«Розовая горилла» и другие рассказы

Посвящается моей семье и друзьям…

Сомнений когтистая лапа

Бросает рукопись в хлам…

Хочу, чтобы цвет и запах

Присущ был моим стихам.

Хочу, чтоб слова метались

По ним табуном лихим,

И долго не засыпалось

Под грохот копыт строки…

                   Анатолий Мышковский

Итак, я решил издать эту книжечку…

Удивительно для противника графомании и дилетантства!

Всю жизнь я прожил в Виннице и первые мои годы прошли в старинном районе Иерусалимка на берегу Южного Буга. Сейчас я живу в большом доме в пятидесяти метрах от дома моего детства. Такое счастье выпадает далеко не всем. Я не буду описывать свои первые воспоминания, в них нет ничего примечательного, как и в моем детстве и юности: обычная жизнь еврейского мальчика из семьи педагогов. Хорошо учился, очень быстро решал математические задачки, играл в КВН, собирал марки, любил спорт, пробовал писать стихи, имел много друзей…

В семидесятые мы жили беззаботно, иногда вступая в легкие стычки с тоталитаризмом, которые, к счастью, ни для кого из моих друзей ничем серьезным не обернулись, а ведь, например, за такие стихи Вите Кирьякову можно было угодить за решетку:

Крякает утка в камышах зеленых,

Разговаривает с Богом на своем языке…

Сюда бы этих, партийных, в погонах,

Чтоб расстреляли ее на реке…

В институте я играл и режиссировал студенческий капустник ко Дню Космонавтики, из-за которого чуть не был исключен из комсомола за несколько шуток, перекликавшихся с изречениями Ленина. С кем меня только не сравнивали комсомольские вожди, обзывая чуть ли не фашистом. В итоге отделался строгим выговором, а если б исключили, то на научной и любой другой карьере в СССР можно было ставить крест.

Где сейчас эти вожди? Всех их смела революция. Хотя, конечно, кто-то из тех, стыдивших и изгалявшихся тогда, приспособился и к новым реалиям. Мы к этим неприятностям относились легко, как к приключениям, и даже бравировали, представляя себя борцами за демократию и свободу. Молодыми быть хорошо при любом строе…

Институт, армия, работа на кафедре в институте, защита кандидатской диссертации, потом докторской, многолетнее заведование кафедрой… Мне везло с должностями и званиями: в армии никогда не был ефрейтором, сразу стал младшим сержантом, потом сержантом; не работал младшим научным сотрудником – сразу стал старшим; не был ассистентом в университете – сразу после защиты кандидатской стал старшим преподавателем, потом доцентом, быстро защитил докторскую и получил аттестат профессора…

Я очень люблю путешествовать и за свою жизнь объездил много городов, стран, континентов, но, где бы я ни был, всегда через неделю-другую меня тянуло в мою Винницу, словно какая-то крепкая не рвущаяся нить связывает меня с этим городом. Много раз передо мной и в юные, и в зрелые годы открывались заманчивые перспективы в других городах и странах, но я всегда оставался тут. И никогда об этом не пожалел. Это мой осознанный выбор – Винница!

Моих многочисленных друзей и учеников разбросало по свету. Благо, в век высоких технологий связь с ними поддерживать стало легко. Эта книжечка для моих близких: моей семьи и моих друзей. В ней собраны некоторые воспоминания и «сказки», которые я много лет пишу под новогодние праздники и рассылаю друзьям. Здесь нет ничего про политику, практически не вспоминаются те люди, которые живут рядом со мной. Ведь можно о ком-то сказать больше или лучше, о ком-то субъективно и вызвать обиды, а я никого не хочу обижать. Какие-то эпизоды и образы из «сказок» будут узнаваемы, какие-то придуманы… Юношеский авантюрный роман «Конь», написанный вместе с моим студенческим и армейским другом Толей Мышковским во время службы в армии в конце 70-х в посёлке Озёрное, кое-какие стихотворения тех времен…

Как говорится, чем могу…

Откуда я произошел

Мой отец был человеком, которого очень любили в нашем городе. Определяя, каким он был, я скажу просто – добрым и мудрым. Эта доброта доходила до того, что он учил меня помогать всем людям вне зависимости от того, знаешь ты их или нет, плохие они или хорошие. Отец был историком, Учителем. Дело не в том, что, работая в педагогическом институте, он вырастил много поколений учителей, и даже не в том, что он преподавал, а в том, что он показывал людям какими они должны быть, как надо относиться друг к другу.

