Темная сторона Луны

Глава первая: Тихий сигнал

Доктор физико-математических наук Кирилл Игоревич Волков ненавидел тишину обсерватории после полуночи. Это была не та благородная, наполненная скрытыми смыслами тишина космоса, который он изучал. Это была глухая, давящая тишь высокогорья, будто вакуум, специально созданный для того, чтобы уши звенели от собственного кровотока. Воздух в куполе пах озоном, охлажденным металлом и пылью – древней, звёздной, осевшей на оптике за десятилетия наблюдений. Он сидел в кресле оператора, уставившись в монитор, на котором плясали кривые радиоспектра. Его собственное отражение в тёмном экране – усталое, с тёмными кругами под глазами, с проседью, резко выбелившей виски за последний год, – казалось чужим, призрачным наблюдателем из мира, где правили сон и покой.

Но Кириллу не было покоя. Последние три ночи он ловил аномалию. Тихий, едва уловимый шепот на частоте, на которой должен царить лишь хор реликтового излучения и редкие голоса далёких квазаров. Он назвал его для себя «тихим сигналом». Изначально он списал его на помеху – может, спутник какой-нибудь, может, наземный источник, искажённый рефракцией. Но математическая обработка, фильтрация, повторные наведения телескопа на тот же сектор неба – сектор Луны, точнее, её тёмной, невидимой с Земли стороны – давали тот же результат. Сигнал был стабилен. Он пульсировал с нерегулярным, но узнаваемым паттерном, похожим на не то на код, не то на биологический ритм. Исходил он не с самой поверхности, а из точки в сотне километров над Морем Мечты, из пустоты, из космического вакуума.

«Глюк системы, – уговаривал себя Кирилл, потирая переносицу. – Усталость. Галлюцинация от недосыпа». Он откинулся в кресле, и скрип пружин прозвучал как выстрел в немой тишине купола. Он вспомнил лицо жены, Марины, её последний звонок неделю назад: «Кирилл, ты снова там? Когда ты вернёшься? Ты становишься призраком в этой своей башне». Он не стал объяснять, что обсерватория – не башня, а сложнейший инструмент, и что призраком он чувствовал себя как раз в их полупустой квартире, где каждый угол напоминал о том, что их семья – это он, книги и вечно молчащий телефон дочери, уехавшей учиться в другой город. Космос был проще. В нём были законы. Или, по крайней мере, так казалось до последних трёх ночей.

Решив действовать по протоколу, Кирилл начал записывать все данные на отдельный защищённый носитель, параллельно запустив глубокий диагностический софт на всех системах телескопа. Пока компьютер бормотал себе под нос, проверяя матрицы и гироскопы, он вышел из операторской в узкий коридор, ведущий к внешней площадке. Нужен был глоток настоящего, холодного воздуха, чтобы отогнать наваждение.

Дверь на площадку открылась с тихим шипением гидравлики. Ночь обрушилась на него – чёрная, бархатная, усыпанная алмазной крошкой звёзд. Воздух, разреженный на высоте в три километра, был обжигающе холодным и кристально чистым. Внизу, в долине, тускло светились огоньки посёлка при обсерватории, похожие на упавшее на землю звёздное скопление. Кирилл закурил, вдыхая дым и мороз. Взгляд его невольно устремился вверх, на Луну. Она висела высоко в небе, почти полная, ослепительно яркая, заливая окрестности призрачным, безжизненным светом. Видимая сторона с её знакомыми морями и кратерами казалась такой близкой, такой изученной.

Но его мысли были там, за лимбом, на невидимой стороне. В том самом секторе, над Морем Мечты. Что могло излучать там, в пустоте? Облако плазмы? Остатки какого-то забытого зонда? Но паттерн… Он был слишком сложным для природного явления и слишком чуждым для человеческой техники. В нём была странная, отталкивающая гармония, как в музыке, написанной для инструментов с иным количеством струн.

Сигарета прогорела, обжигая пальцы. Кирилл вздрогнул и бросил окурок, который, искрясь, улетел в черноту пропасти за ограждением. Он повернулся, чтобы уйти внутрь, и в этот момент его взгляд скользнул по собственной тени, отброшенной лунным светом на белую стену обсерватории. Тень была чёткой, резкой. Но на мгновение – всего на долю секунды – ему показалось, что она шевельнулась не в такт его движению. Будто кивнула. Сама по себе.

