Хроники Архитектора Каменный код

Глава 1Москва. Код и случайность

Сассекс, Англия, 1876 год. Поместье де Богарне.

Ночное небо темнело, набирая мрак, как чернильная клякса. Ветер, разгулявшийся не на шутку, яростно трепал кроны столетних дубов и отчаянно барабанил сорвавшейся ставней по стене. Особняк погрузился в сон, и лишь в одной спальне, под сенью откинутого балдахина, кипела жизнь. Горели свечи, бросая трепетные тени на стены, и доносились тихие, счастливые стоны.

Он и она были поглощены друг другом, не замечая за окном надвигающейся бури. Яростный порыв ворвался в комнату, распахнув створку окна. Холодный ветер, проникнув внутрь, сорвал со стола разбросанные листы писем и с шипением погасил половину свечей, погружая комнату в полумрак.

Откинувшись на мокрых от пота простынях, они, тяжело дыша, застыли в объятиях, не в силах отпустить друг друга.

— Софи, ты мой Эдем... Ты, рай земной, — прошептал он, приподнимаясь на локте, чтобы коснуться губами её плеча.

Она провела пальцами по его щеке, но в этот миг ледяное дуновение вновь коснулось её разгорячённой кожи.

— Окно… Михель…Закрыть… нужно… Там настоящая буря разыгралась, — прошептала она, прижимаясь к нему плотнее. В тщетной попытке укрыться от надвигающегося урагана. Он лишь крепче обхватил её за плечи и стал притягивать к себе.

— Михаил… — начала она, но в этот миг за окном ослепительно блеснула молния, и оглушительный раскат грома поглотил её слова.

Воспользовавшись моментом Софи выскользнула из его объятий и, легкая, как тень, подбежала к окну. Резким движением она захлопнула створку и обернулась к нему. Михаил, приподнявшись на кровати, не скрывая восхищения, любовался её силуэтом, освещённым вспышками молний, и той дикой грацией, с которой она вспорхнула к окну.

— О, Михель, в вас ни капли такта и стесненья, — она игриво выставила ножку вперёд и прикрыла грудь рукой, но улыбка не сходила с её губ. — Не подобает так взирать на обнажённую графиню.

— Я ослеп от красоты твоей и потому не вижу ни званий, ни условностей, — с комичной торжественностью он прикрыл глаза ладонью. — Приди же, богиня, и исцели меня скорей!

Он простёр к ней мускулистые руки, сложив ладони в молитвенном жесте. Софи, не в силах сдержать смех, снова кинулась в его объятия.

Пробегая мимо стола, она бедром задела массивную золотую цепь, свешивавшуюся с края. За её спиной раздался глухой, звенящий стук, заставивший её замереть на месте.

Резко обернувшись, Софи увидела на ковре у своих ног медальон в форме лунного серпа. Сердце её ёкнуло. Она наклонилась, подхватила его и, словно драгоценность, прижала к голой груди, зашептав что-то неслышное, успокаивающее.

Михаил, удивлённый её внезапной тревогой и переменой настроения, приподнялся на кровати.

— Софи, я уже начинаю ревновать тебя к этой безделушке, — произнёс он, и в его голосе не осталось прежней теплоты, лишь лёгкая, но колючая усмешка.

Она не удостоила его слов внимания. Вернувшись к столу, положила украшение на полированную поверхность и с почти религиозным благоговением провела пальцами по загадочным письменам, покрывавшим металл. Её прикосновение было таким нежным, будто боялась обидеть живое существо.

— Ты не понимаешь, Михаил. Это не безделушка, — её голос прозвучал приглушённо и серьёзно, а пальцы никак не хотели выпускать древний артефакт. — Это древний ключ…

— Ключ? Какая дверь может иметь столь диковинный замок?

Сверкнувшая молния и оглушительный раскат грома на миг остановили Софи. В грохоте стихии её пальцы судорожно сжали холодный металл, и острые грани впились в кожу. Раскрыв ладонь, она увидела капли крови, упавшие на поверхность амулета. И тут ей почудилось... нет, она увидела, что поверхность замерцала тёмным багрянцем.

— Так... что за дверь? — повторил он, и в его голосе уже не было ни любви, ни любопытства, а лишь хищный интерес.

Она обернулась. То, что она увидела, заставило её инстинктивно прижать медальон к груди и отшатнуться.

