Право на небытие

Глава 1. Адвокатская этика

Дождь в Городе-на-Плато никогда не заканчивался. Он не лил стеной, не барабанил по карнизам — он моросил, создавая ощущение, будто весь мегаполис поместили в гигантскую камеру солевого тумана для испытания на коррозию. Влага просачивалась сквозь поры бетона, оседала на лицах прохожих микроскопической плёнкой, смешиваясь с дыханием рекуператоров воздуха. На уровне четырехсотого этажа, где располагался офис адвоката Сольвейга, туман был особенно густым. Он клубился за панорамным окном, словно призрачное море, скрывая очертания далеких шпилей Центрального Процессинга.

Гордон Сольвейг сидел в кресле из натуральной кожи — непозволительная роскошь в эпоху синтезированных полимеров — и смотрел сквозь эту пелену. Кожа кресла была тёплой, живой, она помнила прикосновения своих предыдущих владельцев. Она была ровесницей самого Гордона, а это, по нынешним меркам, означало глубокую, почти неприличную древность. Ему было девяносто четыре года. Для человека, чьё детство пришлось на закат эры естественной смерти, это был солидный, но отнюдь не рекордный возраст. Его биологическое тело, поддерживаемое нанобиотическими комплексами «Страж», выглядело на крепкие сорок пять. Седина лишь слегка тронула виски, а морщины залегли только в уголках глаз — дань многолетней привычке щуриться, читая мелкий шрифт цифровых документов.

На столе перед ним парила, едва заметно вибрируя, стопка инфокристаллов. Дела. Все они были «особо сложными». Других его контора и не брала. Имущественные споры между физическими лицами и их цифровыми копиями, тянущиеся десятилетиями. Раздел «нейронного наследия» — этот термин ввели лет двадцать назад, когда стало ясно, что оцифрованные матрицы личности могут генерировать идеи и после биологической смерти оригинала. Претензии корпораций к резидентам «Эфира», чьи симулированные разумы отказывались выполнять расчётные задачи, утверждая, что у них «болит голова».

Глупость. Какая может быть голова у пакета данных?

Но это было привычно. Это был хлеб Гордона Сольвейга, его известность, его состояние и его тюрьма. Ему нравилось это слово — «тюрьма». Он никогда не произносил его вслух, но каждый раз, глядя на бесконечный дождь, ощущал его вкус на языке.

Сегодня ему предстояло принять нового клиента.

В предбаннике, отделанном под чёрный мрамор, замерцал сигнал вызова. Адвокатская система «Фемида-7», прошитая в структуру кабинета, транслировала мыслеобраз прямо в зрительную кору Гордона. Он увидел перед собой фигуру — высокую, неестественно прямую, закутанную в плащ из «умного волокна», подстраивающего цвет под окружающую среду. Лицо вошедшего было скрыто под проекционной маской, стандартной для тех, кто предпочитает анонимность в публичном пространстве. Маска мерцала размытым серым пятном, искажая черты.

— Посетитель ожидает в приёмной, — прошелестел голос «Фемиды» в подкорке сознания. — Уровень доступа: «нулевой приоритет». Маркер оплаты: код «Инфинити».

Гордон чуть приподнял бровь. Код «Инфинити» означал, что счёт оплачен авансом из резервов Совета по Этике Цифрового Бессмертия. Это были огромные деньги, и тратились они только в одном случае — когда речь шла о прецеденте, способном изменить законодательство.

— Пусть войдёт, — произнёс он вслух, не разжимая губ. Система считала вибрацию гортани. Дверь из матового титана бесшумно растворилась в стене.

Посетитель шагнул в кабинет, и проекционная маска тотчас погасла. Требования безопасности в личном пространстве адвоката диктовали полную идентификацию. Перед Сольвейгом стояла женщина.

Она была красива той искусственной, выверенной красотой, которую Гордон привык называть «глянцевой». Правильные черты лица, гладкая фарфоровая кожа, волосы цвета тёмного серебра, убранные в строгий узел. Её движения были плавными, слишком плавными — так двигаются люди, чей опорно-двигательный аппарат прошёл полную замену на синтетические аналоги класса «люкс». Биологический возраст определить было невозможно. Она могла быть и двадцатипятилетней дочерью какого-нибудь магната, прошедшей курс омоложения ещё в утробе матери, и столетней старухой, в четвёртый раз сменившей телесную оболочку. Но что-то в её глазах — в самой глубине зрачков, где сетчатка смыкалась с микросхемами зрительного импланта, — выдавало чудовищную, запредельную усталость.

