусклой, но всё же зелёной. Синий — цвет джинсов и осеннего неба в разрывах туч — тоже был на месте, хотя, возможно, стал чуть более холодным. Красный исчез. Это стало аксиомой.

Вечером я сидел в своей гостиной, тупо уставившись в стену. На журнальном столике стояла ваза с засохшими розами. Когда-то они были алыми. Теперь их лепестки были пепельно-серыми, как старые газеты. Я взял один цветок в руки, покрутил. Даже запаха не осталось. Только сухая пыль.

И вдруг я увидел тень.

Она скользнула по стене, смазанная и нечёткая, как отражение в мутном стекле. Я резко обернулся, но в комнате никого не было. Только мерный гул холодильника с кухни и шум дождя за окном. Я снова посмотрел на стену. Тень была на месте. Она не принадлежала ни мне, ни мебели. Это была некая абстрактная форма, сгусток серого, который слегка колыхался, как дым. По моей спине пробежал холод.

— Кто здесь? — тихо спросил я в пустоту. Голос прозвучал глухо и как-то жалко.

Тень не ответила. Она лишь слегка сдвинулась, приняв очертания высокого человека. Или не человека. Фигура была непропорционально длинной, с вытянутыми конечностями и головой, склонённой набок. Она напоминала тень от карликового дерева, отброшенную на стену закатным солнцем, только огромную и живую.

Я не спал. Я был уверен, что не сплю. Я щипал себя за руку, тёр глаза, включал и выключал свет. Тень не исчезала. Более того, она, казалось, наблюдала за мной с каким-то холодным, отстранённым любопытством.

— Чего ты хочешь? — снова спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Тень шевельнулась. Одна из её длинных рук, если можно так назвать конечности этого существа, поднялась и указала на вазу с засохшими розами. Я перевёл взгляд. Розы оставались серыми. Затем рука тени указала на меня. Мне стало по-настоящему страшно. Это не было игрой воображения. Это был контакт. Меня обозначили.

Я попытался встать, но ноги не слушались. Мышцы сковало невидимой силой. Я мог только сидеть в кресле и смотреть, как тень медленно отделяется от стены. Она стала объёмной. Как дым, она поплыла ко мне, заполняя комнату запахом озона и старой библиотеки. Я зажмурился, ожидая чего-то ужасного, но ничего не произошло. Когда я открыл глаза, тень снова была на стене. Но теперь внутри неё, в том месте, где у человека находится грудь, пульсировало маленькое пятно. Оно было цветным. И цвет его был... красным.

Я вскочил с кресла. Ноги налились свинцом, но я доковылял до стены и протянул руку. Коснуться тени я не решился, лишь провёл ладонью в сантиметре от неё. Пятно продолжало пульсировать, гипнотизируя.

И тут раздался шёпот. Он исходил не из тени, а отовсюду и ниоткуда одновременно. Он проникал прямо в голову, минуя уши.

«Красный. Верни его».

Я отшатнулся.

— Как? — выдохнул я.

Тень медленно, как масляное пятно, расползлась по стене, оставив на обоях еле заметный след, похожий на копоть. И в воздухе повисло единственное слово, ясное и чёткое, как удар колокола:

«Отдай».

Я не знал, что именно должен отдать. Не знал, кому. Не знал, зачем. Но я понял, что стал частью некой чудовищной игры, правил которой мне никто не объяснит. Мир терял цвета, и только я это видел. Только я мог что-то изменить.

Утром я проснулся на полу в гостиной, одетый в ту же рубашку, что и вчера. Ваза с розами стояла на столе нетронутой, но цветы были уже не серыми, а... белыми. Ослепительно белыми, как свежий снег. Красного в них не было и намёка. В комнате было холодно, хотя батареи работали исправно. Я подошёл к зеркалу и уставился на своё лицо. Оно показалось мне чужим. Черты те же, но в них появилась новая глубина — как в лицах людей, переживших клиническую смерть. Я долго вглядывался в собственные глаза, пытаясь понять, что изменилось. Они были светло-карими. Но раньше в них было больше... золота? Тепла?