В сполохах молний перед ней стоял не Михаил. От человека, которому она отдавалась всем существом, не осталось и следа. Его поза, его взгляд...сейчас передней явился в ярких в пышках молний монстр в человечьей шкуре. Он прищурился, обнажив зубы в оскале, и его взгляд был устремлен к её окровавленной руке.

— И сказано... — его голос стал низким, хриплым рыком, чужим и утробным, — ...чтобы пробудить дремлющую силу, нужно смочить амулет в крови истинной ведьмы... Принести её в жертву...

— Что?.. Что ты несешь, Михель? — она сделала шаг назад, уперевшись в край стола. Её разум отказывался верить в происходящее, цепляясь за последнюю соломинку. — Но... это твой подарок... Ты сам...

— Наивная дура! — его рык заглушил грозу. — Я годы ждал! Годы был песчинкой для этих снобов, для этих зажравшихся глупцов! Но судьба сжалилась... Указала на тебя. Ведьму. Всё, что нужно, — твоя кровь и завершённый ритуал. Теперь отдай мне моё!

Он шагнул вперёд и потянулся к артефакту. В этот миг новая вспышка ослепила их, а шквальный ветер с рёвом распахнул окно, ворвавшись в комнату вместе с ливнем. Михаил, ослеплённый и отвлечённый, инстинктивно прикрылся от водяной стены.

Этих мгновений хватило.

«БЕГИ!»

Странный и чужой голос в её голове прозвучал так ясно, будто кто-то крикнул ей прямо в ухо. Софи, ни мешкая ни мгновенья, рванулась к двери, затем в тёмный коридор, к парадной лестнице. Забыв про все и не обращая внимания на наготу, она торопилась как можно дальше сейчас убежать, ведь перед ее глазами так и стоял тот монстр в обличье любимого. Слёзы и дождь сливались на её лице, но она лишь крепче сжимала в кулаке амулет, чувствуя, как в неё вливается чужая, древняя сила, словно полноводная, тёмная река, наполняя тело энергией.

Михаил, захлопнув окно, обернулся. Спальня была пуста.

Он дико оглядел комнату, его грудь вздымалась от переполняющей ярости.

— Тебе некуда бежать, моя милая Софи... — прошипел он, натягивая сапоги и беря в руки пистолет. — Я не отдам то, что по праву должно принадлежать мне!

***

Дождь в Москве, это не стихия, а состояние души. Он не льет, а моросит, назойливо и бесконечно, превращая октябрьский вечер в размытую акварель грязно-желтых фонарей и мокрого асфальта. Вселенная, эта великая операционная система, выдавила из себя слишком много серых пикселей, забив оперативную память под завязку. Где-то там, наверху, главный системный администратор явно запустил скрипт на вечную промозглость, и теперь всё зависло в этом бесконечном цикле осенней хандры, не реагируя даже на команду «Диспетчера задач».

Максим Орлов стоял у панорамного окна своей трёхкомнатной квартиры в новом доме в Хамовниках, прислушиваясь к монотонному шуму дождя за стеклом. Стриженые газоны жилого комплекса тонули в серой пелене, а огни машин на набережной плыли, как размытые пиксели. Интерьер за его спиной был безупречным и безликим, скандинавский минимализм, умный дом, всё в оттенках серого и белого. Это была не квартира, а интерфейс для жизни, удобный, функциональный и до тошноты пустой. Сейчас его занимал лишь мерный стук капель о стекло. Они упрямо пытались стереть за его пределами сущее, смыть эту серую реальность, но лишь оставляли мутные разводы на стекле, словно сбойный алгоритм визуализации в графическом движке. Его взгляд был устремлен не на улицу, а вглубь себя — в запутанную, многоуровневую архитектуру кода, с которым он бился последние три дня. Ошибка. Где-то там, в дебрях чужой, криво написанной библиотеки, затаилась одна-единственная строчка, которая сводила на нет всю его работу, все его попытки выстроить идеальную, работающую систему. Он чувствовал её, как занозу в мозгу, — невидимую, но отравляющую каждый следующий шаг, каждый вдох.

Последние несколько лет его жизнь состояла из таких вот багов — мелких, раздражающих, которые нельзя было просто взять и стереть к чертям. Непонимание с начальством, бесконечные дедлайны в успешном, но высасывающем душу стартапе. Иногда ему казалось, что он и сам — большой, живой баг в системе под названием «Взрослая жизнь», требующий сложного и болезненного патча, который никто не спешил выпускать.

