Охота на идею

Глава 1. Трещина в монолите

Дождь в Эрго-Сити никогда не шел вертикально. Он всегда падал под углом, подгоняемый ветрами с Изумрудного залива, и барабанил по стеклу не каплями, а какими-то злыми, косыми очередями, будто сам мир пытался пробить брешь в герметичности небоскребов. Аарон Кейн стоял у панорамного окна своей квартиры на сто семнадцатом этаже и смотрел, как внизу, сквозь серую пелену, пульсируют огни города. Линии магнитных трасс, опоясывающие башни из стали и зеркального пластика, походили на светящиеся артерии, но сейчас они казались ему удавкой. Удавкой, которая медленно, но верно затягивалась на горле.

Он не спал трое суток. Трое суток, превративших его просторную, стерильную квартиру в бункер осажденного разума. На журнальном столике из черного матового стекла громоздились чашки с засохшей кофейной гущей, голографические планшеты с погасшими экранами и россыпь мелких деталей, в которых только наметанный глаз мог узнать микро-приводы и сервомоторы последнего поколения. Запах озона и перегретого металла смешивался с ароматом дорогого табака — единственной слабости, которую Аарон позволял себе уже пятнадцать лет.

Он смотрел на свое отражение в мокром стекле. Высокий, худощавый мужчина тридцати четырех лет с резкими, словно высеченными из камня чертами лица. Глаза, которые когда-то называли глазами визионера, теперь запали и покраснели от усталости. Темные волосы, обычно аккуратно зачесанные назад, висели неопрятными прядями, спадая на высокий лоб. Он выглядел как человек, стоящий на краю, но дело было не в физическом истощении. Дело было в том, что отражение в стекле, как ему казалось, жило своей жизнью. Оно моргало с едва заметной задержкой, которую не засек бы ни один детектор лжи, но которую чувствовал он сам.

Тишину разрезал мелодичный сигнал входной системы. Звук был мягким, почти ласковым, но Аарон вздрогнул так, словно над ухом выстрелили. Он знал, кто пришел. Юристы «НейраТех» были пунктуальны, как швейцарские часы, и безжалостны, как раковая опухоль. Они пришли за его идеей. За «Проектом Прометей».

— Открой, — произнес он в пустоту, и матовые створки двери бесшумно разъехались в стороны.

В комнату вошли двое. Первый — мужчина лет пятидесяти в безукоризненно скроенном костюме цвета мокрого асфальта. Алан Рихтер, глава патентного отдела «НейраТех». Его лицо, гладкое и бесстрастное, напоминало маску из фарфора, за которой невозможно было прочесть ни одной эмоции. Он держал в руке тонкий кейс из углеродного волокна, который, несомненно, содержал очередную порцию юридических угроз.

Вторым был молодой человек лет двадцати пяти с цепким, оценивающим взглядом. Он был представлен как Маркус Вейл, младший патентный аналитик, но Аарон сразу понял его настоящую роль — свидетель, стажер, которого взяли, чтобы тот набирался опыта в том, как корпорация перемалывает гениев в труху. Его присутствие должно было оказывать психологическое давление. Зритель на казни.

— Добрый вечер, господин Кейн, — произнес Рихтер, не дожидаясь приглашения проходя в центр комнаты. Его голос был сухим и шелестящим, как перелистываемые страницы судебного иска. — Надеюсь, вы провели последние дни продуктивно. Обдумали наше предложение?

— Я не торгуюсь с ворами, — ответил Аарон, не оборачиваясь. Он продолжал смотреть в окно. — Ваше «предложение» — это ультиматум, прикрытый тонким слоем корпоративной вежливости.

Вейл хмыкнул, но под ледяным взглядом Рихтера тут же сделал серьезное лицо.

— Вор? — Рихтер аккуратно положил кейс на стол, прямо на рассыпанные детали сервоприводов. Раздался неприятный скрежет металла о карбон. — Это серьезное обвинение, господин Кейн. Особенно в свете того, что все патентные заявки, поданные вами, были оплачены нашей компанией. Все лабораторные мощности, на которых вы работали последние пять лет, принадлежат «НейраТех». Каждая формула, которую вы вывели, каждая модель, которую вы построили, — это продукт корпоративных инвестиций. А вы, вместо того чтобы передать финальный прототип, вдруг заявляете о краже и пытаетесь уничтожить данные.