Обладая замечательным ораторским талантом, он умел прочитать увлекательную лекцию на любую, самую скучную тему. Выходец из очень бедной многодетной еврейской семьи из белорусского местечка Василевичи, он искренне верил в гений Ленина и справедливость его учения. Ему представлялось, что ни он, ни его братья и сестры и их дети ничего бы не добились (а среди них есть академики, профессора, лауреаты государственных премий, главный редактор газеты, главный конструктор крупного завода и т. д.), и вряд ли смогли бы преодолеть «черту оседлости», если бы не революция.

Сегодня я уверен, что это не так, потому что, повидав много людей и стран, могу сказать, что должность простого профессора провинциального института, а это был тот максимум, который могла, при всем желании, выделить ему советская власть, никоим образом не соответствовал его таланту трибуна, сенатора и философа. Уважение и любовь людей он бы заслужил при любой власти. От его разума и авторитета не могли отмахнуться даже местные партийные руководители (многие из них учились у него в институте и неизменно попадали под магию его личности). Для себя ему было очень мало, и я помню, как к нам в дом приходило очень много людей нуждавшихся в его помощи и совете. Он помогал всем: кому просто советом, кому устроиться на работу, кому избежать снятия с работы или выговора за какие-то прегрешения, кому попасть в институт (напомню, что в годы советской власти для евреев, да и просто для любых детей, не имевших властной поддержки, это была большая проблема вне зависимости от их знаний). После смерти отца я ощутил себя либеро – «последним защитником» (есть такое понятие в футболе), за которым уже никто ничего не сможет исправить. Сегодня на папину могилу приходят разные люди, разной веры, разных идеалов, кого-то из них я уважаю, кого-то нет, но всю жизнь везде, где отца видели, знали, общались с ним, меня воспринимают как сына ТОГО КВЕТНОГО, и это не зависит от смены общественного строя, это нельзя купить за деньги и этому всегда надо соответствовать. Даже на фуршете после моего избрания в Национальную академию педагогических наук Украины один из академиков вдруг сказал, что учился в Винницком пединституте и Наум Соломонович был его любимым преподавателем.

Мама моя, первая красавица нашего города, талантливая скрипачка, чья карьера исполнительницы была оборвана войной, когда она, одна из самых способных студенток киевской консерватории, вынуждена была, бросив все, бежать с бабушкой в эвакуацию в Среднюю Азию. После войны, с маленьким сыном на руках (моим старшим братом) продолжать учебу было невозможно, и она проработала все годы преподавателем Винницкой музыкальной школы, воспитав при этом целую плеяду талантливых учеников, которые сейчас преуспевают не только на наших сценах, но и в Австрии, Израиле, Австралии, США… Великолепная хозяйка, мать и жена, очень красивая женщина с сильным, строптивым характером.

Еще немного о моих предках. Мамин отец, Иосиф Павлович Мильнер, был легендарным Винницким бухгалтером, который двадцать лет проработал главбухом треста ресторанов и столовых. На сетования бабушки о том, что на такой должности другой давно бы был богачом, дед неизменно отвечал: «Зато я на свободе». Он любил хороший коньяк, но не любил нарушать законы. В моей памяти он остался волшебником, бравшим на счетах корень из шестизначного числа, гладко выбритым, седым, высоким, чуть сутуловатым красавцем, который курил папиросы «Казбек», пах одеколоном «Шипр», никогда не повышал голос и давал мне по воскресеньям железный рубль. Бабушка Ида когда-то была красавицей и танцевала в юности на балах в имении графа Грохольского, что находилось рядом с ее родной Стрижавкой. Она открыла ХХ век, родившись 1 января 1900 года, и прожила в нем нелегкую жизнь, пережив революцию, войну и смерть деда. Ее отец был состоятельным стрижавским торговцем, но не верил, что такой культурный народ, как немцы могут поголовно уничтожать евреев, отказался эвакуироваться и был расстрелян со всей семьей вместе с другими евреями в январе 1942 года во время акта «зачистки» гестапо мест, где строилась ставка Гитлера. Я поставил памятник всем этим людям на месте расстрела у стены Стрижавской исправительной колонии.