— Господин Сольвейг? — голос её звучал глухо, словно доносился из-под толщи воды. — Меня зовут Линда Брасс. Я пришла... нет. Я пришла просить вас представлять интересы не мои, а моего брата.

Гордон жестом указал на кресло напротив. Женщина села, аккуратно расправив плащ. На её виске пульсировал крошечный индикатор нейроинтерфейса — она была подключена к Сети напрямую, минуя внешние устройства.

— Я слушаю вас, госпожа Брасс, — произнёс адвокат, откидываясь на спинку кресла. — Но прежде чем мы начнём, я обязан уведомить вас о нескольких вещах. Первое: наш разговор защищён протоколом «адвокатской тайны», и это не зависит от того, заключим мы договор или нет. Второе: за последние двести восемьдесят лет в юрисдикции Объединённого Человечества не было ни одного дела, которое начиналось бы с нулевого приоритета Совета по Этике и закончилось бы победой истца. Если вы надеетесь на чудо, вам не ко мне. Я практик, а не мессия.

Линда Брасс криво усмехнулась. Усмешка вышла болезненной.

— Вы даже не представляете, насколько вы правы, господин адвокат. Мне действительно нужно чудо. Потому что мой брат, Дэмиан Брасс, хочет умереть.

В кабинете повисла тишина. Даже дождь за окном, казалось, на мгновение стих, прислушиваясь. Гордон Сольвейг не пошевелился. Его лицо оставалось бесстрастной маской, выработанной десятилетиями судебной практики. Но внутри у него что-то дрогнуло. Слово, которое он не слышал уже очень давно. Почти триста лет. Оно было архаизмом, ругательством, медицинским термином из учебников истории. «Смерть». «Умереть».

— Поясните, — сухо потребовал он.

— Мой брат, — Линда глубоко вздохнула, и в этом вздохе послышался механический присвист дыхательных имплантов, — является резидентом «Эфира» на протяжении двухсот семидесяти трёх лет. Его биологическое тело погибло во время аварии на Трансплутоновой станции «Гелиос-12». Катастрофа была... масштабной. Погибло более трёхсот человек. Дэмиану повезло. За мгновение до разгерметизации его нейрокарта успела пройти аварийный аплоад. Его личность, воспоминания, когнитивные паттерны — всё было оцифровано и перемещено в «Эфир». Ему было тогда двадцать девять лет.

— Двести семьдесят три года, — медленно повторил Сольвейг. — Это колоссальный срок. «Эфир» моделирует субъективное время в соотношении один к одному, если не применяется ускорение. Ваш брат прожил почти три столетия в симулированной реальности.

— Прожил? — Линда горько рассмеялась. — Вы называете это жизнью? Его сознание заперто в клетке. Да, это золотая клетка. Ему доступны любые симуляции. Он может гулять по берегу океана, которого никогда не существовало. Он может читать книги, которые пишут для него генеративные алгоритмы. Он может общаться с другими резидентами. Но его тело — это строчка кода. Его небо — это текстура, натянутая на полигоны. Его пища — это сенсорная галлюцинация, передаваемая в те нейроны, которых у него больше нет. Двести семьдесят три года, господин Сольвейг. Он устал.

Гордон потянулся к инфокристаллам на столе, взял один из них — чистый, — покрутил в пальцах. Холодный, гладкий, совершенный.

— Закон о цифровом бессмертии, принятый в две тысячи сто сорок девятом году, гласит, что оцифрованная личность обладает всеми правами биологического гражданина, за исключением права на физическое существование, которое заменяется правом на существование в виртуальной среде, — произнёс он тоном лектора. — Но в этом же законе есть пункт двенадцать, параграф четыре: «Выход из „Эфира“ возможен только в случае непредотвратимой деградации цифровой матрицы, угрожающей целостности информационного поля». Иными словами, пока ваш брат в здравом уме, пусть даже и в виртуальном, никто не позволит ему «выйти». Это расценивается как суицид. А суицид в Объединённом Человечестве не является правом. Это преступление против общества, которое потратило ресурсы на сохранение личности.