— Инвестиции? — Аарон резко развернулся. В его воспаленных глазах вспыхнул гнев. — Вы называете это инвестициями? Я вложил в «Прометей» свой разум. Свое время. Свою душу. А вы подсунули мне контракт, составленный так, чтобы забрать все. Вы не финансировали исследования, Рихтер. Вы скупали мое будущее по дешевке.

— Рынок идей, господин Кейн, — спокойно парировал Рихтер, открывая кейс. Внутри, в специальных пазах, лежал матово-черный планшет. Он вытащил его и активировал, и над поверхностью стола развернулась сложная голографическая структура — трехмерная схема «Проекта Прометей». Это был не просто двигатель или источник энергии. Это был симбиоз квантового процессора и биологической нейросети, способный к самообучению на уровне, который раньше считался научной фантастикой. Искусственный интеллект, лишенный холодной логики машин, наделенный искрой интуиции. — Рынок идей, как и любой другой, требует отдачи от вложений. Вы подписали документ, по которому все производные открытия, сделанные на нашем оборудовании, принадлежат нам. Это закон.

— Я подписал его, потому что он был написан на двухстах страницах юридического жаргона! — Аарон стукнул кулаком по столешнице. Чашки подпрыгнули, одна из них упала на пол и разбилась. Звук был резким, отрезвляющим. — Вы намеренно запутали условия.

Вейл, все это время стоявший чуть поодаль, сделал шаг вперед. Его голос был моложе, резче, с нотками того высокомерия, которое свойственно людям, никогда не создававшим ничего своего.

— Господин Кейн, незнание закона не освобождает от ответственности. А уж патентного кодекса — тем более. Вы пытались вывезти с территории лаборатории физический носитель с исходным кодом «Прометея». Это уже не гражданский спор о правах. Это попадает под статью сто двадцать один, дробь четыре Уложения о ментальной собственности. Кража охраняемой интеллектуальной собственности. Предварительное наказание — до пятнадцати лет изоляции в колонии строгого режима.

В комнате повисла звенящая тишина. Даже шум дождя, казалось, стих, вслушиваясь в этот приговор. Пятнадцать лет. За то, что он хотел оставить себе то, что родилось в недрах его собственного сознания.

— Это моя идея, — тихо сказал Аарон. Это был шепот человека, который уже проиграл битву, но еще не проиграл войну. — Она пришла мне в голову. Я выносил ее. Я соединил в ней принципы нейробиологии и квантовой механики. Без меня «Прометей» — просто груда металла и кремния. Вы можете владеть чертежами, но вы никогда не заставите его работать так, как заставил бы я.

— Это мы еще посмотрим, — холодно улыбнулся Рихтер. — Наши инженеры уже работают над воссозданием ваших алгоритмов. А чтобы ускорить процесс, нам нужно полное картирование вашего мнемонического следа. Мы подали прошение в Центральный суд о проведении принудительной ментографии.

Слово ударило под дых. Ментография. Сканирование памяти. Эта технология, еще десять лет назад бывшая чудом нейромедицины, позволявшая возвращать воспоминания жертвам амнезии, теперь стала главным инструментом корпоративных войн. Последний рубеж, взломанный и превращенный в оружие. Суды все чаще выносили постановления о принудительной «загрузке» содержимого мозга, если истец мог доказать, что релевантная информация хранится именно там. Это считалось гуманной альтернативой допросу с применением сыворотки правды. Гуманной! Изнасилование разума под прикрытием правосудия.

— Вы не посмеете, — произнес Аарон, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Это вторжение в личность. Есть предел…

— Предела нет, когда речь идет о прорывных технологиях, господин Кейн, — перебил его Рихтер, захлопывая кейс. Звук был финальным, как удар молотка судьи. — Государство заинтересовано в «Прометее» не меньше нашего. Военные уже прислали запрос. Вы даже не представляете, с каким уровнем сил вы вздумали тягаться. Ваш судебный иск против «НейраТех» — это комариный укус для слона. Но укус раздражающий. Поэтому мы даем вам последний шанс. Завтра в полдень. Вы приходите в наш офис, подписываете акт о полной и безоговорочной передаче всех прав, и мы отзываем прошение о ментографии. Вы остаетесь на свободе, с репутацией, возможно, слегка подмоченной, но целой. Или же…

Он не договорил. Он просто указал на голограмму «Прометея», которая все еще висела в воздухе, переливаясь изумрудными и алыми огоньками. Искра интуиции, заключенная в схему, казалась сейчас насмешкой над его создателем. Ты породил меня, но ты мне не хозяин.