Он резко обернулся. Никого. Только горный ветер, завывающий в растяжках антенн. «Определённо, переутомление», – прошептал он себе, чувствуя, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с ночным морозом.

Вернувшись в операторскую, он обнаружил, что диагностика завершена. Все системы в норме. Никаких сбоев, никаких аппаратных ошибок. Сигнал продолжал течь ровной, пульсирующей кривой на экране. Он существовал. Он был реален.

Кирилл сел, сжал виски пальцами. Теперь предстояло самое сложное: принять решение. Сообщить коллегам? Поднять на ноги весь институт? Рискнуть стать посмешищем, если это окажется артефактом, который он, уставший и помешанный на своей работе, не смог идентифицировать? Или молчать, копать глубже в одиночку, пока не получит неопровержимые доказательства?

Честолюбие, осторожность и жгучее, всепоглощающее любопытство боролись в нём. Любопытство победило. Он был учёным. Перед ним была тайна. Настоящая, живая, дышащая тихим, необъяснимым сигналом из бездны. Он не мог отступить.

Кирилл активировал самый чувствительный спектрограф, настроил его на частоту аномалии и запустил программу глубокого анализа, которая должна была работать до утра. Она выделила бы сигнал из всех возможных шумов, построила его спектральный портрет, попыталась найти хоть какую-то логику в его пульсациях. На это уйдёт несколько часов. Он же, окончательно разбитый, но на взводе, решил прилечь на походную койку в соседней комнате отдыха. Просто на час, чтобы дать отдых глазам и мозгу.

Сон накрыл его почти мгновенно, тяжёлый, как свинцовая плита.

И ему сразу же начал сниться кошмар.

Он стоял на поверхности Луны. Но это была не знакомая по снимкам серая, пыльная равнина. Это был ландшафт из теней и абсолютной тишины. Небо было чёрным, но не из-за космоса, а из-за непроницаемой, светопоглощающей пелены, на фоне которой висела… Земля. Или то, что должно было быть Землёй. Это был громадный, тусклый, серо-голубой шар, лишённый всякого сияния, будто покрытый слоем пепла. Он не светился, а скорее, поглощал остатки света. От него веяло леденящим холодом и безнадёжностью.

Под ногами Кирилла шевелился не грунт, а что-то вязкое, тёмное, похожее на застывшую, но живую смолу. Она тянулась к его скафандру тонкими, дрожащими щупальцами теней. Он хотел бежать, но не мог пошевелиться. Воздух (хотя воздуха там, конечно, не было) гудел от неслышного, низкочастотного давления, которое вдавливалось прямо в череп.

И тогда он увидел Их.

Они возникали из самой тьмы, из теней, отбрасываемых неровностями этого кошмарного ландшафта. У них не было определённой формы. Они были подобны сгусткам мрака, постоянно меняющим очертания – то вытягиваясь в струящиеся силуэты, то сжимаясь в колышущиеся шары. Они не имели лиц, но он чувствовал на себе их Взор. Взгляд, лишённый зрения в человеческом понимании, но полный древнего, непостижимого сознания и голода. Не физического голода, а иного – жажды проникновения, заполнения, замещения.

Один из них, больше других, приблизился. Он не плыл по воздуху, а словно прорастал из тени самого Кирилла, становясь её объёмной, чудовищной частью. Из его текучей формы на мгновение выкристаллизовалось нечто, напоминающее множество скрюченных, слишком длинных пальцев, тянущихся к стеклу его шлема. И в этот момент в голове Кирилла, минуя уши, прямо в сознании, раздался Звук. Не голос, не речь. Это был визг разрываемого металла, шёпот высохших листьев, бульканье жидкости и завывание межзвёздного ветра, сплетённые воедино в осмысленное, чудовищное послание:

«З-здесь… те-тесно… Там… све-ет… Там… жажда… Открой…»

Щупальца тени коснулись стекла. И там, где они соприкоснулись, прозрачный материал стал мутнеть, покрываясь изнутри инеем из микроскопических, ползучих трещин. Холод, пронзительный и абсолютный, сковал его тело.

Кирилл закричал. Но в безвоздушном пространстве его крик не издал ни звука.

Он проснулся с этим беззвучным криком в горле, отчаянно держась за край койки. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из грудной клетки. Он был покрыт липким, холодным потом. Во рту пересохло. Комната отдыха была освещена тусклым аварийным светильником, но каждую тень в углу теперь хотелось проткнуть взглядом, убедиться, что она не шевелится.