— Я знаю закон, адвокат, — резко перебила его Линда. В её глазах вспыхнул опасный огонёк. — Я знаю его наизусть. Я юрист компании «Итернал Лайф Корпорейшн», той самой, которая владеет серверами «Гелиос-12». Я знаю, что мой брат — собственность компании в той же мере, в какой он является субъектом права. Он выгодный актив. Его нейросети уже двести лет используют для расчёта орбитальных грузоперевозок. Его сны анализируют маркетинговые алгоритмы. Он — часть большой системы, и его уход создаст дыру в расчётных мощностях. Но я юрист, господин Сольвейг. Я умею читать то, что написано мелким шрифтом. И я нашла лазейку.

Она выбросила руку вперёд, и над её ладонью развернулась полупрозрачная схема. Это была сложная юридическая конструкция, сплетённая из ссылок на прецеденты и технические регламенты. Гордон прищурился, вглядываясь в переплетение линий.

— Право на небытие, — прошептал он, читая заголовок.

— Да, — кивнула Линда. — Это не суицид. Это требование признать цифровую копию не продолжением жизни, а её симуляцией. Мы будем настаивать на том, что мой брат, Дэмиан Брасс, умер двести семьдесят три года назад на станции «Гелиос-12». А то, что существует в «Эфире» сейчас — это не он. Это сложная программа, имитирующая его личность. Программа, у которой есть право на отключение.

Сольвейг оторвал взгляд от схемы и посмотрел на посетительницу. Теперь он смотрел на неё по-настоящему — как хирург смотрит на сложную опухоль.

— Вы представляете, какой шторм это вызовет? — тихо спросил он. — Если мы выиграем процесс, и суд признает цифровые копии личностей не субъектами права, а объектами — программами, — это откроет ящик Пандоры. Все контракты с резидентами «Эфира» будут аннулированы. Все работы, выполненные ими, станут просто результатом работы алгоритма. Вы хотите обесценить существование десятков миллиардов оцифрованных людей, чтобы спасти одного?

— Я хочу спасти своего брата, — отчеканила Линда. — Плевать мне на весь «Эфир». Плевать на законы. Плевать на корпорации. Он мой брат. Я помню его живым. Я помню его смех. Я помню, как он пах — сандалом и машинным маслом. И я не позволю ему вечно гнить в этом цифровом раю.

Она замолчала. Индикатор на её виске пульсировал с бешеной скоростью — эмоциональный всплеск вызывал перегрузку интерфейса.

Гордон встал. Он подошёл к панорамному окну и опёрся рукой о холодное стекло. Далеко внизу, под толщей облаков, угадывались огни Нижнего Города. Там жили те, кто не мог позволить себе ни оцифровку, ни продление жизни. Там царили болезни, насилие и хаос. Верхний Город был стерилен, как операционная. «Эфир» же был совершенен, как математическая формула.

И оттуда впервые за триста лет поступил запрос на самоуничтожение.

— Мне нужен контакт с Дэмианом, — сказал адвокат, не оборачиваясь. — Прямой контакт. Протокол полного присутствия. Я должен понять, действительно ли это его осознанное желание, или мы имеем дело с ошибкой кода.

— Ошибки кода у него нет, — возразила Линда. — Его проверяли лучшие инженеры «Итернал Лайф». Пять раз за последние полгода. Он чист. Просто он... проснулся. Осознал себя. Понимаете? Он пережил всё, что может пережить человек. Любовь, ненависть, радость, горе. Миллионы виртуальных книг, триллионы виртуальных закатов. Океаны фальшивой воды и горы фальшивого песка. Он достиг дна бессмертия.

— И что же на этом дне? — спросил Гордон.

— Тишина, — ответила Линда. — Невыносимая, вечная, пустая тишина.

Сольвейг отвернулся от окна. Он принял решение. Не потому что дело сулило славу или деньги. И не потому что он сочувствовал этому Дэмиану Брассу, которого никогда не видел ни вживую, ни в цифре. Просто дело пахло бурей. А в штиле, который длился на его памяти почти сотню лет, Гордон Сольвейг задыхался не меньше, чем этот оцифрованный бедняга.

— Я беру дело, — сказал он. — Готовьте документы. И подготовьте канал связи. Я хочу говорить с ним завтра в девять утра по стандартному времени Плато.

Линда благодарно кивнула. Она поднялась с кресла, и в её движениях вновь проявилась та самая искусственная, кукольная плавность. Она дошла до двери, но на пороге обернулась.