Рихтер и Вейл ушли так же бесшумно, как и появились. Двери сомкнулись, отрезав Аарона от внешнего мира. Он остался один на один со своим отражением и разбитой чашкой на полу.

Ночь прошла без сна. Аарон сидел в кресле, прокручивая в голове один и тот же диалог. Он знал, что «НейраТех» блефует лишь отчасти. Принудительная ментография была крайней мерой, процедурой дорогой и бюрократически сложной, но для такого проекта, как «Прометей», корпорация могла пойти на все. И они пойдут. Дело было не в деньгах. Дело было в контроле. Контроле над следующим этапом эволюции.

К утру он принял решение. Это было решение загнанного в угол зверя, который понимает, что от судьбы не убежать, но может выбрать способ встречи с ней. Он не позволит им насильно вломиться в его разум. Если его память должна быть вскрыта, он сделает это на своих условиях. Он пойдет на добровольную ментографию. Он сам покажет им, что в его голове нет никаких «украденных чертежей», что «Прометей» — это продукт его уникального мышления, а не собранный по кускам корпоративный пазл.

Это был отчаянный шаг. Добровольное сканирование памяти было обратимо, но процесс подготовки к нему… психиатры сравнивали его с многократным переживанием собственной смерти. Но выбора не было. Если он добровольно откроет разум, «НейраТех» не сможет диктовать условия. Суд будет на его стороне.

Он позвонил своему адвокату, Елене Штерн. Ее голос в трубке был хриплым со сна.

— Ты сошел с ума, Аарон. Добровольная ментография? Они же увидят все. Твои страхи. Твои детские травмы. Каждую постыдную мысль. Ты готов к этому?

— У меня нет детских травм, Елена. У меня было счастливое детство. Мой отец… ты знаешь моего отца. Он — монолит. Он научил меня всему. Мне нечего скрывать.

— У каждого есть что скрывать, Аарон. Даже от самого себя, — мрачно ответила адвокат. — Но если ты уверен… я начну готовить документы. Но помни: оттуда не возвращаются прежним. Процедура меняет нейрохимию мозга. Ты рискуешь не только своей свободой, но и рассудком.

— Рассудок — это то, что у меня пытаются украсть, — отрезал он и сбросил вызов.

Новость о том, что Аарон Кейн согласился на добровольную ментографию, взорвала информационное поле города. В мире, где идеи стали главной валютой, а право на мысль охранялось патентными легионами, добровольное вскрытие памяти было сродни публичному самоубийству. Журналисты осаждали его дом, голографические экраны на фасадах небоскребов транслировали его портрет с пометкой «Гений или безумец?», а акции «НейраТех» подскочили на три процента.

Слушание назначили в Центральном суде Эрго-Сити. Это было здание, напоминавшее гигантскую раковину моллюска, вывернутую наизнанку: все его коммуникации, трубы и кабели были выставлены напоказ, как символ прозрачности правосудия. Но Аарону оно казалось склепом.

Зал суда был набит до отказа. Представители корпорации, облаченные в свои безупречные костюмы, сидели с каменными лицами. Рихтер восседал в первом ряду, и в его глазах Аарон прочел не триумф, а странное, почти неуловимое беспокойство. Рядом с ним сидел Маркус Вейл, который нервно постукивал пальцами по планшету.

Судья, женщина с лицом, изборожденным морщинами опыта, но глазами острыми и цепкими, объявила о начале слушания. Адвокаты обменялись предварительными заявлениями. Затем слово взяла Елена Штерн.

— Ваша Честь, — начала она, и ее голос эхом разнесся под сводами зала. — Мой подзащитный, Аарон Кейн, отвергает все обвинения в краже ментальной собственности. Он утверждает, что идея, известная как «Проект Прометей», является плодом его собственных интеллектуальных усилий. Для доказательства своей невиновности он готов предоставить полный и неограниченный доступ к своей памяти. Он добровольно соглашается на процедуру глубокой ментографии в присутствии независимых экспертов и наблюдателей от обеих сторон.

По залу прокатился гул. Репортеры зашептались, застрекотали камеры. Это было эффектное заявление.

Судья подняла руку, призывая к тишине.