Я сварил кофе и сел у окна. Дождь прекратился, небо разъяснилось. Я посмотрел на крыши домов. Красные черепичные крыши были бурыми. Алое бельё, сушившееся на балконе соседнего дома, выцвело до серо-розового. Зелёные деревья казались более тусклыми, чем вчера.

«Синий», — подумал я вдруг с ледяным спокойствием. — «Следующим будет синий».

Эта мысль не была предположением. Это было знание, которое пришло извне, как откровение. Тень сказала «красный», и он ушёл. Она показала на меня. Значит, я был следующим звеном в цепочке. Но что я должен был отдать? Какой поступок совершить?

Я встал и начал ходить по квартире. Движение немного успокаивало. Я останавливался у полок с книгами, у старых фотографий, у сувениров, привезённых из путешествий. Всё это казалось теперь частью какого-то другого, далёкого мира. Мира, где был цвет.

На глаза попалась фотография в деревянной рамке. На ней мы с Аней на берегу моря. Солнце, песок, её жёлтый сарафан. Я поднёс снимок к свету. Жёлтый сарафан стал цвета грязного лимона. Аня улыбалась, но её лицо показалось мне размытым. Не на фотографии — в моей памяти. Я помнил её улыбку, её глаза, её смех. Но черты лица, мелкие детали, родинки на щеке — всё это начало стираться, как старая фреска под дождём.

Я испугался. По-настоящему, животным страхом. Я прижал фотографию к груди и закрыл глаза, пытаясь удержать образ. Аня. Волосы цвета тёмного мёда, разметавшиеся на ветру. Серёжки — маленькие серебряные капельки. Губы, тронутые персиковым блеском. Всё это таяло. Лицо становилось пятном, силуэтом, абстракцией.

«Нет!» — мысленно закричал я. — «Я не хочу забывать!»

Тень не появилась, но я ощутил её присутствие. Она была где-то рядом, за пределами видимого, но я знал: она наблюдает. Она ждёт. Она плетёт свою паутину.

Вечером я позвонил Ане. Мы не разговаривали уже несколько месяцев, после глупой ссоры, которую я сам раздул из-за гордости. Гудки шли долго. Я уже хотел сбросить вызов, как она ответила.

— Алло? — её голос был далёким и настороженным. — Максим? Что-то случилось?

Я хотел ей всё рассказать. Про цвета, про тень, про страх, который пожирает меня изнутри. Но слова застряли в горле. Как объяснить необъяснимое? Как не показаться сумасшедшим?

— Ань, — проговорил я наконец. — Ты помнишь наш спор? Ну, тогда... Я был неправ. Прости меня.

В трубке повисла тишина. Я слышал только её дыхание.

— Максим, это всё, ради чего ты звонишь? — в её голосе слышалось раздражение. — Спустя четыре месяца? Ты серьёзно?

— Да, — сказал я. — Я серьёзно. Я много думал. Я...

Я не мог сказать о главном. О том, что боюсь забыть её лицо. Что мир рушится, и она — единственная якорь, который может удержать меня от безумия.

— Максим, я не могу так с ходу. Это всё не просто. Ты обидел меня. Очень.

— Знаю. Но, может, встретимся? Просто поговорим. Я приеду.

Она вздохнула.

— Я подумаю. Дай мне время.

— Хорошо, — покорно согласился я. — Просто... не исчезай, ладно?

— Постараюсь, — сухо ответила она и положила трубку.

Я сидел в темноте, сжимая телефон. Разговор не принёс облегчения. Наоборот, стало ещё тяжелее. Я осознал, насколько эгоистичен был мой звонок. Мне было страшно за себя, за свою память, за своё восприятие. А ей было больно. И эта боль была настоящей, человеческой, не имеющей отношения к мистике.

Ночью тень пришла снова.

Я лежал в кровати, глядя в потолок. Луна за окном была яркой, почти полной. В комнате было светло. И вдруг свет начал гаснуть, словно кто-то медленно закрывал небесный фонарь рукой. Темнота сгустилась, и в ней проступили очертания высокой фигуры.

На этот раз я не стал прятаться или кричать. Я сел на кровати и посмотрел прямо на неё.

— Что тебе нужно? — спросил я устало.