Его взгляд скользнул по комнате, остановившись на Кате. Она сидела на диване, укутавшись в тот самый плед с оленями, который они купили вместе на ярмарке, кажется, в прошлой жизни. Тогда они ещё смеялись над его безвкусицей, и её смех звенел, заполняя всё пространство, как чистый, отлаженный код радости. Сейчас же она была поглощена экраном планшета, её лицо освещено холодным сиянием обложки диплома: «Феномен ведовства в культурном контексте Англии XVII-XVIII веков». Рядом дымилась кружка с чаем, в котором плавала половинка лимона и несколько листиков чего-то целебного. Между ними всего несколько метров, но дистанция ощущалась космической, словно их разделял не просто воздух, а разрыв в пространстве-времени, возникший из-за разных операционных систем.

Они давно перестали быть тем вихрем из совместных путешествий, ночных разговоров до хрипоты и спонтанных решений. Свадьба, о которой они когда-то мечтали, превратилась в абстрактную точку на временной шкале, которую отодвигали всё дальше — то из-за его авралов, то из-за её дедлайнов. Пыл их чувств не угас, нет. Он просто остыл, как чашка кофе, забытая на столе, покрываясь плёнкой недосказанности и тихой усталости, которую не мог исправить ни один «хотфикс»(срочное исправление критических ошибок в программном обеспечении). Максим переживал это молча, не зная, как вернуть тот самый «исходный код» их любви, который где-то затерялся среди его алгоритмов, кодов, протоколов и её манускриптов, свитков и пожелтевших фолиантов.

— Эй? Хьюстон? У нас проблема…. Оператор завис, требуется перезагрузка. Или это новый уровень медитации? Созерцание кружки с холодным кофе? — голос Кати, резкий и четкий, как команда на терминале, вывел его из ступора.

— А? Не, не завис… — Максим обернулся, снял очки и протер переносицу, оставив на ней красноватый след. На его лице застыло выражение вселенского страдальца, в чей райский сад влез червь системной ошибки. — В ад попал. Сразу на девятый круг, который отведён для программистов, вечно работающих с легаси-кодом.

Он сделал паузу, глядя на её склонённый профиль, освещенный голубоватым свечением экрана. Скажи ей, — настойчиво стучало в висках, как назойливый системный процесс. Скажи, что ты скучаешь. Скажи, что всё это — ерунда, и давай просто сбежим. Куда-нибудь. — Мой код сегодня разумнее той игуаны, которую ты так отчаянно хотела завести на первом курсе. Помнишь, рассказывала, что она сдохла через неделю, потому что ты не знала, чем её кормить? Вот и мой код ведёт себя ровно так же — тихо умирает, а вот от чего — непонятно…

Он надеялся, что это вызовет улыбку, хоть какую-то искру прежней легкости, тот самый «пинг» отклика. Но Катя лишь фыркнула, не отрываясь от PDF-ки какого-то древнего манускрипта, ее пальцы быстро листали страницу за страницей.

— Не упоминай Татусю. Она была молчаливой по природе своей. А вот ты уже час как пялишься в окно, будто там прописано решение всех твоих проблем. Иди уже, сделай что-нибудь. Сходи к Тёме, тебе нужна смена обстановки. Помоги ему, он вчера опять жаловался на жизнь, что бизнес его «забуксовал на старте великого пути, как телега в весенней грязи». Цитирую!

Катя, как всегда, была права, как отлаженный набор команд. Сидеть и пялиться в окно, пытаясь отладить не только код, но и свои чувства, — не решение проблемы. Всего лишь отсрочка, бесконечный цикл самокопания.

Возможно, там, в этом хаотичном мире Тёмы, среди пыльных «раритетов» и наигранной самурайской мудрости, он найдёт хоть какой-то ответ. Или хотя бы на время забудет о зависшем проекте и о той невидимой стене, что медленно, но верно росла между ним и женщиной, которую он всё ещё любил больше всего на свете, даже самого идеального, безупречно работающего кода.

— Ладно, — сдался он, поймав свой усталый взгляд в отражении на тёмном экране монитора, где угадывались лишь контуры его собственного изможденного лица. — Может, хоть вид его нового «самурайского» халата с шиворот-навыворот драконами поднимет мне настроение. Или окончательно добьёт. Испытаю удачу, как в русской рулетке с шестью патронами.