Очень колоритной фигурой был и мой дед по линии отца – Соломон Кветный. Он дожил до девяносто четырех лет (вполне мог прожить и больше, так как имел мощнейший генетический настрой на долголетие), был похож на библейского мудреца, в соответствии со своим именем, вырастил семерых детей и оставался для них до конца дней непререкаемым авторитетом. А ведь среди его потомков только профессоров было трое.

Рассказывая о себе, не могу не коснуться своей любви к путешествиям. Недавно подсчитал, что успел побывать в 55 странах и моё вступление будет неполным, если не поделюсь хоть маленькой толикой своих впечатлений…

***

Очень люблю Париж. Уже на второй день пребывания, я ощутил себя здесь своим. Мне очень легко было разбираться в хитросплетениях Парижских улиц, где каждое название напоминало о «парижских тайнах», мушкетерах, импрессионистах и королях. Я одинаково полюбил Монмартр с его художниками (в моей коллекции картин есть городские пейзажи Парижа, купленные на Монмартре), Нотр Дам де Пари и набережные Сены, музей импрессионистов Д’Орсэ и Версаль, Большие Бульвары и Люксембургский сад, «Мулен-Руж».

Когда я планирую свои зарубежные поездки, и можно хоть на полдня залететь в Париж, я всегда это делаю. У меня есть даже любимый маршрут прогулки по Парижу. Если когда-нибудь будете там, вспомните мой совет. Итак, чаще всего это бывает вечером. Садитесь в такси или автобус в аэропорту «Шарль де Голь», выходите возле Триумфальной Арки, спускайтесь по Елисейским полям через Площадь Согласия до Сада Тюильри и сквозь него пройдите к Лувру, затем по набережной Сены до Консьержери и Собора Парижской Богоматери, поужинайте в греческом ресторанчике Латинского квартала (это недорого и вкусно) на Левом берегу Сены, затем возвращайтесь на Правый берег и по улице Сен-Дени идите к центру Помпиду и фонтану Стравинского. Уже ночь? Если вы не устали и есть время, то можете гулять дальше… Вообще, мне кажется, что в Париже люди почти не спят, это касается и местных жителей.

Из множества интересных стран и городов, где я был, сразу вспоминается сказочный город на воде – Венеция; Флоренция Данте и Леонардо; колыбель религий ветхозаветный Иерусалим, где трепет охватывает даже атеистов; величие Египетских пирамид; Барселона с соборами Гауди и страстная Андалусия; уютные фестивальные Канны, рядом с вечно играющим Монте-Карло, на Лазурном берегу; сказочные игрушечные городки в Швейцарских Альпах; Злата Прага и Карловы Вары, пивные Брюссель и Амстердам… В последние годы очень полюбил Мадрид. Мадрид – это футбол, фламенко и живопись! В Прадо и Тиссен-Борнемисса можно ходить ежедневно. Ошеломляющий Иеронимус Босх, от картины которого «Сад земных наслаждений», по моему убеждению, пошел весь сюрреализм. Эль Греко, совершенно отличающийся от современников удивительной манерой и цветом. Гойя, особенно, последний его период, где потрясает пронзительная «Тонущая собака». Каждый народ гордится своими живописцами: Нидерланды молятся на гений Рембрандта, Ван Гога, Вермеера, бельгийцы Рубенса и Брейгелей, австрийцы боготворят Климта и помнят про Шиле и Кокошку, швейцарцам достался Джакометти, удивительно сыгранный Джеффри Рашем в англо-американском фильме Стэнли Туччи «Последний портрет», а вот испанцам, итальянцам, французам из-за множества гениев приходится туго с выбором богов. Из направлений живописи, преклоняясь перед Босхом и Рембрандтом, я большой поклонник импрессионизма и постимпрессионизма. Бесподобен Клод Мане и сотни его кувшинок. Мечтал побывать в его имении в Живерни, но теперь, прочитав книгу Мишеля Бюсси «Черные кувшинки», мне кажется, что я уже там был – уж очень детально описано