Тень не пошевелилась. Затем в её груди снова запульсировало красное пятно. Теперь оно было больше, ярче. Оно походило на сердце, вырванное из груди и подвешенное в воздухе.

«Отдай», — прошелестел голос.

— Что отдать? — я повысил голос. — Скажи конкретно!

Тень медленно подняла руку и указала на окно. Я перевёл взгляд. За стеклом, в лунном свете, был виден старый тополь, росший во дворе. Его листья дрожали на ветру. Потом тень указала на мою грудь. На сердце.

— Себя? — прошептал я. — Ты хочешь, чтобы я отдал себя?

Ответом была тишина. Пятно в груди тени запульсировало быстрее, как будто в такт моему сердцебиению. Я чувствовал, как оно резонирует со мной, тянет из меня что-то, без чего жизнь становится пустой и бессмысленной.

Я зажмурился. «Это сумасшествие. Шизофрения. Опухоль мозга. Что угодно, но не реальность». Но отрицание не работало. Слишком много доказательств. Слишком явным было исчезновение красного. Слишком живой была тень.

Когда я открыл глаза, комната была пуста. Тени не было. Только на стекле остался еле заметный конденсат в форме ладони. Я подошёл и коснулся его. Холодный. Очень холодный.

Утром я позвонил на работу и взял отгул. Мне нужно было подумать. Я бродил по городу, разглядывая прохожих, вывески, витрины. Мир стал ещё бледнее. Исчез не только красный, но и оранжевый. Апельсины на прилавке были какими-то зеленовато-жёлтыми. Осенние листья — грязно-жёлтыми. Даже огни светофоров казались тусклыми и неживыми.

Я зашёл в кофейню, взял чёрный кофе, сел у окна. Напротив меня, через улицу, находился парк. Мамы с колясками, старики с газетами, молодые пары на скамейках. Всё как обычно. Но лица. Я начал замечать, что лица некоторых людей становятся размытыми. Не у всех, а выборочно. Как будто кто-то стёр ластиком их черты, оставив лишь общий овал. Жуткое зрелище. Я подумал, не схожу ли я с ума. Но потом понял логику: размывались лица тех, к кому у меня не было никаких эмоциональных привязок. Чем безразличнее мне был человек, тем быстрее он терял лицо. Дворник, метущий листву, — силуэт без глаз. Продавщица в киоске с прессой — белое пятно. А вот старик с собакой, который напомнил мне деда, — у него ещё сохранились глаза и улыбка.

Это было чудовищно. Я сидел в кофейне, смотрел на этот безликий мир, и меня трясло. Я заказал ещё кофе, но не мог пить. Руки дрожали. На салфетке я нарисовал красный круг — просто из потребности увидеть этот цвет. Но карандаш, которым я рисовал, был красным только по названию. На бумаге оставался след тусклого кирпичного оттенка. Я скомкал салфетку.

Вдруг в кафе зашла женщина. На ней было красное пальто. То самое. Я узнал его. Тот же фасон, та же длина, тот же оттенок... но теперь оно было бурым. И лицо женщины было размытым. Я уставился на неё, затаив дыхание. Она подошла к стойке, заказала чай, села за столик в углу. Её движения были плавными, но какими-то неестественными, как у заводной куклы. Я наблюдал за ней, не в силах оторваться.

Она не смотрела на меня. Пила чай, глядя в одну точку. И вдруг я услышал шёпот. Он доносился со всех сторон:

«Следуй за ней. Не сейчас. Позже. Узнаешь, что отдать».

Я вздрогнул. Это было не указание, а приглашение. Я должен был следовать за этой женщиной. За призраком в красном пальто. За последним осколком утраченного цвета.

Она допила чай, оставила чашку и вышла. Я вскочил, бросил на столик деньги и поспешил за ней. На улице было холодно, ветер пробирал до костей. Она шла быстро, не оборачиваясь. Я держался на расстоянии, прячась за прохожими. Мы шли по набережной, мимо моста, где я видел её впервые. Потом она свернула в узкий переулок. Я последовал за ней, хотя сердце колотилось где-то в горле.

