Сады Ганимеда

Глава 1. Шёпот в гидропонике

Тишина на Ганимеде никогда не была по-настоящему тихой. Она всегда была наполнена низким, утробным гулом систем жизнеобеспечения, шорохом вентиляции, доносящимся из-за панелей, и едва уловимым дрожанием палуб, по которым непрерывно циркулировала вода в замкнутых контурах станции. Но сегодня к этой привычной симфонии механического существования примешивалось нечто иное. Звук, который не мог породить ни один генератор.

Илья Ковальчук стоял босиком на холодном композитном полу своей каюты и, затаив дыхание, вслушивался. Звук был тихим, едва различимым на грани восприятия. Он шёл не из динамиков внутренней связи, не от переборок. Он словно просачивался сквозь саму материю станции, проникая в тело через ступни ног, через кончики пальцев, через позвоночник.

Это было похоже на пение.

Или, скорее, на далёкий хор, состоящий не из голосов, а из вибраций. Илья вспомнил древние записи буддийских монахов, которые он когда-то слышал на Земле, в музейном архиве звуков — их обертоновое пение создавало иллюзию, будто один человек издаёт несколько нот одновременно. Здесь же, в этом звуке, не было ни единого человеческого элемента. Он был чуждым, и оттого мороз пробегал по коже, несмотря на то, что температура в каюте поддерживалась на комфортных двадцати двух градусах по Цельсию.

Илья медленно выдохнул, наблюдая, как лёгкое облачко пара на мгновение повисает перед его губами и исчезает. Иллюминатор был задёрнут плотной шторкой, но он знал, что за ним — чернильная темнота внешнего пространства, усеянная немигающими точками звёзд, среди которых угадывался гигантский, полосатый лик Юпитера. Планета-хозяин, вечно наблюдающий за своим спутником.

Он подошёл к маленькому столику, на котором тускло светился экран коммуникатора. Экран показывал три часа ночи по станционному времени. Цикл «ночь» был в самом разгаре, и большинство из двадцати четырёх колонистов базы «Новый Рассвет» должны были спать. Илья не спал. Как и всегда в последнее время. Сон стал роскошью, которую он не мог себе позволить, не после того, как его сны начали заполняться этим звуком.

Он снова прислушался. Пение то усиливалось, то затихало, пульсируя в такт какому-то неведомому, неспешному ритму. Казалось, будто само пространство вокруг него вибрировало, будто стены, пол и потолок были не мёртвыми конструкциями, а натянутой кожей некоего колоссального живого инструмента.

Илья был агрономом. И он знал, что этот звук — не галлюцинация. За последние два месяца он слышал его всё чаще и чаще. Сначала — только в оранжерее, среди грядок. Потом — в лабораторном отсеке. Теперь — в собственной каюте. Звук распространялся, как распространялось то, что его порождало.

Растения.

Он резким движением застегнул комбинезон, натянул мягкие ботинки и выскользнул в коридор. Свет в коридоре был притушен до минимума — ночной режим экономии энергии. Длинная труба коридора уходила вдаль, изгибаясь вместе с кольцевой структурой базы, и была пуста. Лишь вдалеке, у развилки, ведущей к медицинскому отсеку, мерцал индикатор дежурной панели.

Илья двинулся в противоположную сторону, к шлюзовому переходу, соединяющему жилой модуль с агротехническим блоком. Его шаги гулко отдавались в пустом коридоре, и каждый шаг, казалось, потревожил невидимые струны, разнося вибрацию по всей конструкции. Пение стало немного громче. Или ему так казалось?

Шлюзовая дверь разъехалась в стороны с тихим шипением пневматики, и его обдало волной влажного, тёплого воздуха, насыщенного кислородом. Пахло пресной зеленью, сырой землёй и чем-то ещё, что Илья не мог идентифицировать. Этот запах появился недавно, вместе с усилением пения. Он напоминал запах озона после грозы, но с примесью сладковатого, приторного аромата, как у перезрелых тропических цветов.

Оранжерея была его царством. Огромный купол, расположенный в отдельном секторе базы, был главным источником продовольствия и кислорода для всей колонии. Здесь, под прозрачным нанопокрытием, питаемым хитроумной системой зеркал, улавливающих скупые лучи далёкого Солнца, и дублируемым лампами полного спектра, выращивались культуры, которые должны были обеспечить выживание человечества на этой ледяной луне. Картофель, салат, томаты, пшеница, соя — аккуратные ряды грядок, гидропонные установки, капельный полив. Всё было продумано, выверено, автоматизировано.