Замечательные приключения я пережил в дебрях Амазонки, когда несколько дней жил там в лонже с перуанскими индейцами. Мой проводник, индеец Эдгар, знал язык животных и вызывал (вернее, высвистывал) то ленивца, то муравьеда, то еще какого-то диковинного зверя. Обезьяны на Амазонке прекрасные пловцы и их великое множество: от маленьких, величиной с котенка, до достаточно больших особей. Местные пресноводные дельфины длиннее обычных, без характерного плавника и розового цвета. Они плавают между затопляемых в сезон дождей джунглей, разделяя водные пространства Амазонки с кишащими там пираньями и кайманами. На пираний даже довелось порыбачить. Встречались анаконды, а вот ягуары очень осторожны и обитают в сухих дремучих местах.

Перу – очень живописная страна, в которой и земли инков с затерянным в горах городом Мачу-Пикча и самым высокогорным в мире озером Титикака (оно очень красивое, но не сравнится с Байкалом), и Амазония, и пустыня Наска с фигурами, как полагают, инопланетного происхождения, и кишащие морскими животными и птицами острова Балестас или Малые Галапагосы, и самый глубокий каньон Колка, где на рассвете парят огромные кондоры с размахом крыльев более трех метров. Между тремя вулканами в горах, там, где начинается Амазонка, стоит белый город Арекипа, в котором круглый год весна с температурой не выше двадцати пяти градусов и не ниже двадцати. В джунглях мне довелось побывать и в Коста-Рике, экзотической стране с очень дружелюбным народом. Коста-Рика расположена на узкой части центральной Америки между Карибским морем и Тихим океаном. В ней есть удивительное многообразие животных и природных явлений – джунгли, горы с бурными горными реками, вулканы, два океана…

Когда-то мой отец в составе одной из первых делегаций ученых побывал в Танзании, и я всегда мечтал посетить эти места. И вот через пятьдесят лет после него я путешествовал по Танганьике и провел неделю в заповедниках Нгоро-Нгоро и Серенгети среди саванны и живущих на воле диких африканских животных, побывал на Занзибаре и черепашьем острове, где живут гигантские черепахи. Чем дольше живу, тем больше люблю дикую природу. Позади удивительные фьорды Норвегии и Аляски, затерянный у берегов Африки Маврикий, вулканические острова в Атлантическом океане, драконы с острова Комодо, единственные оставшиеся на свете динозавры, а впереди…

И всё же, снимая шляпу перед таинствами Востока, богатством Америки и экзотикой Африки, я предпочитаю цивилизацию и культуру старушки Европы.

***

С детства мечтал о науке и карьере ученого. Не могу сказать, что это была моей главной мечтой. Я хотел стать спортивным журналистом, комментатором. И я по сей день уверен, что, если бы сложились обстоятельства, то мог бы стать хорошим спортивным журналистом. Но…

Отец сказал мне:

– Какая журналистика? Даже, если поступишь в МГУ и окончишь факультет журналистики, то дальнейший твой путь, скорее всего, продолжится в «Рязанской правде» и будешь комментировать районные соревнования по легкой атлетике. Вряд ли тебе, еврейскому мальчику из далекой украинской провинции, позволят претендовать на большее. Вот получается у тебя математика, решаешь задачки быстрее других детей – туда тебе и дорога.

Я и решал сложные задачки, читал книжки об Эйнштейне и Ландау, смотрел фильмы об ученых – «9 дней одного года» с артистом Баталовым про физиков-ядерщиков, ну и мечтал попасть туда, к ним, в это царство, в эту сказку – НАУКА!

Папа был блестящим педагогом в такой науке, как история, но для меня большая НАУКА ассоциировалась только с математикой и физикой.

Прошли годы, ныне я, доктор технических наук по специальности «Математическое моделирование и вычислительные методы», профессор, член-корреспондент Национальной академии педагогических наук Украины, автор многих учебников и монографий в этой области.

У меня осталось двоякое чувство – вроде бы мечта исполнилась, но мир науки, как и любая реальность, оказался далек от идеала, который я представлял себе в детстве. Не могу сказать, что я особо горжусь какими-то своими работами, наоборот, часто после выхода статьи или книги не хочу их даже видеть из-за того, что понимаю, насколько это мелковато и несовершенно… Может быть, я излишне взыскателен? Ведь один мой известный коллега часто повторяет своим ученикам: «Если что-то неясно из вычислительных методов, то читайте книжки Кветного…»

Но я-то знаю, о чем говорю!