Переулок был пуст. Старые кирпичные стены, мусорные баки, кошки. Женщина остановилась у глухой стены и повернулась ко мне. Её лица по-прежнему не было видно — только серое пятно. Но я чувствовал её взгляд. Пронзительный, немигающий.

— Чего ты хочешь? — спросил я, переводя дух.

Она не ответила. Подняла руку и указала на моё отражение в луже у ног. Я опустил взгляд. В мутной воде отражался не я. Точнее, я, но другой. В отражении моё лицо было ярким, живым, с чёткими чертами. А рядом со мной стояла тень. Она была огромной и чёрной, как сгусток ночи. Тень наклонялась к моему уху и что-то шептала.

Я отшатнулся. Взглянул на женщину. Она всё ещё указывала на лужу.

— Отдай то, что боишься потерять, — произнесла она голосом, который я не услышал, а почувствовал.

И тут я понял. С ужасающей ясностью, от которой внутри всё оборвалось. Я должен отдать не вещь. Я должен отдать эмоцию. Чувство. Воспоминание. То, что делает меня мной. Страх. Сожаление. Любовь.

Первым цветом был красный. Красный — цвет страсти, гнева, любви, крови. Значит, чтобы вернуть красный, я должен отдать... любовь? Или гнев?

— Что именно? — прошептал я, но женщина уже уходила.

Она растворилась в тумане, который начал наползать с реки. Я остался один. Лужа у моих ног потемнела. Отражение исчезло.

Я медленно побрёл домой. В голове крутилась одна мысль: «Точка невозврата пройдена». Теперь у меня есть выбор. Вернуть цвета, но потерять часть себя. Или остаться человеком, но жить в сером, безликом мире.

Я выбрал бороться. Но я ещё не знал, чем именно придётся пожертвовать.

Вечером я сел за стол, достал лист бумаги и написал список всех вещей, которые были для меня важны. Аня. Работа. Воспоминания о детстве. Друзья. Книги. Музыка. Способность чувствовать красоту. Я смотрел на этот список и понимал, что всё это — лишь разменная монета в игре, правил которой я не знаю.

Тень снова появилась. На этот раз она не была страшной. Она была... терпеливой. Она стояла в углу комнаты, как молчаливый наблюдатель, и ждала, пока я сделаю первый ход.

Я не выдержал.

— Почему я? — спросил я, глядя на неё.

Тень не ответила. Только в её груди снова запульсировало красное пятно. Теперь оно было похоже на открытую рану. Из неё капала... краска. Ярко-алая, светящаяся, она стекала по чёрному телу тени и исчезала, не достигая пола.

— Отдай, — снова произнёс шёпот. — Ты знаешь, что отдать.

Я знал. Я знал с того самого момента, как увидел лицо Ани на фотографии. Я должен отдать боль. Ту самую боль, которая грызла меня после расставания. Ту самую, которая не давала спать ночами и заставляла звонить ей после месяцев тишины. Я должен был отпустить её. Отказаться от этой боли. Перестать цепляться за неё.

Но как отказаться от боли, если она — единственное, что связывает меня с прошлым? Если она — единственное доказательство того, что я всё ещё чувствую?

— Я не могу, — прошептал я.

Тень шевельнулась. Пятно запульсировало быстрее.

«Тогда синий тоже уйдёт».

Я вскинул голову. За окном сгущались сумерки. Небо было тёмно-серым, но уже почти чёрным. Исчез не только синий цвет, но и его оттенки. Я подошёл к окну. На стене соседнего дома сияла неоновая вывеска. Она была синей. Но теперь она горела белым, почти слепящим светом. Синий уходил. Медленно, но неотвратимо.

Я сжал кулаки. Передо мной стоял выбор. Не сделать ничего и потерять всё. Или сделать шаг в неизвестность и, возможно, вернуть краски. Вернуть цвет. Вернуть лица.

Я закрыл глаза и начал вспоминать Аню. Её смех. Её волосы. Её глаза. Нашу последнюю встречу, когда мы кричали друг на друга в пустой квартире. Её слёзы. Мою гордость, которая не позволила попросить прощения сразу. Я воскресил всю эту боль, до последней капли. И я сказал вслух:

— Я отпускаю её. Я больше не буду держать в себе эту боль. Я прощаю себя. И её. Я отдаю это.