Но не всё шло по плану.

В ту ночь, когда доктор Хига обнаружил первые образцы в трещине на поверхности, никто не мог предположить, во что это выльется. Это было открытие века. Инопланетная флора. Криптокристаллические структуры в сочетании с органикой, способные к фотосинтезу в экстремальных условиях. Находка была сенсацией. Хига назвал их «Светящиеся веретёнца», потому что под воздействием ультрафиолета они начинали испускать мягкое, бирюзовое сияние.

Илья тогда был первым, кто заметил, что помимо света они издают ещё и ультразвук. Вернее, не он сам, а его оборудование. Спектрограф, настроенный на анализ акустических колебаний в тканях растений, вдруг зафиксировал чёткий, повторяющийся паттерн на частоте сорок килогерц. Это было выше порога человеческого слуха. Но вот что странно: со временем, по мере того, как растения адаптировались к условиям оранжереи, их частота начала меняться. Она поползла вниз.

Теперь Илья слышал их без всяких приборов.

Он ступил на металлический решётчатый настил, огибающий основные грядки, и замер. В центре купола, там, где обычно проводились смены и выставлялись контейнеры с рассадой, он увидел нечто, заставившее его остановиться.

Ультрафиолетовые лампы были выключены, лишь аварийное освещение отбрасывало длинные, тусклые тени. Но даже этого света было достаточно, чтобы разглядеть, как изменился его сад. Растения, те самые «веретёнца», которые всё это время содержались в изолированном карантинном боксе за двойным стеклом, теперь находились повсюду. Они словно перетекли за пределы своих границ, распространившись по всему куполу. Их длинные, нитевидные стебли, переливающиеся бирюзовым и серебристым, оплетали трубы орошения, обвивали опоры ламп, стелились по полу, как светящиеся реки.

И самое ужасающее — они проросли в гидропонные секции с земными культурами. Пшеница, которая ещё вчера стояла ровными золотистыми колоннами, теперь была перевита этими светящимися нитями так плотно, что напоминала коконы. Салат и томаты, словно задушенные, едва виднелись из-под сплошного ковра чужой растительности.

— Проклятье... — прошептал Илья, и его голос, подхваченный акустикой купола, разнёсся вокруг, смешиваясь с пением.

Пение стало громче. Оно шло со всех сторон, отовсюду. Тысячи, миллионы микроскопических источников звука сливались в единый аккорд, который, казалось, проникал прямо в мозг, минуя уши. Илья почувствовал, как вибрируют его глазные яблоки, как дрожит диафрагма.

Он сделал шаг вперёд, к ближайшей гидропонной секции, и присел на корточки. Присмотревшись, он увидел, что чужеродные растения не просто оплетают земные культуры. Они проникали в них. Тончайшие, как паутина, отростки пробивались сквозь стебли и листья, устанавливая глубокую, интимную связь. Создавалось впечатление, будто они не конкурируют за ресурсы, а... обнимают. Изучают. Пробуют на вкус.

— Чего вы хотите? — спросил он вслух, и сразу же почувствовал себя глупо. Разговаривать с растениями было уделом сумасшедших или слишком одиноких колонистов. Илья, по правде, был и тем, и другим.

Ответом ему стало лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Один из отростков, самый яркий, тянулся к нему сквозь решётку настила. Илья отдёрнул руку, сердце забилось быстрее.

Он вспомнил отчёт Хига. Доктор настаивал на полной стерилизации. Его поддерживали половина совета. Вторая половина, во главе с главным инженером Ростовцевым, упирала на научную ценность и потенциальную пользу. Светящиеся, поющие растения — это могло стать ключом к терраформированию, к новому источнику пищи, к чему угодно. Илья и сам тогда проголосовал за сохранение образцов. Наука важнее. Но наука, как известно, требует жертв.

Первой жертвой стал не человек. Первой жертвой стал покой.

Спустя две недели после первого появления «веретёнец» в оранжерее, на базе начались странности. У людей менялось настроение. Всё чаще стали вспыхивать ссоры на пустом месте. Люди становились раздражительными, подозрительными. Дежурные жаловались на бессонницу и кошмары. А затем пришёл страх.