Наибольшая моя гордость – это мои ученики. Я не могу сравниться со многими известными педагогами по количеству подготовленных докторов и кандидатов наук, их всего-то около тридцати, в то время, как у Анатолия Федоровича Верланя только докторов двадцать пять, а кандидатов еще в два раза больше. Но мои ученики сегодня работают на высоких должностях в Google, Microsoft, Siemens, Goldman&Sachs, они возглавляют многие IT и бизнес-компании в Украине и мире, тысячи инженеров – специалистов по компьютерным системам трудятся в разных фирмах…и не только.

Как-то, в начале 2000-х годов ко мне в офис пришла налоговая полиция и достаточно жестко начала проверять условия уплаты налогов нашими программистами, и через час такой проверки их начальник попросил меня зайти в кабинет и сказал:

– Роман Наумович, я ваш студент, учился у вас в начале девяностых, слушал ваши лекции, вы меня вряд ли помните (я и не помнил), но не бойтесь, я все понимаю и все помню, мы немного покрутимся, «погоним картину» и уйдем и все будет в порядке.

Однако всё это только вступление и главное, что дала мне наука и прожитая в ней жизнь-это знакомство и дружба со многими замечательными людьми, про которых я и хочу рассказать.

Мне повезло – я попал в это сообщество очень рано. После армии я пришел на работу в Винницкий политехнический институт (сейчас Винницкий национальный технический университет). Здесь в моей судьбе произошло событие, которое я считаю определяющим. Я встретил человека, ставшего для меня Учителем: Виктора Тихоновича Маликова. Именно он показал мне, каким должен быть мужчина, руководитель, ученый. Многих из нас, вышедших с той Маликовской кафедры автоматики и информационно-измерительной техники (я ее после него возглавляю уже 25 лет и, надеюсь, что мне удалось сохранить здесь Его дух), людей разных и непохожих, связывает его имя и общая созданная им alma mater. У Виктора Тихоновича был особый талант значительности. В первый раз, увидев его, было ясно, что это профессор, или министр, или еще кто-то, который призван руководить и выделяться среди людей. Я видел его рядом с настоящими министрами и крупными руководителями, и через мгновение все уже ясно понимали, кто здесь истинно главный. При всем этом он был очень добрым человеком (с одинаковым вниманием вникал в проблемы коллеги профессора и уборщицы), обаятельным (душа любой компании), заботливым отцом и другом. О нем можно рассказывать много удивительных историй, этот человек придавал вкус жизни и каждому мгновению.

Вот, например, я ему представляю нового инженера вычислительного центра, и этот парень заходит в кабинет к Виктор Тихоновичу, всегда с большим вниманием относившемуся к одежде и хорошим манерам, в тапочках. Я рассказываю про этого человека, какой он толковый программист и т.д. Виктор Тихонович сдвигает очки, переводит взгляд на тапочки и кивает. Потом я возвращаюсь к нему в кабинет, уже сам. И он тихо и удивленно, чуть сдвинув очки, спрашивает:

– Роман, он в тапках?

Я начинаю объяснять, что на ВЦ вычислительные машины, они не любят пыли и часто инженеры ходят в тапках, а сам этот парень хороший математик– программист….

– Он мне не нравится, – так же тихо резюмирует шеф. И самое интересное, что в конце концов он оказался прав и через некоторое время мы этого парня отправили с кафедры.