Слова повисли в воздухе. Ничего не произошло. Тень не шевельнулась. Пятно не запульсировало. Я открыл глаза.

И тут я увидел.

На столе, в вазе, засохшие розы начали наливаться цветом. Сначала слабо, как будто кто-то дул на тлеющие угли. Потом всё ярче, всё насыщеннее. Алый, багряный, пурпурный. Они стали красными. Ослепительно, невозможно красными. Как свежая кровь на снегу.

Я засмеялся. Смех получился истеричным, но облегчение было неописуемым. Это сработало. Боль, отпущенная мной, стала топливом для возвращения цвета. Красный вернулся.

Я подбежал к окну. Неоновая вывеска сияла прежним синим светом. Листва на деревьях казалась зеленее. Мир наполнялся красками, как фотография в проявочной ванне.

Но тут я заметил кое-что ещё. Моё отражение в оконном стекле. Лицо стало бледнее. Глаза — пустыми. Из них ушло что-то важное. Что-то, что делало меня живым.

Я обернулся. Тень всё ещё стояла в углу. Она стала ещё плотнее, ещё реальнее. Пятно в её груди уменьшилось, но не исчезло. Оно было насыщенного, глубокого красного цвета. Оно пульсировало в такт моему сердцу.

«Ты сделал первый шаг», — произнёс шёпот. — «Теперь ты видишь. Возвращение требует жертв. Чем больше отдаёшь, тем больше получаешь. Чем больше получаешь, тем меньше остаётся тебя».

Я опустился в кресло. Мне было плохо. Тошнило от осознания. Я не вернул цвета — я обменял их на часть своей души. Сделка с тенью состоялась. И это только начало.

Я знал, что будет дальше. Появится новый цвет. Или, наоборот, исчезнет следующий. И тень снова придёт, чтобы забрать своё.

Книга моей жизни открылась на первой странице. И название у неё было страшное: «День, когда я перестал видеть цвета».

Я не знал, сколько ещё глав в этой книге. Но я знал, что каждая из них будет стоить мне частицы самого себя. И я был готов платить.

По крайней мере, я так думал.

Глава 2. Цена синевы

Я проснулся с ощущением, будто внутри меня поселился кто-то другой. Нет, не другой — скорее, будто из меня вынули некую важную внутренность, оставив после себя зияющую, ноющую пустоту. Словно вырвали зуб, а на его месте осталась лунка, которая всё ещё кровоточит, хотя рана уже затянулась тонкой плёнкой. Я лежал в постели, глядя в потолок, и пытался понять, что именно изменилось. В комнате было непривычно тихо. Даже холодильник на кухне, который раньше гудел с равномерностью метронома, сейчас молчал, будто выжидал. Я прислушался к себе. Внутри было тихо. Слишком тихо.

Я сел на кровати и огляделся. Утренний свет, пробивавшийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, казался ярче, чем обычно. В нём было больше жёлтого, тёплого, почти осязаемого. Я посмотрел на вазу с розами. Они стояли на журнальном столике, и их цвет был настолько насыщенным, что у меня защипало в глазах. Красный. Настоящий, живой, пульсирующий. Оттенки переливались: от алого у основания лепестков до густо-багрового на самых кончиках, где они уже начали подсыхать. Это было красиво. Так красиво, что захотелось плакать.

Но внутри меня что-то не отзывалось. Я смотрел на эту красоту, но не чувствовал радости. Не было ни восторга, ни облегчения, ни даже простого удовлетворения от того, что вчерашняя сделка с тенью сработала. Была только холодная констатация факта: красный вернулся. Я встал, подошёл к окну и распахнул шторы.

Город просыпался. Солнце поднималось над крышами, окрашивая небо в нежные персиковые тона. Но небо... Небо было какого-то странного оттенка. Слишком бледного. Словно акварель, размытую большим количеством воды. Я прищурился. У линии горизонта небо было почти белым, а выше приобретало едва уловимый голубоватый отсвет. Но даже этот голубой был каким-то ненастоящим, словно выцветшая фотография из старого журнала.