Это началось с маленького техника Виталика, который отвечал за северный радиационный щит. Однажды ночью он ворвался в общий зал с воплями о том, что за ним следят. Его глаза были безумны, зрачки расширены, лицо искажено гримасой ужаса. Он говорил, что слышит голоса в стенах, что они зовут его, что они хотят, чтобы он «присоединился». Его отправили в лазарет, к Хига. Доктор диагностировал у него острую параноидальную реакцию, возможно, вызванную переутомлением и длительным пребыванием в замкнутом пространстве. Но Виталик не был переутомлён. Он был здоров, как бык, и всегда отличался весёлым нравом.

Потом была Мария из гидропоники, которая стала панически бояться воды. Она не могла заставить себя даже умыться, не говоря уже о том, чтобы обслуживать системы орошения. Она плакала и забивалась в угол, когда видела, как вода течёт по трубам.

А вчера сам Ростовцев, человек, который никогда не повышал голоса и славился своим стальным спокойствием, вдруг сорвался на Илью во время осмотра. Кричал, что его «душат эти чёртовы стены», что он не может больше находиться в этой «светящейся могиле».

И каждый раз, когда происходили эти вспышки, пение, этот гипнотический, вибрирующий хор, становился громче. Казалось, он питался этим. Страхом. Паникой. Негативом.

Илья поднялся и двинулся дальше, в глубину купола. Ему нужно было добраться до карантинного бокса, к центру всего этого безумия. Его шаги были всё более осторожными, потому что теперь он шёл по сплошному ковру из переплетённых бирюзовых нитей. Они слегка пружинили под ногами, и от каждого прикосновения по ковру расходились волны свечения, словно от брошенного в воду камня.

— Ты проснулся, — раздался тихий голос у него за спиной.

Илья вздрогнул так, что едва не упал. Он резко обернулся. В проёме входа в оранжерею стояла доктор Хига. Она не шевелилась, лишь смотрела на него своими тёмными, глубоко посаженными глазами. На ней был её обычный серый комбинезон без знаков различия и старенькие тапочки, которые она носила всегда, чтобы не беспокоить грохотом «эту звенящую тишину», как она выражалась.

— Доктор... — выдохнул Илья, пытаясь унять сердцебиение. — Вы меня напугали.

— Это не я тебя напугала, — медленно произнесла Хига. — Это ты напуган. Я чувствую это.

Хига была странной женщиной. Биолог, специалист по астроботанике, она провела на станции больше всех, если не считать первого состава. Она всегда говорила об эмоциях, как о чём-то материальном, осязаемом. Илья подозревал, что она сама была не совсем в ладах с рассудком, но её профессионализм был безупречен.

— Что вы здесь делаете в такое время? — спросил Илья.

— То же, что и ты, — она обвела рукой купол. — Изучаю. Наблюдаю. Они сегодня особенно активны.

— Вы слышите их?

— Слышу. Ультразвук, к которому адаптировался мой слух за долгие годы. Но теперь это нечто большее, чем звук. Это вибрация, которая проникает в кости. Я буквально ощущаю их «настроение». Сейчас они возбуждены. Любопытны. Они чувствуют твой страх, Илья. Им это нравится.

Илья сглотнул. — Мой страх? Я не боюсь.

— Ложь. Страх — это химия. Гормоны. Адреналин, кортизол, норадреналин. Они распознают эти вещества так же, как мы распознаём запах свежей выпечки. Ты сам говорил, что их метаболизм основан на реакции с азотистыми соединениями. Но что, если они способны усваивать и другие соединения? Например, феромоны, которые выделяет человеческое тело в состоянии стресса.

Илья нахмурился. Это была безумная гипотеза. Но в последнее время все гипотезы казались безумными.

— Посмотри, — Хига указала на одну из нитей, которая прямо у них на глазах начинала изгибаться, извиваться, словно змея, приподнимаясь над полом. Она тянулась к Илье. — Они реагируют. Твоё присутствие — это стимул. Твоя биохимия — это для них питание, информация, ключ.

— Что вы предлагаете? — Илья отступил на шаг, стараясь не наступать на светящиеся волокна.

— Ничего. — Хига вдруг улыбнулась. Улыбка вышла неживой, вымученной. — Я предлагаю только смотреть и слушать. Пытаться понять. Мы столкнулись не с бессмысленной растительностью. Это... коллективный разум. Сеть. Огромный, распределённый мозг, раскинувшийся по всему спутнику. И он пытается с нами говорить. Вопрос только — на каком языке?