Он лежал, стараясь дышать ровно, по пульсу на часах. Прошло пятнадцать минут, прежде чем он смог заставить себя встать. Ноги были ватными. Во сне он ощущал тот леденящий холод так явственно, что даже теперь, в тёплом помещении, его била дрожь.

«Просто стресс, – бормотал он, наливая себе воды из кулера дрожащими руками. – Психофизиологическая реакция на переутомление и сосредоточенность на одной проблеме. Клаустрофобия космоса. Ничего более».

Он вернулся в операторскую. Монитор спектрографа замер, программа завершила работу. Результаты анализа ждали. Кирилл, всё ещё с лёгкой тошнотой подкатывающей к горлу от остатков кошмара, сел перед экраном и открыл файлы.

И всё, что было до этого – усталость, страх, кошмар – померкло перед тем, что он увидел.

Спектрограмма сигнала была не просто необычной. Она была невозможной. Линии поглощения и излучения располагались в таком порядке, который нарушал известные законы квантовой механики. Они образовывали узор, сложный, фрактальный, гипнотически притягательный. А когда он запустил алгоритм поиска паттернов, компьютер выдал ошеломляющий результат: сигнал содержал в себе встроенный математический код. И этот код… он описывал не передачу информации, а процесс. Проникновения. Инфильтрации. Это была инструкция, как нечто, обладающее свойствами волны и частицы одновременно, может преодолевать барьер физического закона, барьер пространства, барьер… реальности.

Но самое жуткое ждало его в конце. Алгоритм, сравнивая данные с известными образцами, выдал вторичную, слабую корреляцию. Не с техническими сигналами, не с природными явлениями. А с… энцефалограммами. С мозговой активностью человека в фазе глубокого сна. Или в состоянии глубокого психологического шока.

Сигнал, исходящий из пустоты над тёмной стороной Луны, нёс в себе математическое описание вторжения. И он резонировал с человеческим сознанием на каком-то примитивном, базовом уровне.

Кирилл откинулся назад, и кресло жалобно заскрипело. Он чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Не метафорически, а буквально. Всё, во что он верил как учёный – законы, причинность, измеримость мира – дало трещину. Из этой трещины веяло ледяным дыханием того кошмара. Существа из теней… Они были не просто плодом его уставшего воображения. Они были… отзвуком. Проекцией. Они были там, и они хотели сюда. А этот сигнал… был ли он ключом? Или уже самим процессом открывания?

Он посмотрел на часы. До рассвета оставалось два часа. Внезапно тишина обсерватории стала для него враждебной. Каждый щелчок охлаждающей системы, каждый скрип металла от перепада температур теперь звучал как шаг, как шуршание. Тени в углах комнаты стали глубокими, густыми, таящими в себе неопределённую угрозу.

Кирилл Волков, доктор наук, человек, всю жизнь доверявший только фактам и логике, понял, что столкнулся с чем-то, что лежало за гранью и того, и другого. И первым инстинктом было – всё удалить. Стереть данные, выключить оборудование, уехать отсюда, вернуться в Москву, к Марине, попытаться забыть этот ночной кошмар, как забывают плохой сон.

Но он не смог. Потому что учёный в нём, пусть и напуганный до глубины души, уже задал следующий вопрос: а что, если это не просто сигнал? Что, если это маяк? Или, что страшнее, приглашение? И если он, Кирилл, его обнаружил, то сделал ли он уже первый шаг навстречу? Или, наоборот, стал тем, кто может этот процесс остановить?

Он медленно, будто против собственной воли, потянулся к клавиатуре. Его пальцы зависли над клавишами. Он должен был решить сейчас. Прятать это или идти дальше. Рискнуть карьерой, рассудком… или рискнуть чем-то бо́льшим, чего он даже не мог до конца понять.

Где-то высоко в небе, над горами, Луна, холодная и безразличная, продолжала свой путь. На её тёмной стороне, в беззвучном вакууме, над Морем Мечты, тихий сигнал продолжал пульсировать, вычерчивая в эфире свой немой, ужасающий призыв. А в обсерватории, в свете монитора, человек с поседевшими висками сделал свой выбор. Он сохранил все данные, создал несколько резервных копий на разных носителях и начал писать письмо. Не в институт. Пока нет. Он написал короткое, скупое сообщение своему старому другу, военному радиофизику в отставке, человеку, который когда-то работал на закрытые проекты и знал о странных сигналах из космоса больше, чем кто-либо.