В первый год работы, сразу после моей свадьбы Виктор Тихонович решил отправить меня в командировку– надо было отвезти в Москву в ВАК документы только что защитившего диссертацию Сергея Лютворта. Особого желания ехать через неделю после свадьбы у меня не было, но, как сказал шеф, для этого поручения нужен был молодой человек интеллигентного вида, и я вынужден был подчиниться. Хотя в те годы поездки в Москву для меня были интересны: я всегда попадал либо в театры, где следил за всеми премьерами, особенно в Таганке(туда однажды на «Доброго человека из Сезуана» меня провёл через служебный ход Валерий Золотухин), либо на хоккей, где сшибка «Спартак»– ЦСКА была многолетней изюминкой сезона, а я с детства болел за хоккейный «Спартак», либо в музей, куда начали привозить мировые шедевры, и я открывал для себя Шагала и Дали, но уезжать от молодой супруги не хотелось… И мы с провожавшим меня другом, тогда студентом четвертого курса, а ныне богатым и знаменитым, Сашей Усачем, поплелись на вокзал. А надо добавить, что отец Сергея Лютворта долгие годы был в Виннице крупным партийным работником, он умер сравнительно молодым, но связи у этой фамилии остались и Сережа забронировал на своё имя для меня билет. Мы подошли к кассе, а билеты на поезд были в дефиците, увидели большую очередь, и я громко, так, чтобы докричаться до кассирши, сказал: «Бронь обкома на фамилию Лютворт!». Из очереди тут же откликнулись: «А Лютворт уже в обкоме не работает!» И Саша ответил остротой, которая остаётся на долгие годы одной из лучших шуток, мною услышанных: «Да, Лютворт в обкоме не работает. Мало того, он давно умер, но бронь его сохранена!». Очередь расступилась, я взял свой билет и успешно съездил, передал документы, и вскоре Серёжина защита была подтверждена ВАК.

Маликов мог двумя словами перевернуть ход защиты диссертации или, например, как-то на партсобрании, когда собирались за пьянство исключать одного сотрудника и вопрос казался решенным, он вдруг встал и выступил в защиту, хоть и не был с ним близко знаком. Человека пожалели, ведь исключение из партии тогда практически ставило крест на научной карьере. А потом этот человек стал известным ученым и вырастил целую плеяды учеников в области оптоэлектроники, хоть пить и не перестал.

Так мы с Виктором Тихоновичем и не сыграли в преферанс… Только говорили про это. Помню, как, приехав из Москвы, куда он ездил с нашим коллегой Женей Дубовым, которого очень любил, жаловался, что в поезде сели играть, а «эта дубина ни зайти, ни завистовать правильно не может».

Вот я, как один из его ближайших учеников, и попал в этот профессорский мир, где познакомился с замечательными людьми, Учеными и Педагогами. Практически все они были фронтовиками, прошли войну, а в мирной жизни именно они стали той научной средой, той почвой, на которой основан послевоенный всплеск прикладной науки.

Анатолий Леонардович Грохольский-сухой седой интеллигентный потомок польских шляхтичей, зав кафедрой авиационных приборов и автоматов киевского авиационного института-признанный специалист в области измерителей перемещений.

Бенцион Иосифович Швецкий– один из создателей украинской цифровой измерительной техники, работал во Львове в Политехнике, был рецензентом первого нашего с Маликовым учебника по методам вычислений, который вышел в 1986 году. Легендарная личность. Мудрец. Его цитируют во Львове по сей день. Мне довелось побывать на его 70-летии в главном зале ученого совета Львовской политехники, где стены расписаны знаменитой картиной Яна Матейки «Триумф прогресса».

Кругленький Генрих Абрамович Штамбергер основал целое направление по автоматическим измерениям в Ивано-Франковском институте нефти и газа.

Все они приехали в 60-х годах из Новосибирска под руководством Константина Борисовича Карандеева и, разъехавшись по украинским техническим вузам, создали украинскую научную школу информационно-измерительной техники. И не только украинскую – Илья Филиппович Клисторин поехал в Кишинев и стал там профессором и академиком АН Молдавии. Илья Филиппович и стал моим оппонентом по докторской диссертации, которую я защищал уже после смерти Виктора Тихоновича Маликова в 1989 году.

Мне было тогда тридцать три года, и я сейчас уже с трудом представляю, как мне самому удалось прорваться через все препоны, которые стоят на пути к этой цели. Но сейчас мне кажется, что всё прошло очень легко, и я стал одним из самых молодых в Украине и последним доктором наук, которого утвердила Высшая Аттестационная Комиссия (ВАК) СССР во главе со своим знаменитым председателем Кирилловым-Угрюмовым. Все последующие уже проходили через украинский ВАК, который был создан после обретения независимости Украиной.

Кроме Ильи Филипповича моими оппонентами были очень известные люди Сергей Морицевич Мандельштам и Владимир Ильич Скурихин.