— Вы говорите так, будто они разумны, — пробормотал Илья.

— А разве нет? Посмотри на их поведение. Они исследуют нас, изучают нашу физиологию. Они знают, как мы устроены. Они реагируют на наши эмоции, на наш страх. Наш страх — это их вход в наш мир.

— Вход для чего?

— Для «лечения», — тихо сказала Хига. — Я думаю, они пытаются нас вылечить.

Это слово эхом разнеслось по куполу, и на мгновение пение стало громче, словно растения услышали и одобрили его. Илья почувствовал, как его сердце заколотилось с новой силой. «Вылечить». Это звучало благостно. Но почему тогда от этого слова веяло могильным холодом?

— От чего вылечить? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— От того, что они воспринимают как болезнь. От хаоса. От негатива. От страха. От боли. Они хотят избавить нас от страданий, Илья. Навсегда.

В её голосе не было ни иронии, ни сомнения. Она говорила это, как диагноз. И от этого становилось ещё страшнее.

— А что они предлагают взамен? — тихо спросил Илья.

— Спокойствие. — Хига посмотрела на него. — Абсолютное, вечное спокойствие. Вегетативное состояние. Катарсис. Растворение в их сети.

В куполе повисла тишина. Даже пение, казалось, затихло, ожидая развития событий. Илья смотрел на доктора, на её бесстрастное лицо, на её руки, которые безвольно висели вдоль тела, и на подол её комбинезона, который уже начал обрастать тонкими, светящимися волокнами. Они оплетали её ноги, как плющ оплетает старую стену, медленно, но неумолимо.

— Хига... — начал он, но она перебила его.

— Ты должен увидеть, что они сделали с образцом. Пойдём.

Она повернулась и пошла вглубь купола, к карантинному боксу. Илья, поколебавшись мгновение, последовал за ней. Он не мог оставить её одну в этом месте. И, кроме того, он сам хотел увидеть.

Они подошли к двери, ведущей в карантинный отсек. Стекло, из которого были сделаны стены, было покрыто изнутри какой-то туманной плёнкой, светящейся изнутри. Сквозь неё угадывались очертания чего-то большого, колышущегося.

Хига приложила ладонь к замку. Дверь скользнула в сторону, и изнутри пахнуло уже не просто запахом озона и цветов. Это был запах разложения, смешанный с ароматом свежести. Запах компоста и нарождающейся жизни одновременно.

Внутри, посреди бокса, стояла фигура. Или то, что когда-то было фигурой. Илья не сразу понял, что это человек. Существо было почти полностью покрыто слоем светящейся растительности. Оно стояло на коленях, голова запрокинута назад, рот открыт. Изо рта, из глазниц, из ушей росли те самые бирюзовые нити, которые вибрировали, пели, мерцали. Одежда истлела, превратившись в перегной, питающий корни. Кожа была бледной, восковой, но на ней, словно румянец, проступали капилляры чужой растительной сети.

— Это... это же Виталик! — Илья попятился, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Он был в лазарете! Мы отправили его к вам!

— Виталик был слишком напуган, — спокойно сказала Хига. — Его мозг не выдержал. Он убежал. И сам пришёл сюда. Они его успокоили. Они вылечили его.

— Вылечили?! — Илья почти кричал. — Вы называете это лечением?! Он же... он же мёртв! Он растение!

— Он не мёртв. — Хига подошла к фигуре и ласково погладила её по светящейся голове. — Его сознание всё ещё здесь. Оно растворено в сети. Он — часть их. Часть целого. Смотри, как он спокоен. Как умиротворён.

Илья смотрел на останки Виталика, и его разум отказывался принимать увиденное. Это не было умиротворение. Это была смерть. Захват. Порабощение. Но самым страшным было то, что пение, вибрация, этот хор голосов — он стал громче. И в нём, в этой какофонии, Илья теперь различал новые нотки. Это был человеческий голос. Крик. Но не крик боли или ужаса. Это был крик восторга, экстаза, как будто человек, который кричал, сливался с чем-то огромным и прекрасным.

— Они используют его, — прошептал Илья. — Они превратили его в ретранслятор. Усилитель. Чтобы быстрее добраться до нас.