— Господин Кейн, — обратилась она к нему. — Понимаете ли вы, на что соглашаетесь? Ментография — это не детектор лжи. Это полная картография вашей мнемонической системы. Все, что вы когда-либо видели, слышали, чувствовали или думали, будет извлечено, оцифровано и выведено на эти экраны. Это может затронуть не только вас, но и других людей, чьи образы хранятся в вашей памяти. Вы готовы к такому уровню публичности?

Аарон встал. Он чувствовал, как десятки пар глаз буравят его спину. Он нашел взглядом отца. Виктор Кейн сидел на скамье для свидетелей, прямой и спокойный. Его седые волосы были аккуратно подстрижены, взгляд серых глаз был твердым. Он слегка кивнул сыну — жест поддержки, который Аарон прочел без слов. Отец верил в него. Как верил всегда.

— Я готов, Ваша Честь, — сказал Аарон.

После этого начался ад. Процедура подготовки к ментографии заняла три часа. Сначала — медицинский осмотр. Его кровь проверили на наличие психотропных веществ, тело опутали сетью датчиков, считывающих сердечный ритм и мозговую активность. Затем последовал самый мучительный этап — введение нано-зондов. Микроскопические машины, впрыснутые в сонную артерию, должны были добраться до мозга и образовать временную нейронную сеть-ретранслятор.

Ощущение было такое, будто под черепом ползают тысячи ледяных муравьев. Аарон лежал на медицинской кушетке, глядя в белый потолок, и пытался дышать ровно. Елена стояла рядом, ее лицо было бледным.

— Еще не поздно остановиться, — прошептала она. — Мы можем просто проиграть суд и подать на апелляцию. Это займет годы.

— У меня нет этих лет, — процедил он сквозь зубы. — Они отнимут все.

В комнату вошел главный техник, сутулый человек в очках с толстыми линзами, за которыми глаза казались неестественно большими.

— Зонды имплантированы, — произнес он бесцветным голосом. — Сеть стабильна. Мы готовы начать процедуру глубокого картирования. Вы будете видеть свои воспоминания, а мы — их цифровую проекцию на главном экране в зале. Постарайтесь не сопротивляться потоку образов. Это может вызвать когнитивный диссонанс и боль.

Сопротивляться? Аарон даже не знал, как это — сопротивляться собственной памяти. Он был уверен, что знает о себе все. Его жизнь была прямой линией. Учеба. Первые чертежи. Смерть матери. Отец, который заменил ему целый мир. Работа в «НейраТех». Озарение, приведшее к созданию «Прометея». Это была чистая, незамутненная история жизни гения. Ему нечего бояться.

Его перевезли в зал суда. Для него установили специальное кресло, подключенное к массиву серверов и огромному голографическому проектору. Ремни мягко, но настойчиво зафиксировали его запястья и лодыжки. Прозрачный купол, усеянный светодиодами, опустился на голову. Аарон почувствовал легкий зуд — это нано-зонды начали синхронизацию.

Судья подала сигнал.

— Начать процедуру мнемонической реконструкции.

Сначала не было ничего. Только темнота и тихое гудение аппаратуры. Аарон закрыл глаза и постарался расслабиться. Он вспомнил слова техника: «Вы будете видеть свои воспоминания». Он попытался представить отца. Виктора Кейна. Его сильные руки, которыми он учил его держать паяльник. Его спокойный голос, объясняющий принципы термодинамики. Их дом у залива.

И мир взорвался светом.

На огромном экране, висящем над залом, начало проступать изображение. Сначала размытое, как отражение в мутной воде, оно становилось все четче и четче. Публика ахнула.

Это была комната. Детская. Стены оклеены обоями с яркими звездами. На полу разбросаны игрушки — кубики, модель космического корабля, детский конструктор. В углу стояла кровать в форме гоночного болида. Аарон, завороженный, смотрел на сцену из своего прошлого, узнавая ее. Ему было здесь, должно быть, лет пять.

— Это ключевое воспоминание, — прокомментировал техник, глядя на показатели мозговой активности. — Один из мнемонических якорей субъекта.

На экране появился человек. Молодой Виктор Кейн. Высокий, с копной черных волос, еще без седины. Он сидел на корточках перед маленьким Аароном и держал в руках крошечную печатную плату, от которой тянулись разноцветные проводки к маленькой лампочке.