«Андрей, – набирал он, – мне нужна твоя помощь. И полная конфиденциальность. Я нашёл нечто… за гранью понимания. И оно связано с Луной. Это не шутка».

Отправив письмо, он поднял голову и снова взглянул в тёмное окно, за которым начинал бледнеть восток. Сейчас тени были самыми длинными, самыми глубокими. И ему показалось, что тень от шкафа с архивными дисками на противоположной стне дышала, слегка колеблясь в такт его собственному прерывистому дыханию.

Для Кирилла Волкова всё только начиналось. Начинался путь в кошмар, который был не сном, а другой реальностью, стучащейся в дверь нашей. И ключом к этой двери оказался он – усталый астрофизик, который теперь навсегда потерял покой. Он теперь слышал тихий сигнал не только в наушниках телескопа. Он слышал его в скрипе половиц, в шепоте ветра, в тиканье своих собственных часов. Он стал проводником. И проводником – в обе стороны.

А где-то в глубине его сознания, в том уголке, что отвечает за первобытный страх темноты, уже звучал отголосок того безголосого послания: «Открой…»

И он боялся, что что-то внутри него уже начало этому подчиняться.

Глава вторая: Отголоски бездны

Письмо ушло в цифровую бездну, и вместе с ним ушла последняя надежда Кирилла на то, что происходящее – лишь плод его расстроенных нервов. Теперь это было соучастием. Он втянул в эту трясину Андрея, своего старого друга, с которым их связывали не только годы совместной учёбы в физтехе, но и нечто большее – глухое, невысказанное взаимопонимание людей, которые касались краёв запретных тем. Андрей Глухов после ухода со службы стал затворником, живущим в деревенском доме под Вологдой, но его ум, отточенный на дешифровке самых причудливых сигналов «эфира», оставался острым как бритва.

Ожидание ответа стало новой формой пытки. Кирилл не мог спать. Каждый раз, закрывая глаза, он проваливался не в сон, а в преддверие того же кошмара: сначала нарастающий гул в ушах, потом чувство леденящего холода в конечностях, и – самое ужасное – ощущение, что тени в комнате начинают сгущаться, тянуться к кровати. Он спал с включенным светом, но даже яркая лампа не спасала – она лишь делала тени чернее, контрастнее, отчётливее. Иногда ему мерещилось, что его собственная тень на стене застывает в неестественной позе уже после того, как он повернулся или встал.

Сигнал между тем вёл себя странно. Он не просто существовал. Он эволюционировал. Спектральный анализ, проведённый повторно, показал, что паттерн усложнился. Математический код, описывавший «проникновение», теперь содержал новые «переменные» – участки, которые алгоритм интерпретировал как ссылки на конкретные физические константы земного происхождения: атмосферное давление, состав воздуха, даже среднюю частоту альфа-ритмов человеческого мозга. Это было похоже на сканирование, на подбор ключа к сложнейшему замку под названием «Земля». А замком, первой дверью, судя по всему, являлся он сам, Кирилл Волков. Его мозг, его кошмары были каналом, интерфейсом.

Он почти не выходил из обсерватории, питаясь тем, что приносил из посёлка раз в два дня запасливый техник Сергей. Тот, коренастый, вечно невозмутимый сибиряк, однажды, застав Кирилла за изучением спектрограммы с красными от бессонницы глазами, хмыкнул:

– Доктор, вы тут как привидение. На луну смотрите, а сами с луны́ свалились. Бледный. Жена хоть звонит?

– Звонит, – буркнул Кирилл, не отрываясь от экрана.

– То-то. Мужик без женского надзора – он как спутник без управления. Врезаться может куда ни попадя.

Эта простая, грубоватая житейская мудрость почему-то врезалась в сознание. «Врезаться куда ни попадя». Он и был таким спутником, вышедшим с орбиты разума и несущимся в неизвестном направлении.

Ответ от Андрея пришёл через сорок восемь часов. Не по электронной почте, а в виде старомодной зашифрованной текстовой голосовой связи через защищённый мессенджер. Голос Глухова звучал сухо, отрывисто, без эмоций, но Кирилл, знавший его двадцать лет, уловил под этой сухостью стальную напряжённость.