В этот момент на столе завибрировал телефон Максима. На экране высветилось имя «ТЁМА-САМУРАЙ». Максим вздохнул, словно принимая неизбежное, и взял трубку.

— Братан, привет! Слушай, срочно тебя прошу, загляни ко мне! — послышался взволнованный, почти панический голос Артёма. — Получил партию умопомрачительных артефактов! Настоящая японская катана эпохи Эдо! Ну, почти. В смысле, не Эдо, но очень старая! Ты должен это увидеть, это же просто песня, а не клинок!

Максим скептически поднял бровь, хотя на том конце провода этого видно не было.

— Тёма, в прошлый раз твоя «старинная» катана благополучно распалась на две части, когда я попытался взять её в руки. Напомни, откуда она была, с «Али-экспресс» или из «Фикспрайса»? Мне просто для каталога ментальных ошибок.

— Макс, как ты можешь! — в голосе Тёмы зазвучала театральная, наигранная обида. — Это совершенно уникальный экземпляр! Я жизнь готов за него отдать! Просто... концы с концами надо свести, аренду платить... Ну ты понял. Зарплату же скоро получишь? Золотые руки твои должны же на что-то существовать!

Максим покачал головой, пытаясь сохранить строгость, однако усмешка уже пробивалась сквозь маску невозмутимости. Этот ритуал повторялся с завидной регулярностью, как ежедневный билд проекта.

— Ладно, ладно, буду через час. И да, привезу тебе кофе и тех самых пирожков, без которых «путь воина», по твоим же словам, немыслим и теряет всякий самурайский лоск.

— Вот и славно! Жду, братан! Процветание и гармония должны посетить мое скромное пристанище! — Тёма просиял в трубке и бросил, словно отрубив связь.

— Ну что, самурай в очередной раз зовет на помощь? — спросила Катя, когда Максим положил телефон на стол с тихим стуком.

— Ага. Очередной «раритет с Али-экспресс» требует выкупа, — он поднялся с кресла и потянулся, его кости хрустнули, будто протестуя против смены позиции. — А ты не хочешь составить компанию? Может, найдешь что-нибудь для своего диплома среди его «сокровищ»? Вдруг там завалялся трактат по некромантии или рецепт зелья для усмирения строптивого программиста?

— Я ещё полчасика посижу над этой главой, — Катя уже снова уткнулась в экран, проводя пальцем по строчкам древнего текста, ее брови были сдвинуты в сосредоточенной гримасе. — Доделаю вступление и догоню тебя. Обещаю. Как переведу этого упрямого латинского автора с его витиеватыми оборотами на человеческий язык.

— Ладно, — сдался он, поймав свой взгляд в отражении на тёмном экране монитора. Усталое лицо, тёмные круги под глазами, словно от долгой работы в неправильной цветовой гамме. «Надо выходить», — приказал он себе мысленно, как бы запуская скрипт на выполнение действия.

Одеваясь в прихожей в одиночестве, он слышал лишь назойливый стук дождя по крыше, монотонный, как метроном. Этот вечер явно складывался не по плану, словно кто-то переписал сценарий в самый последний момент. Единственным светлым пятном в нем мог стать разве что тот самый самурай в синем халате. Натягивая куртку, Максим мрачно размышлял, что даже поход к Тёме — это какая-то программа с заранее известным, предсказуемым результатом. Друг будет размахивать очередной безделушкой, он вручит ему деньги, они выпьют кофе, и всё повторится по кругу, как зацикленный алгоритм. Предсказуемо. Надёжно. И как-то... одиноко, несмотря на присутствие другого человека.

— По пути, купи молока! — крикнула ему вдогонку Катя, снова погружаясь в изучение судебных протоколов над салемскими ведьмами, ее голос донесся из-за двери приглушенно. — Настоящего, а не той белой жидкости, что ты в прошлый раз принёс. А потом оправдывался глотая слова и глядя в пол!

Максим лишь мотнул головой, выходя на промозглую улицу, в объятия вечерней московской хмари. Холодный осенний ветер тут же обжег лицо, а дождь, который он так ненавидел, принялся методично, с почти машинной точностью заливать за воротник. Он ненавидел этот дождь. Ненавидел эту серую московскую хмарь, в которой тонули все тёплые воспоминания о лете, как архивные файлы на давно не чищенном жестком диске. Но ещё больше он ненавидел то, как эта хмарь проникала внутрь — в отношения, в работу, в душу, меняя их внутреннюю архитектуру без его согласия.

