Аврелия

– Это Гургес, могильщик, – сказал незнакомцу брадобрей. – Он принес мне некоторые нужные вещи. Пройди, Регул, в соседнюю комнату. Я с ним быстро кончу наше дело.

Регул скрылся, а Евтрапел побежал открыть дверь тому, кого он назвал Гургесом, но, увидав его, он был поражен его расстроенным видом и беспорядком в его одежде.

– Где же заказанные тебе зубы и волосы? – воскликнул брадобрей, как хороший торговец подумавший прежде всего о досадных последствиях неисполнительности могильщика.

Этот последний ничего не ответил, но бросил к ногам Евтрапела шесть париков с длинными, великолепными волосами и горсть зубов. Весь товар только сейчас был извлечен из могил. Зубы рассыпались по полу.

– Молодец, Гургес! – воскликнул восхищенный брадобрей. – Клянусь Венерой! Ты составляешь гордость могильщиков! Геллия, Лезбия, Марцелла, Лидия, Филлис и другие именитейшие матроны, вы будете очарованы видом этих чудных кос! А тебе, Веститулла, какой восхитительный ряд зубов я поставлю между твоими пурпуровыми губками!.. Но что с тобой, мой бедный Гургес?

– Евтрапел, мне необходимо поговорить с тобой, – произнес Гургес мрачно, но с твердостью в голосе.

– Невозможно, дорогой Гургес, теперь невозможно, – возразил Евтрапел, вспомнивший о присутствии Регула.

– Я говорю, что мне нужно поговорить с тобой, и я не уйду отсюда, – почти с гневом проговорил могильщик. – Этот момент наиболее удобен.

– Говори же, Гургес, но скорее, так как поздно и я могу тебе уделить немного времени, – ответил брадобрей. Он видел, что для него нет другого средства избавиться от могильщика, как только выслушать его, и надеялся, что разговор не будет продолжительным.

Отношения Гургеса к Евтрапелу трудно определить; оба они были друг другу нужны. Евтрапел, очевидно, нуждался в этих волосах для устройства столь сложных и удивительных причесок, которыми римские матроны прельщали своих патрициев, и зубах для исправления челюстей, которые они доверяли его искусству. Евтрапел один только мог снабдить их этими предметами первой необходимости. Могильщик под его руководством скальпировал мертвецов и вынимал у них челюсти с искусством, с которым могут только соперничать дикари нашего времени. Это, впрочем, был промысел, которому не покровительствовал триумвир города; поэтому приходилось избегать стражей, назначенных исключительно для наблюдения за гробницами и неприкосновенностью мест погребения.

Знали ли римские матроны происхождение этих волнистых волос, приглаженных на их лбах или поднятых в виде гнезда вперемежку с жемчугом опытной рукою их рабов или прислужниц? Этот вопрос мог быть решен только отрицательно, ибо Евтрапел был слишком вежлив и исключительно тонок в обхождении, чтобы обеспокоить своих любезных посетительниц такими открытиями.

Как бы то ни было, но Гургес не принимал в расчет неохоту Евтрапела выслушать его и в ответ на его приглашение расположился как можно удобнее, приготовившись вести длинный разговор.

– Евтрапел, – начал он торжественно, – ты знал о моем намерении сочетаться браком с Цецилией, той небольшого роста девушкой, которая живет со своим отцом недалеко от большого цирка. И вот, клянусь парками, этот брак расторгнут!

– Быть не может, дорогой Гургес, быть не может! – воскликнул брадобрей, повторяя свое любимое выражение. – Что за смысл? Неужели добряк Цецилий…

– Добряк Цецилий не мог помешать моему браку: он мне должен десять тысяч сестерций, но она сама не желает.

– Разве она когда-нибудь желала?

Гургес, казалось, нашел этот вопрос весьма нелепым.

– Не будем спорить, – возразил он, – желала ли она или не желала. Дело не в этом…

– Итак, дорогой Гургес, как же в таком случае поступить? – заметил Евтрапел, который спешил поскорее закончить разговор.

– Как поступить? Что делать? Разве это ответ, Евтрапел, когда доверяют тайну другу? Но, беззаботный цирюльник, разве ты не видишь, что мои десять тысяч сестерций потеряны, ибо у Цецилия нет ни одного асса! А главное, не в этом дело! Она любит другого!.. Нет! – воскликнул он, ударяя по столу кулаком. – Это кончится плохо.

Гургес был возбужден…

Брадобрей стал терять терпение…

Гургес произнес сквозь зубы:

– Да! Ты христианин, еврей… и ты не желаешь более видеть меня! Я…

Неожиданный шум в соседней комнате, как бы от прыжка изумленного человека, прервал Гургеса на полуслове.

– Евтрапел, мы не одни? – спросил могильщик.

– Совершенно одни, дорогой Гургес, – поспешил ответить Евтрапел. – Это вода льется в ванну. Итак, если ты хочешь, чтобы я тебя понял, начни сначала!

– Это было бы слишком долго, тем более если ты торопишься… Впрочем, я постараюсь быть кратким.

– У меня всегда найдется несколько часов к услугам моих друзей, – заметил Евтрапел. – Я слушаю, дорогой Гургес.

Могильщик начал:

– Немного менее года тому назад Цецилий, бывший до того скрибой (то есть писцом) в казначействе Сатурна, был назначен сборщиком податей. Он собирал подати с этих проклятых евреев у Капенских ворот… чтоб их поглотил ад! Цецилию пришлось поселиться в том же квартале, и мой отец ему отдал внаем наш маленький домик у большого цирка. Тебе известно, что Цецилий, который беднее Терсита, никогда не переложил из своего кошелька в наш ни одной сестерции, напротив, мои сестерции растратил… Но не будем забегать вперед… Цецилий уже несколько лет тому назад овдовел; у него единственная дочка, неблагодарная Цецилия!