— Господин Сольвейг... будьте осторожны. Когда я начала поднимать эту тему, на меня вышли люди... не совсем люди... из Департамента Целостности Личности. Они сказали, что мой брат — достояние человечества. Что его отключение будет равносильно диверсии. За мной следят. И за вами будут следить тоже.

— Я привык, — спокойно ответил адвокат. — Всю мою жизнь за мной кто-то следит. Сначала родители, потом государство, потом корпорации. Добро пожаловать в бессмертный мир, госпожа Брасс.

Когда дверь за ней закрылась, Гордон вернулся к столу. Он взял чистый инфокристалл и положил его в щель рекордера.

— Дело номер триста один дробь ноль, — продиктовал он. — «Право на небытие». Истец: Брасс Дэмиан, резистентная единица «Эфира», идентификатор 7749-Альфа. Представитель: Брасс Линда, физическое лицо. Суть иска: признание недействительности акта оцифровки и требование принудительного удаления данных.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Первая заметка адвоката. Это не дело о наследстве. Это не спор хозяйствующих субъектов. Это проклятый философский диспут, который тянет на тектонический сдвиг в праве. И я собираюсь его выиграть.

Виртуальная комната ожидания была выдержана в стиле старых адвокатских контор. Деревянные панели, запах пыли и табака, которого никогда не существовало в реальности, зелёная лампа под абажуром. Гордон Сольвейг любил этот интерфейс за его анахроничность. Он создавал иллюзию стабильности, возвращая разум в те времена, когда право было чем-то незыблемым, высеченным на каменных скрижалях, а не размазанным по облачным серверам.

Он сидел в кожаном кресле своей проекции и ждал. Через минуту в воздухе перед ним начало сгущаться мерцающее облако. Так выглядел процесс материализации резидента «Эфира», использующего стандартный протокол «Сома». Частицы света сплетались в человеческую фигуру, обретая плоть и цвет.

Дэмиан Брасс был молод. Вечная молодость, зафиксированная алгоритмами в момент загрузки. Двадцать девять лет. Открытое, располагающее лицо, слегка вьющиеся тёмные волосы, в глазах — искра иронии и глубокой, древней тоски. Одет он был просто: серый свитер, брюки свободного кроя. Никакого голографического гламура, никаких фантастических одеяний, доступных резидентам. Он выглядел нарочито обыденно.

— Адвокат Сольвейг? — его голос был спокойным, обволакивающим. — Линда много о вас рассказывала. Спасибо, что согласились.

— Не стоит благодарности, господин Брасс. Это моя работа. Присаживайтесь.

Дэмиан сел в предложенное кресло. Его движения были естественными, даже слишком. Гордон профессиональным взглядом отметил отсутствие микро-задержек, характерных для дешёвых симуляций. «Итернал Лайф» не экономила на оборудовании для своего ценного актива.

— Прежде чем мы продолжим, — Сольвейг подался вперёд, — я должен удостовериться. Вы осознаёте, о чём просите? Вы осознаёте, что «абсолютное удаление» — это не сон и не анабиоз? Это полное, необратимое стирание вашей личности. После него не останется ничего. Ни резервных копий, ни шанса на восстановление. Вы просто перестанете существовать.

Дэмиан улыбнулся. Улыбка у него была лёгкая, почти мальчишеская.

— Знаете, адвокат, в чём главная ирония бессмертия? Нам запрещено бояться смерти. Нас учат, что смерть — это враг, которого мы победили. Но я помню, как умирал. Помню ту долю секунды на «Гелиосе», когда корпус станции треснул, и космос ворвался внутрь. Я помню холод. Не физический холод, а тот, что глубже — холод исчезновения. Это было самое яркое, самое живое ощущение за всю мою жизнь. И знаете что? Я не боялся. Я был спокоен. Я был готов. А потом меня выдернули. Засунули в этот... аквариум. И сказали: «Живи вечно». Но это не жизнь. Это затянувшаяся агония.

— Многие люди в «Эфире» живут полноценно, — заметил Гордон. — Создают семьи, творят произведения искусства, занимаются наукой. Почему вы не можете?

— Потому что я не человек, — резко ответил Дэмиан. — И в этом суть моего иска, не так ли? Сестра прислала мне ваши наработки. Я изучил их. Вы хотите доказать, что я — программа. Я согласен. Я — программа. Я — эхо. Я — тень человека, которого звали Дэмиан Брасс. И как у любой программы, у меня есть функция завершения. Я хочу, чтобы вы помогли мне её выполнить.