— Смотри, Аарон, — прозвучал в зале голос Виктора, усиленный динамиками. Голос был полон тепла и терпения. — Если соединить этот контакт с этим… загорается свет. Это называется цепь.

Маленький Аарон, пухлый мальчуган с огромными от любопытства глазами, потянулся к плате. Его пальчики были еще такими неуклюжими. Он соединил проводки, и лампочка вспыхнула. Детское лицо озарилось восторгом, и по залу суда прокатилась волна умиления. Даже суровые лица патентных юристов смягчились. Все увидели момент рождения гения. Тот самый миг, когда искра познания воспламенила разум ребенка.

Аарон, сидя в кресле, улыбался. Он помнил этот момент. Этот запах плавленой канифоли, это тепло отцовских рук. Это была правда его жизни.

Елена Штерн облегченно выдохнула. Все шло идеально.

— Увеличьте разрешение и глубину сканирования, — приказал техник. — Переход на второй уровень.

И тут изображение на экране дрогнуло. Как старая кинопленка, зажеванная проектором, кадр с улыбающимся отцом и сыном пошел рябью. Цвета стали блекнуть, сменяясь какими-то зеленоватыми, болезненными оттенками. На несколько мгновений проступила совсем другая картинка, наложившись на первую, как двойная экспозиция.

Аарон нахмурился. Он не понимал, что происходит. Где-то в глубине его сознания возникло странное, тревожное чувство, похожее на зуд, который невозможно почесать.

— Помехи? — спросил судья.

— Не должно быть, — техник застучал по клавишам. — Сигнал нестабилен. В нейронной сети фиксируется аномальная активность. Похоже на… интерференцию.

— Что это значит?

— Это значит, что одно воспоминание накладывается на другое. Как будто на одной магнитной ленте записано два фильма, — растерянно пробормотал техник.

Напряжение в зале росло. Рихтер подался вперед, его глаза превратились в щелочки. Виктор Кейн нахмурился, сжимая подлокотники скамьи.

Аарон зажмурился, пытаясь прогнать странные образы, которые начали мелькать перед его внутренним взором. Это были не его воспоминания. Какие-то обрывки. Другая комната, стерильно-белая, с яркими лампами. Чьи-то руки в перчатках. Запах антисептика. Острая боль в виске. Кто-то говорит: «Объект сопротивляется. Увеличьте дозу нейролептика». Голос был холодным, бездушным.

— Я это не помню! — прошептал Аарон, но его слова утонули в шуме, поднявшемся в зале.

Потому что на экране начало проступать новое, четкое, как удар молнии, изображение. Оно полностью вытеснило собой идиллическую картинку детской. Это был уже не домашний видеоархив. Это был высокобюджетный фильм ужасов, смонтированный из обрывков реальности.

Зрители увидели помещение, залитое мертвенным неоновым светом. Похоже на подземную лабораторию или технический этаж небоскреба. Стены из необработанного бетона, опутанные трубами. На полу — лужи какой-то маслянистой жидкости. В центре стоял операционный стол, пристегнутый к нему человек с мешком на голове. По фигуре, по одежде было видно, что это мужчина. На нем был дорогой костюм, испачканный кровью.

В углу стоял кто-то еще. Фигура, частично скрытая в тени. Но движения… Аарон с леденящим ужасом узнал эти движения. Он видел их каждый день в зеркале. Фигура подняла руку, в которой тускло блеснул скальпель.

— Нет… — выдохнул Аарон, начиная биться в ремнях. Купол на его голове завибрировал. — Это не я! Остановите!

Но никто не слушал команды. Все взгляды были прикованы к экрану. Фигура из тени сделала шаг вперед, и свет упал на лицо. По залу пронесся единый, судорожный вздох ужаса.

Это был Аарон Кейн.

На его лице не было ни тени сомнения или колебания. Это было лицо хирурга, сосредоточенное, отстраненное. Он подошел к столу и одним резким движением сорвал мешок с головы жертвы. И зал увидел лицо мужчины. Избитое, в кровоподтеках, но тем не менее узнаваемое до последней черточки.

Это был Виктор Кейн.

Отец и сын смотрели друг на друга через разделяющее их пространство экрана. Один — в ужасе со скамьи свидетелей, второй — с холодной, нечеловеческой решимостью на экране. Иллюзорный Аарон улыбнулся. Улыбка была спокойной, почти ласковой.