— Это их способ общения, — сказала Хига. — Через нас. Они изучают наш спектр эмоций, находят уязвимости. Страх — их главный инструмент. Они усиливают его, чтобы затем... убрать. Совсем. Навсегда. И тогда остаётся только покой. Вечный покой.

Илья резко развернулся и бросился вон из карантинного бокса. Его ноги несли его прочь от этого кошмара, прочь от Хига, которая, казалось, вот-вот сама готова была присоединиться к своему пациенту. Он бежал по ковру из светящихся нитей, и они, словно щупальца, тянулись к нему, цеплялись за ботинки, за штаны, стремились ужалить, проникнуть внутрь.

Паника захлёстывала его. Он чувствовал, как сердце выскакивает из груди, как воздух со свистом вырывается из лёгких. И по мере того, как страх захлёстывал его, растения активизировались. Они словно пировали, купались в волнах его ужаса. Пение превратилось в оглушительный рёв, звучащий на пределе восприятия. Свет стал ярче, превращая купол в безумную, пульсирующую световую инсталляцию.

Наконец он выбежал в коридор и закрыл за собой шлюзовую дверь. Прислонился к холодной стене, тяжело дыша, пытаясь восстановить контроль над собой. Руки дрожали. Ноги подкашивались.

— Нет, — прошептал он, глотая воздух. — Нет, нет, нет...

Он понимал, что нужно бежать дальше, будить людей, поднимать тревогу. Но тело не слушалось. Его сковывал ледяной ужас. Ужас не только перед увиденным. Ужас перед пониманием.

Единственный способ выжить — не чувствовать ничего.

Эта мысль была как удар молнии. Они питаются страхом. Любая негативная эмоция — их пища. А страх — самая концентрированная. Если он сможет успокоиться, взять себя в руки, они потеряют к нему интерес. Но как можно успокоиться, когда твой мир рушится? Как можно не бояться, когда сама станция превращается в одну гигантскую ловушку?

И вдруг он понял, что тишина в коридоре стала абсолютной. Пение прекратилось. Не было ни вибрации, ни гула. Только лёгкий шум вентиляции. Растения замолчали. Они ждали. Они изучали его. Они знали, что он здесь, снаружи, и они давали ему время. Время осознать своё положение. Время испугаться ещё сильнее.

Они играли с ним.

И тогда Илья Ковальчук заставил себя подняться. Он сделал глубокий вдох, потом ещё один. Он попытался вспомнить техники дыхания, которым учил его старый инструктор по выживанию ещё на подготовке на Земле. Медленный вдох. Задержка. Медленный выдох. Контроль над пульсом. Контроль над мыслями.

— Я не твой, — сказал он вслух, глядя на закрытую дверь оранжереи. — Слышишь? Я не твой.

Он не знал, слышат ли они его. Но в этот момент ему стало немного легче. Совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы сделать первый шаг к жилому модулю.

Но прежде, чем он повернулся, краем глаза он уловил движение. Из-под двери оранжереи, из микроскопического зазора, в коридор просочилась тонкая, светящаяся нить. Она была толщиной с паутинку, но тянулась к нему, как живое существо, следуя за его дыханием, за его теплом, за его страхом.

Илья отпрыгнул назад и быстрым шагом, срываясь на бег, помчался по коридору. За его спиной, в глубине агротехнического блока, вновь начинало разгораться бирюзовое зарево.

Он бежал, а за его спиной, словно из далёкого сна, доносился тихий, убаюкивающий, и оттого ещё более жуткий, шепчущий хор. Растения снова пели. И в их песне Илье теперь слышалось его собственное имя.

Они знали его. Они звали его. Они хотели, чтобы он вернулся.Коридор жилого модуля встретил его неестественной, звенящей пустотой. Казалось, сам воздух сгустился, стал вязким, словно перед грозой, и каждый вдох давался с трудом. Илья бежал, не оглядываясь, но спиной чувствовал, как из-за двери агротехнического блока, которую он так поспешно захлопнул, продолжает сочиться бледно-бирюзовое свечение. Оно не было ярким, нет. Оно было каким-то вкрадчивым, ползучим, как туман, который стелется по земле, отыскивая малейшие щели.

Его ботинки гулко стучали по решётчатому настилу, и этот звук разносился по пустым переходам, отскакивая от стен и возвращаясь к нему искажённым эхом. Ему чудилось, что эхо шепчет его имя, растягивая слоги, пробуя их на вкус. «И-и-лья-а-а...» — вздыхал коридор, и от этого волосы на затылке вставали дыбом.