Спустя пятнадцать минут, промокший и слегка продрогший, он уже стоял под знакомой аркой, чувствуя, как капли с козырька падают ему за шиворот. Магазин Артёма располагался в арке старого дома, в двух шагах от шумной Садового кольца, но словно в другом, параллельном измерении, где время текло медленнее, а законы экономики действовали с точностью до наоборот, напоминая сбой в матрице.

Пахло здесь пылью, старой бумагой, древесиной и сладковатым, немного удушающим ароматом дешёвых благовоний, которые Тёма жёг, «чтобы отогнать дух банкротства и привлечь дух процветания». Дух процветания, судя по всему, постоянно путал адрес, предпочитая более респектабельные места.

Сам виновник торжества сидел за прилавком, увлечённо начищая до блеска какую-то металлическую чашу, похожую на ту, из которой в кино кормят бездомных псов. На нём был тот самый халат — ярко-синий, с золотыми драконами, криво сидящий на плечах и делающий его похожим на потерявшегося члена китайской оперы, отчаянно пытающегося вспомнить свое место в партитуре.

— А, самурай! — Максим поставил на прилавок с таким видом, будто вручал государственную награду, пакет с двумя банками кофе «для офиса» и тремя пирожками с капустой, от которых уже начинал исходить соблазнительный аромат. — Привёз тебе гвоздь программы твоего бизнес-плана. Кофеин и быстрые углеводы. Основа выживания в суровом мире ритейла, где каждый покупатель — это воин, а каждая продажа — сражение.

Тёма вздрогнул и чуть не уронил чашу. Его глаза, обычно добрые и немного растерянные, были полны ложной, наигранной сосредоточенности.

— Макс! Не пугай так! Я почти достиг состояния «мусин» — сознания без мыслей! А ты врываешься, как ураган, со своим... своим меркантилизмом и прагматизмом, разрушая хрупкий дзен моего уединения!

— Ураган по имени «Реальность», — Максим окинул взглядом забитые самым разным хламом полки, с которых на него смотрели пустые глазницы фарфоровых кукол и тускло поблескивала дешевая бижутерия. Тут был настоящий археологический бедлам: от явно новых, но искусственно состаренных кинжалов с надписью «Сувенир из Дагестана», до потрёпанных книг в кожаных переплётах с заглавиями вроде «Тайны пирамид: наследие инопланетян». — Как путь воина? Не сломлен под натиском суровых рыночных реалий?

— Самурай не сломлен! — Тёма важно поднял палец, и рукав халата съехал, открывая татуировку с единорогом, сделанную в далёкой и беспечной юности, когда мир казался проще. — Он лишь проверяет свою стойкость в суровых испытаниях. Рынок — мой новый сёгун, беспощадный, но справедливый. Учусь у него. Каждая неудача — это урок. Каждый рубль убытка — это плата за знание, которое бесценно.

— И чему же тебя научил твой сёгун на этой неделе? — Максим с усмешкой взял с полки небольшую деревянную статуэтку кошки с поднятой лапой, на которой был толстый слой пыли. — Тому, что манеки-нэко из соседнего «Фикспрайса» не несут денежной удачи, а лишь привлекают пауков и моль?

— Это не просто манеки-нэко! — возмутился Тёма, почти выхватывая у него фигурку и бережно сдувая с нее пыль. — Это... уникальный экземпляр! Его благословил лично... один очень продвинутый человек... в теме. — Он многозначительно подмигнул, пытаясь выглядеть заговорщически, но вышло скорее так, будто ему в глаз соринка попала. — Он провёл с ним особый ритуал при полной луне. Теперь это не просто статуэтка, а мощный артефакт для привлечения клиентов и денежных потоков.

— Клиентов? — Максим оглядел пустое помещение, где в углу грустно покачивался на вешалке плащ-дождевик с вышитым драконом, который Тёма пытался продать как «халат мага высшего круга». — Тёма, тут кроме нас с тобой и пауков в углу, плетущих свою паутину в ожидании дивидендов, никого нет. Может, твой ритуал был направлен на привлечение именно пауков? Смотри, какой жирный на паутине сидит. Прямо преуспевающий бизнесмен-арахнид.

В этот момент в магазин, позвякивая колокольчиком над дверью, вошла Катя, сняв капюшон и отряхиваясь от дождя, словно мокрая кошка, попавшая под ливень.