— Ты знаешь, что должен умереть, — сказал он голосом, который был голосом Аарона, но каким-то чужим, лишенным всех привычных интонаций. — Так требует код.

И скальпель медленно, неумолимо, начал опускаться.

Зал взорвался криками. Виктор Кейн вскочил на ноги, крича: «Аарон! Что это?! Что это значит?!». Судья била молотком, призывая к порядку. Елена Штерн побледнела как полотно. Рихтер смотрел на экран с выражением крайнего, парализующего изумления.

А Аарон, настоящий Аарон, закричал. Это был крик человека, чей разум разбивается на тысячу осколков. Он не знал этого воспоминания. Он не помнил этого места. Он не мог этого сделать! Его отец был жив, он стоял там, в двадцати метрах от него! Но картинка на экране была настоящей. Настолько настоящей, что он чувствовал холодную рукоять скальпеля в своей ладони. Чувствовал прямо сейчас.

Внезапно главный экран погас, оставив после себя лишь мертвенно-белый прямоугольник. Зажглись лампы аварийного освещения. Техник отключил систему.

— Мозг перегружен! — закричал он. — Мнемонический коллапс! Мы теряем его!

Но это было не все. Прежде чем экран погас, Аарон успел увидеть кое-что еще. Образ, который молнией прошил его сознание и остался там, выжженный на сетчатке души.

Там, на экране, в том операционном зале, на заднем плане, стояли стеллажи. И на этих стеллажах, ряда за рядом, в цилиндрических стеклянных контейнерах, заполненных мутной жидкостью, плавали человеческие мозги. Десятки мозгов, опутанных паутиной электродов, и каждый был подключен к единому центральному хабу. Это была не просто пытка, не просто убийство. Это была коллекция. Библиотека разумов. Ферма для выращивания чужих мыслей.

И в самый последний миг, прежде чем реальность погасла и его накрыла волна беспамятства, Аарон понял чудовищную, парализующую истину. Его мозг был не только его. В нем жили десятки, если не сотни, других сознаний. И одно из них только что показало ему, как он убил собственного отца.

Сознание Аарона Кейна рухнуло в черную, бездонную пропасть, оставив зал суда в состоянии шока и хаоса. Последним звуком, который он слышал, проваливаясь в небытие, был голос его отца. Не тот, холодный, из видения, а настоящий, полный боли и предательства, повторяющий один и тот же вопрос:

— Аарон, что ты наделал?..

Глава 2. Эхо в чужом сознании

Тишина обрушилась не сразу. Сначала был грохот — удар собственного сердца, многократно усиленный микрофонами, вживленными в черепную коробку. Потом — звон разбитого стекла. Нет, не стекла. Это треснула реальность. Аарон Кейн падал в бездну, и эта бездна имела цвет не черный, а белый. Ослепительно-белый, как стены психиатрических палат, как снег, заметающий следы, как чистый лист бумаги, на котором еще не написали приговор.

Он не потерял сознание в привычном смысле слова. Его мозг, перегруженный потоком чужеродных данных, просто отключил интерфейс связи с телом. Аарон застрял в промежутке — между бодрствованием и сном, между своей памятью и чужой. Он висел в вязкой пустоте, где время текло не стрелой, а спиралью, закручиваясь в тугие петли. И в этих петлях он снова и снова переживал момент, которого никогда не было.

Скальпель в его руке. Холодная сталь. Капли чужой крови на манжетах. И голос. Собственный голос, говорящий слова, которые он никогда не произносил: «Ты знаешь, что должен умереть. Так требует код». Кто говорил этими словами? Какая сущность, поселившаяся в его нейронах, использовала его тело как куклу? И самое страшное — в этом воспоминании, таком чужом и таком реальном, он чувствовал удовлетворение. Удовлетворение палача, который хорошо сделал свою работу.

Он пытался кричать, но голосовые связки не повиновались. Он пытался проснуться, но не мог найти границу между явью и кошмаром. Где-то на периферии его затухающего сознания мелькали образы. Лица. Сотни лиц, которых он никогда не видел, но которые почему-то казались ему знакомыми. Они смотрели на него изнутри его собственной головы, как заключенные из окон тюрьмы. Кто вы? Почему вы здесь? Ответом была лишь какофония шепотков, обрывков фраз на разных языках, запахов, которых не существовало, и прикосновений, которые некому было оставить.