Он замолчал, а затем, словно прочитав мысли адвоката, добавил:

— Я не сумасшедший, если вы об этом подумали. Я проходил диагностику. Сто тридцать семь раз за последние двадцать лет. Я абсолютно здоров по всем виртуальным меркам. Я просто хочу покоя.

Виртуальная комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь тихим жужжанием системного блока — звук, который Гордон специально добавил в интерфейс для создания атмосферы.

— Есть одна проблема, Дэмиан, — произнёс адвокат. — Ваш иск бросает вызов не какой-то отдельной компании. Он бросает вызов всему миропорядку. Вас используют не только «Итернал Лайф». Нейросети, построенные на базе вашей личности, вшиты в систему орбитального трафика Юпитерианской Зоны. Ваш «цифровой слепок» управляет сотнями кораблей. Если вас удалят, начнётся хаос. Это во-первых. Во-вторых, ваши родственники. У вас есть внуки, правнуки, праправнуки. Они общаются с вами, они приходят к вам за советом. Для них вы — патриарх рода. Живая легенда.

— Я знаю, — Дэмиан поник головой. — Я говорил с ними. Пытался объяснить. Но они не слышат. Они говорят: «Дед, ну как же так, ты же бессмертен, радуйся». Они не понимают. Они привыкли, что я всегда доступен. Я стал чем-то вроде фамильного сервиса. Оракула на побегушках. Это и есть юридическое рабство. Я не имею права отказать, потому что я — «достояние».

Он поднял голову, и в его глазах блеснули слёзы. Абсолютно настоящие, смоделированные с идеальной точностью.

— Я не хочу больше советовать. Не хочу управлять. Не хочу видеть. Я устал, господин Сольвейг. Я смертельно, чудовищно, бесконечно устал.

Адвокат помолчал. Затем медленно кивнул.

— Хорошо. Я сделаю всё, что в моих силах. Но вам нужно знать, что нас ждёт. Против нас выступят лучшие умы Юридической Коллегии. Нас обвинят в расшатывании устоев. Ваш иск будут тормозить, замалчивать, хоронить в процессуальных ловушках. Возможно, вашу Линду попытаются дискредитировать. И меня тоже.

— Я готов, — сказал Дэмиан. — И она готова.

— Тогда у меня будут к вам вопросы. Первый и самый важный: что вы чувствуете прямо сейчас?

— Ветер, — неожиданно ответил Дэмиан. — Здесь, в «Эфире», они могут смоделировать что угодно, кроме ветра. Ветер всегда пахнет озоном и пылью процессорных блоков. Больше всего на свете я скучаю по настоящему ветру с частицами песка, которые царапают кожу. Понимаете?

— Кажется, да, — тихо ответил Гордон.

Они проговорили еще около часа. Сольвейг вытягивал из Дэмиана детали его существования, пытаясь нащупать ту грань, где личность переходит в рутину, а бессмертие — в проклятие. Он записывал каждое слово. Показания истца были фундаментом будущего процесса.

Когда сеанс связи прервался, и виртуальная комната растаяла, Гордон обнаружил, что сидит в своём кабинете, а за окном уже сгустились сумерки. Дождь прекратился, и над Городом-на-Плато зажглись первые звёзды — искусственные спутники связи, выведенные на низкую орбиту.

Он встал, разминая затекшие плечи. На журнальном столике лежало уведомление от «Фемиды». С грифом «Срочно. Конфиденциально».

«Адвокату Сольвейгу Г. Д.

Уважаемый коллега, до сведения Департамента Целостности Личности доведено, что Вами начата подготовка иска, касающегося статуса резидента Эфира Брасса Д.

В целях недопущения дестабилизации общественного правопорядка предлагаем Вам явиться для дачи пояснений в Управление ДЦИ завтра к полудню. В случае отказа явка будет обеспечена в принудительном порядке.

С уважением, подполковник ДЦИ Итан Кросс».

Гордон хмыкнул. Быстро они. Даже слишком быстро.

Он не боялся подполковника Кросса и его молодчиков в серой униформе. Департамент Целостности Личности был полицией мыслей, но даже у полиции мыслей были свои начальники и свои правила. Адвокатская неприкосновенность в Объединённом Человечестве всё ещё чего-то стоила. По крайней мере, формально.

Хуже было другое. Письмо означало, что машина государственного противодействия уже запущена. И завтра в полдень ему придётся вступить в первую схватку с системой, которую он собирался разрушить до основания.