«Кирилл. Получил. Данные просмотрел. Ты прав – это за гранью. Но не за гранью возможного. Встретимся. У тебя. Завтра к вечеру буду. Никому ни слова. Даже жене. Особенно жене. Пока всё».

Это «пока всё» прозвучало зловеще. Андрей никогда не был болтуном, но и такой лаконичности, граничащей с паранойей, в нём раньше не наблюдалось. Кирилл почувствовал одновременно облегчение и новый виток страха. Если Глухов, видевший в своей жизни, наверное, всякое, реагировал так, значит, ситуация была действительно серьёзной.

Оставшиеся до его приезда сутки Кирилл потратил на то, чтобы привести в порядок и систематизировать все записи. Он создал цифровой лабиринт из файлов: часть данных – на съёмных дисках, спрятанных в разных точках обсерватории, часть – в зашифрованном облаке с ключом, известным только ему. Он инстинктивно готовился к худшему. К тому, что кто-то или что-то может попытаться стереть эти следы. Или к тому, что эти следы начнут стирать его самого.

Ночь перед приездом Андрея стала самой долгой. Луна снова была почти полной, и её свет, льющийся в панорамные окна операторской, казался враждебным, иссушающим. Кирилл сидел, уставившись не на мониторы, а на сам лунный диск. Он мысленно представлял ту невидимую точку над Морем Мечты. Что там происходило сейчас? Менялась ли плотность «чего-то» в той точке? Или сигнал был лишь вершиной айсберга, а под ним скрывалось нечто, медленно, но верно меняющее саму ткань реальности в этом секторе космоса?

Он задремал в кресле, и кошмар настиг его снова. Но на этот раз он был иным. Он не был на Луне. Он был здесь, в обсерватории. Всё выглядело так же, но в оттенках серого, словно мир потерял все краски. Он видел себя со стороны – сидящего в том же кресле, с остекленевшим взглядом. А вокруг, из каждого угла, из-под каждого стола, из щелей между стеной и полом, медленно выползали Тени. Они стекались к его двойнику, обволакивали его, как чёрный дым. Двойник не сопротивлялся. Он лишь медленно повернул голову и посмотрел прямо на спящего Кирилла. Его глаза были пустыми, чёрными, как те самые глубины на обратной стороне Луны. И из его раскрытого рта полился тот самый тихий сигнал, но теперь не как график на экране, а как физический, слышимый звук – мерзкий, скрежещущий, многослойный шепот, от которого закипала кровь.

Кирилл проснулся от собственного крика. Он вскочил, опрокинув кресло. В операторской было пусто. Мониторы тихо пищали в спящем режиме. Но в ушах ещё стояло эхо того шепота. И оно не рассеивалось. Оно было… реальным. Слабый-слабый, на самой грани слышимости, но он слышал его – внутри своей головы. Фоном. Как тиннитус, но несущий в себе тот самый паттерн.

Он схватился за голову. «Это оно. Оно уже здесь. Во мне. Или со мной».

До рассвета он просидел, зарывшись лицом в колени, пытаясь медитативными практиками, которым когда-то научила его Марина, выгнать этот звук. Он то почти побеждал его, то он возвращался с новой силой, совпадая с ритмом его собственного сердца. Он понял, что кошмар перестал быть просто сном. Он стал мостиком. И по этому мосту что-то начало переползать.

Андрей Глухов прибыл, как и обещал, на закате следующего дня. Он приехал на стареньком внедорожнике, заляпанном грязью дальних дорог. Сам Глухов почти не изменился с последней их встречи пять лет назад: сутуловатый, сухопарый, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, и пронзительными, невероятно живыми серыми глазами, которые видели, казалось, не только предметы, но и их скрытую суть. Он был одет в поношенную куртку и грубые штаны, выглядел как обычный дачник, но в его манерах, в скупых, точных движениях угадывалась военная выправка.

Они обнялись молча, без лишних слов. Андрей прошёл в операторскую, бросил свой потрёпанный рюкзак на стол и, не снимая куртки, уставился на главный монитор, где Кирилл вновь вывел спектрограмму сигнала.

– Показывай всё с начала, – коротко бросил Глухов. – И рассказывай. Не только про это. Про себя. Про сны. Про всё, что чувствуешь.