— Ну что, как вы тут, великие воины? Уже нашли философский камень? Или хотя бы решили, что выгоднее — продавать заговоренные амулеты или сдать всё это в металлолом и купить на выручку нормальный кофе? — ее голос прозвучал насмешливо, но беззлобно.

— Катя! Луч света в тёмном царстве! — Тёма расплылся в улыбке, мгновенно забыв о пауках и неудачных ритуалах, его лицо озарилось неподдельной радостью. — Ты как раз кстати! Пока твой благоверный пытается разложить моё духовное начинание на голый прагматизм и сухие цифры, я для тебя кое-что приберёг! Настоящую жемчужину, ради которой стоит отложить даже самые важные дела!

Он с таинственным видом полез под прилавок, что-то там шурша и громыхая, как будто перебирая сокровища в сундуке, и с торжеством извлёк оттуда небольшую, потрёпанную временем книгу в тёмно-коричневом кожаном переплёте без каких-либо опознавательных знаков. Он положил её на стойку с такой бережностью, будто это была не книга, а новорождённый младенец или священная реликвия.

— Держи! Редкость! Не-су-свет-ная! Дневник некоей леди из викторианской Англии. Как раз в струю твоего исследования. Полна всяких... э-э-э... мистических намёков и тёмных тайн, зашифрованных посланий. Чувствуешь, какие исходят от него вибрации? Какие эманации?

Катя с привычным, натренированным скепсисом взяла книгу в руки. Переплёт был шершавым и потёртым на ощупь, а страницы пожелтели и истончились от времени, будто готовы были рассыпаться от неловкого прикосновения. Она аккуратно, с почти хирургической точностью, открыла её на случайной странице, и в воздухе пахнуло сладковатым ароматом тлена и старой бумаги.

— Тёма, милый, в прошлый раз ты с таким же блеском в глазах продал мне «личный дневник графини Дуфф Гордон», который при ближайшем рассмотрении оказался сборником любовных стихов какого-то студента филфака образца 1975 года. С очень сомнительными рифмами, я тебе скажу, и еще более сомнительными метафорами.

— Это был тактический ход! Чтобы проверить твою бдительность и умение отделять зёрна от плевел, истинные знания от подделок! — парировал Тёма, ни на секунду не теряя уверенности, как настоящий самурай перед битвой. — А это — стопроцентный оригинал, я чувствую это всеми фибрами души! Я его у одного коллекционера с многолетней репутацией выменял! Чувствуешь, какая энергия? Пахнет историей. Настоящей, невыдуманной. Не то что твои цифровые файлы.

Максим тем временем достал кошелёк, слыша, как шелестят купюры. «Очередные десять тысяч в чёрную дыру под названием «Дружба и авантюризм», — мелькнуло у него в голове. Но он уже даже не мог представить, чтобы проигнорировать этот ритуал, этот странный симбиоз помощи и развлечения. — Держи. На развитие твоего пути и покупку новых... э... уникальных экземпляров, которые обязательно найдут своего ценителя. — Он протянул Тёме несколько замятых купюр.

Тёма сначала сделал вид, что не замечает денег, продолжая с энтузиазмом рассказывать Кате о «редчайших чернилах из сока ночного чертополоха, который цветёт только в полнолуние на могилах древних магов», но потом, с театральным, почти рыцарским вздохом, взял деньги и аккуратно положил их в резную деревянную шкатулку, на крышке которой был изображён тот самый благословленный единорог.

— Я приму эту жертву, ибо путь воина тернист и требует материальной опоры, увы, в этом бренном мире. Но я обязательно верну долг, когда моё дело воссияет во всей своей красе, как восходит солнце над Фудзиямой! Слово самурая нерушимо, как сталь клинка!

— Главное — не обожгись о это сияние, — пошутил Максим, разглядывая стопку старых географических карт с явно нарисованными от руки морскими чудовищами на полях, которые смотрели на него выпученными глазами.

Катя меж тем присела на скрипящий табурет, доставшийся Тёме в наследство от какого-то умершего ресторатора, и, отложив в сторону планшет, полностью погрузилась в изучение дневника. Скепсис на её лице постепенно сменялся живым, неподдельным интересом, глаза сузились, губы сложились в тонкую ниточку. Она водила пальцем по строчкам, шепча что-то себе под нос, словно заклинание.

— Странно... — наконец произнесла она громко, не отрываясь от чтения, ее голос прозвучал приглушенно. — Очень странно... Здесь какая-то иная логика.