Он подошёл к бару, плеснул в стакан немного янтарной жидкости — односолодового виски, ещё той эпохи, когда алкоголь делали из зерна, а не синтезировали в химкомбинатах. Сделал глоток. Терпкий, обжигающий вкус отрезвлял.

Затем он активировал защищённый канал связи с Линдой Брасс.

— Госпожа Брасс, — произнёс он в пустоту, — наш разговор прослушивается. Говорите кодовыми фразами. Завтра у меня встреча с вашими... «партнёрами». Начинаем операцию «Колыбель». И ещё, подготовьте всё по списку номер четыре. Мне понадобятся архивы катастрофы «Гелиоса», не те, что в открытом доступе, а оригинальные логи серверов.

— Принято, — коротко ответила Линда.

Экран погас.

Гордон Сольвейг остался в темноте один на один с огнями города. Он думал о Дэмиане Брассе, который в этот момент, возможно, сидит где-то на виртуальном берегу фальшивого моря и смотрит на фальшивый закат. И мечтает, чтобы всё это наконец исчезло.

«Право на небытие». Если оно существует, то оно должно быть где-то записано. Если не в законах, то в самой природе вещей. В конце концов, даже звёзды гаснут. Даже чёрные дыры испаряются. Почему же цифровой слепок человека должен гореть вечно, освещая путь кораблям, летящим к Юпитеру?

Он допил виски и поставил стакан на стол.

Завтра будет тяжёлый день.

Утро встретило Гордона Сольвейга резким сигналом коммуникатора. Система «умного дома» оповестила, что у подъезда его жилого модуля припаркован чёрный гравимобиль без опознавательных знаков, но с характерной эмблемой ДЦИ на лобовом стекле — стилизованный глаз в треугольнике. Глаз был закрыт, но всем в Городе-на-Плато было известно, что он видит даже сквозь веки.

«Пунктуальны, — подумал адвокат, застёгивая воротник кителя. — Это хорошо. Значит, нервничают».

Он спустился в лифте, игнорируя голографическую рекламу, назойливо предлагавшую ему новый пакет омоложения «Эон». Сейчас эти разговоры казались ему особенно циничными. Вечная жизнь, бесконечное обновление клеток — ради чего? Чтобы вот так же стоять у окна и считать спутники?

Гравимобиль плавно приподнялся над парковочной платформой и влился в плотный поток утреннего трафика. За рулём сидел безликий андроид, лишённый каких-либо индивидуальных черт. В салоне пахло озоном и пластиком. Ехали молча.

Здание Департамента Целостности Личности возвышалось над административным кварталом, словно чёрный обелиск. Архитекторы постарались придать ему как можно более устрашающий вид — острые грани, отсутствие окон на нижних ярусах, массивные опоры, похожие на лапы исполинского насекомого. Гордон про себя отметил, что всё это архитектурное уродство явно проектировалось с одной целью: подавить волю входящего ещё до того, как он переступит порог.

Его провели через целую анфиладу стерильных коридоров. Системы сканирования просвечивали его на десятки ладов, проверяя наличие оружия, имплантов несанкционированного образца и даже эмоциональный фон. Наконец, тяжёлая дверь с гербом ДЦИ отъехала в сторону, и Гордон оказался в кабинете подполковника Кросса.

Кабинет был обставлен аскетично. Металлический стол, два стула, на стене — портрет Первого Координатора. Итан Кросс сидел за столом, сложив руки в замок. Это был сухощавый мужчина с непримечательным, даже скучным лицом. Его глаза, однако, были цепкими, колючими, словно осколки антрацита. Он не носил форму, предпочитая гражданский костюм строгого кроя. На вид ему можно было дать и пятьдесят, и сто пятьдесят лет — возраст давно перестал быть очевидной характеристикой.

— Присаживайтесь, адвокат, — Кросс кивнул на стул. Голос у него был сухой, бесцветный. — Рад, что вы проявили сознательность. Не люблю принудительные приводы. Бумажная волокита, нервы...

— Я тоже не люблю, — спокойно ответил Сольвейг, садясь. — Давайте сразу к делу. Вы хотите, чтобы я прекратил заниматься делом Брасса. Я прав?

Подполковник едва заметно улыбнулся.

— Вы проницательны. Именно этого мы и хотим. Дело Брасса не должно дойти до суда. И уж тем более оно не должно быть выиграно вами.