И Кирилл рассказал. Всё. От первой аномалии до сегодняшнего утра, до шепота в ушах. Говорил сбивчиво, путаясь, временами замолкая, пытаясь подобрать слова для того, что словами описать было почти невозможно. Андрей слушал, не перебивая, его лицо оставалось каменным. Лишь когда Кирилл описал существ из тени, его глаза сузились, а пальцы слегка постучали по столу.

Когда рассказ был окончен, в обсерватории повисла тяжёлая тишина. Андрей вздохнул, достал из рюкзака блокнот в кожаном переплёте и массивную, старую, но явно переделанную ручку.

– Хуже, чем я думал, – произнёс он наконец. – Но не уникально.

Кирилл почувствовал, как у него ёкнуло сердце.

– Что значит «не уникально»?

– Я не имею права говорить о деталях, – отрезал Андрей, глядя куда-то в пространство за спиной Кирилла. – Скажу лишь, что подобные сигналы… эхо-сигналы… фиксировали и раньше. Не с Луны. С дальнего космоса. Слабые, фрагментарные. Их списывали на помехи, на глюки аппаратуры, на эффекты гравитационного линзирования. Но была одна общая черта у всех, кто их ловил и пытался анализировать. Они начинали… видеть вещи. Слышать вещи. У них развивались необъяснимые неврологические симптомы. Психические расстройства. В девяноста процентах случаев.

– А в остальных десяти? – спросил Кирилл, уже зная ответ.

– Самоубийства. Или исчезновения, – холодно констатировал Глухов. – Ни одного случая, чтобы человек смог прожить с таким «контактом» долго и остаться в здравом уме. Наши… специалисты называли это «синдромом глубокого эха». Предполагали, что мы натыкаемся на некие реликтовые информационные поля, «отпечатки» процессов, не совместимых с нашей биохимией. Но твой случай… Луна. Это близко. Слишком близко. И сигнал не реликтовый. Он активный. Направленный.

– Кто они? – выдохнул Кирилл.

– Не знаю. И знать не хочу в том смысле, чтобы дать им имя. Имена – это уже начало диалога. А диалога с этим быть не может. Их природа… Она вне нашего понимания. Лучшая аналогия, которую я слышал – они как тени, отбрасываемые предметами из другого измерения. Предметами, которые сами по себе не могут сюда проникнуть, но их тени… тени могут. При определённых условиях. При определённом освещении.

– А что для них «освещение»? – спросил Кирилл, и ужасная догадка начала кристаллизоваться в его мозгу.

– Энергия, – безжалостно продолжал Андрей. – Любая. Электромагнитная, тепловая, гравитационная. Но самая лакомая для них, судя по всему, это энергия сознания. Психоэмоциональный выплеск. Страх, ужас, паника… а также сосредоточенное внимание. Мозг, сосредоточенный на них, как луч прожектора. Он делает их… плотнее. Реальнее. Твой телескоп, твоё внимание, твои кошмары – всё это создало идеальный прожектор, направленный прямо на них. И они потянулись к свету.

Кирилл ощутил приступ тошноты. Он стал невольным соучастником, маяком, ведущим корабли неведомого ужаса к берегам его собственного мира.

– Что делать? – его голос сорвался на шёпот.

– Первое – убрать прожектор, – твёрдо сказал Андрей. – Выключить всё оборудование, настроенное на ту частоту. Уничтожить все записи.

– Я не могу! Это открытие…

– Это не открытие! – Глухов впервые повысил голос, ударив кулаком по столу. – Это щель в клетке с тигром! Ты думаешь о Нобелевке, когда к тебе в дом ломятся с ножами? Нужно заварить щель! Пока не поздно. Пока они не научились удерживать форму без твоего подпитывающего внимания. Пока шепот в твоей голове не стал голосом.

Кирилл молчал. Инстинкт учёного, жажда знания боролись с животным страхом и здравым смыслом, который излагал Андрей. Уничтожить? Стереть? Сделать вид, что ничего не было? Но ведь сигнал останется. Он уже изменился, он теперь знает о Земле, о людях… Разве его уничтожение в локальных записях что-то изменит?

– Второе, – продолжал Андрей, видя его колебания, – тебе нужно уехать. Далеко. В гущу людей, в шумный город. Их влияние ослабевает в местах сильной, хаотичной психической активности. Они предпочитают тишину, одиночество, сосредоточенность. И третье… тебе нужна помощь. Не моя. Специализированная.