Он остановился у развилки, ведущей к жилым отсекам, и, тяжело дыша, прижался лбом к холодной стене. Металл обжёг кожу, отрезвляя, возвращая в реальность. Нужно было думать. Но мысли, словно испуганные рыбы, метались в голове, не желая выстраиваться в логическую цепочку.

Виталик. Он снова увидел перед собой эту жуткую картину: коленопреклонённая фигура, запрокинутая голова, светящиеся нити, растущие из глазниц и рта. И доктор Хига, гладящая эту голову, как мать гладит больного ребёнка. Она назвала это лечением. Лечением от страха.

Илья сглотнул подступивший к горлу комок. Ему нужно было добраться до остальных. До Ростовцева, до инженеров, до всех, кто ещё оставался в здравом уме. Если, конечно, на станции ещё оставались здравомыслящие люди.

Он оттолкнулся от стены и заставил себя идти. Медленно, размеренно, подавляя желание снова сорваться на бег. Потому что бег означал панику. А паника означала страх. А страх был их пищей. Он не знал, насколько это осознанное решение, а насколько — инстинкт самосохранения, но он понимал: если сейчас он позволит себе испугаться по-настоящему, если даст волю тому ледяному ужасу, который уже скрёбся где-то в груди, всё будет кончено. Они придут за ним. Они уже знают его имя.

«И-и-лья-а-а...» — снова прошелестело в вентиляции, и он вздрогнул, но не остановился.

Жилой отсек представлял собой длинный ряд одинаковых дверей, ведущих в небольшие каюты. Здесь было темно, горели лишь тусклые лампы аварийного освещения, отбрасывавшие на пол мутные жёлтые пятна. Илья подошёл к двери каюты Ростовцева и, поколебавшись мгновение, нажал кнопку вызова.

Тишина. Он нажал ещё раз, уже настойчивее.

— Кого там черти принесли? — раздался хриплый, недовольный голос из-за двери.

— Это Ковальчук. Откройте, Алексей Дмитриевич. Это срочно.

За дверью послышалась возня, потом щелчок замка, и створка скользнула в сторону. На пороге, щурясь от света, стоял Ростовцев. Высокий, кряжистый мужчина лет пятидесяти с лишним, с вечно взъерошенными седыми волосами и тяжёлым, испытующим взглядом. Его лицо было помятым, на щеках пробивалась седая щетина, а под глазами залегли глубокие тени. Видно было, что спал он плохо, если вообще спал.

— Ты что, с оранжереи? — спросил он, окидывая Илью быстрым взглядом. — На тебе лица нет.

— Можно войти? — Илья нервно оглянулся на коридор. Ему казалось, что за ним кто-то наблюдает. Что из каждой тени, из каждой вентиляционной решётки на него устремлены невидимые глаза.

Ростовцев посторонился, пропуская его внутрь, и закрыл дверь. В каюте главного инженера было так же тесно, как и в каюте самого Ильи. Стандартный набор: узкая койка, застеленная серым одеялом, маленький столик, заваленный планшетами и распечатками, пара шкафчиков, тусклый плафон под потолком. На стене висела фотография Земли — единственное цветное пятно во всём помещении. Голубая планета, снятая с орбиты, казалась чем-то нереальным, далёким, почти забытым.

— Ну, говори, — Ростовцев сел на койку и уставился на Илью. — Что там у тебя стряслось? Опять твои сорняки расплодились?

Илья глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Как рассказать о том, что он увидел? Как объяснить человеку, который всегда был оплотом рациональности и здравого смысла, что на станции происходит нечто, выходящее за рамки не только науки, но и самого здравого рассудка?

— Алексей Дмитриевич, — начал он, стараясь говорить спокойно. — Я только что был в оранжерее. Там... там всё изменилось. Растения вырвались из карантинного бокса. Они распространились по всему куполу. Они оплели все грядки, все трубы, все конструкции. Это не просто сорняки. Это что-то другое.

Ростовцев слушал его молча, не перебивая, лишь слегка прищурился. Его лицо было непроницаемым, но Илья заметил, как дёрнулся мускул на его щеке.

— И что же это, по-твоему? — спросил он, наконец.

— Я не знаю. Но они... они реагируют на эмоции. На страх. Они питаются им. Они усиливают его. Я видел это собственными глазами.