Тут могильщик вздохнул несколько раз и воскликнул:

– Каждый день я ее видел по пути в храм Венеры или у окна ее кубикулюма. Я оказывал ей знаки сердечной привязанности, на которые она отвечала поклоном… Цецилии, дорогой Евтрапел, семнадцать лет. Она так прекрасна, что ни одна из твоих матрон не может выдержать с ней ни малейшего сравнения… Впрочем, ты видел и знаешь, что я нисколько не преувеличиваю.

Евтрапел счел долгом поклониться в знак согласия.

Гургес продолжал:

– Я решил жениться на Цецилии. Отец мой отговаривал меня ввиду того, что у нее не было приданого. Но я ему доказал, что все бедствия брачной жизни происходят из-за приданого, и он уступил. Притом же известно, что могильщики почему-то с трудом находят женщин, которые пожелали бы выйти за них замуж.

Могильщик еще раз вздохнул.

– Заручившись согласием своего отца, – продолжал он, – я пошел к Цецилию. Ты видишь, Евтрапел, что я вел себя достойно… Я говорил о законном браке, который дает супруге название матроны… Мое будущее достаточно хорошо, наше состояние довольно значительное. Цецилий принял мое предложение с восторгом.

– А Цецилия, что она сказала на это? – осмелился спросить Евтрапел.

– Цецилия не ответила ничего, – признался могильщик.

– Надежда невелика, – заметил Евтрапел.

– Дорогой брадобрей, женщины никогда не отвечают в подобных случаях, – проговорил Гургес с некоторым самохвальством.

– Положим, что так, – сказал Евтрапел. – Но продолжай.

– Время – великий наставник. Я возложил на него задачу смягчить эту непокорную волю. Цецилий взял у меня в долг некоторую сумму и, казалось, позабыл, что был жильцом в доме у моего отца… Да, в надежде, что Цецилия склоняется более и более к благоприятному ответу и что вскоре он назовет меня своим зятем, я ссудил ему довольно крупную сумму денег. Евтрапел! Это мерзость, гнусное воровство! – воскликнул Гургес, в котором воспоминание о его десяти тысячах сестерций всегда вызывало неудержимую ярость.

– Дорогой друг, – сказал Евтрапел, – Ювенал одному из друзей, находившихся в таком же, как и ты, положении, посвятил для его утешения прекрасное послание. Нужно читать поэтов, Гургес: они лучше нас умеют лить бальзам на раны…

– Наконец, – прервал его могильщик, – я был в упоении. Хотя, сказать по правде, дело вперед не двигалось, но это не мешало мне распространять повсюду слух о предстоящей моей свадьбе, так как мне казалось невозможным, чтобы Цецилия могла воспротивиться данному отцом обещанию. Ведь я и тебе тоже доверял свои планы и надежды.

– Конечно, Гургес, я помню. Но среди всех этих мелких подробностей, мне кажется, ты упустил из виду одну весьма существенную вещь.

– Что такое, дорогой брадобрей?

– Нужно получить ответ у Цецилии.

– Этого мне не надобно, Евтрапел; но я предвижу ответ, что мое имя Гургес ей не нравится, а мое ремесло могильщика – еще менее.

– Тогда, дорогой друг, дело потеряно.

– Молодые девушки так капризны, Евтрапел! Они сожалеют на другой день о том, отчего отказались накануне.

– Пожалуй, но ради благоразумия надо беречь свои сестерции.

– Они уже отданы, дорогой Евтрапел.

– Цецилия знает об этом?

– Вовсе нет. Занимая в долг, Цецилий всегда мне говорил: только не говори ничего дочери. Когда я хотел сделать Цецилии несколько ничтожных подарков, она отослала мне их обратно, сказав, что она ничего не желает от меня получать.

– Ho, – сказал Евтрапел, желавший направить разговор на заинтересовавший его предмет. – Ты упомянул о евреях и христианах. Что это значит?… Не играют ли они какой-нибудь роли в твоей неудаче?

– Без сомнения, – возразил Гургес, – это и есть начало конца! Негодные!.. Вот как происходило дело… Для Цецилия мой брак на его дочери был очень приятен. Он видел в нем верный покой для себя на старости лет. Вот почему он непременно хотел пристроить Цецилию, которую он сам называл нечестивой, испорченной и которая, по его словам, впала в новое и позорное суеверие. Наконец, Цецилий боится за свое место, если раскроется ее нечестие. Ты понимаешь, Евтрапел?

– Совершенно! Но к делу, Гургес, к делу! Переходи скорей к событию.

– Я перехожу, Евтрапел! Но чтобы объяснить все дело, нужно войти в описание стольких подробностей!.. Впрочем, это недолго… Вот разговор, какой был у меня вчера с Цецилием. Придя в отчаяние от промедления, я пошел вчера утром отыскивать Цецилия.

«Твоя дочь здесь?» – сказал я ему, чтобы начать разговор.

«Нет, Гургес, она ушла на форум писториум (хлебный рынок)».

«Цецилий, знаешь ли ты, что твоя дочь почти никогда не остается в квартире во время твоего отсутствия? Куда она уходит?»

«Дорогой Гургес, она почти каждый день бывает на Палатине у одной матроны высокого происхождения, которая ей покровительствует, зовут ее Флавия Домицилла».

«Что, Евтрапел, мы здесь не одни?» – прервал Гургес, который снова услышал шум в соседней комнате. – Нужно, чтобы…

Могильщик поднялся, чтобы найти причину шума, но Евтрапел заставил его снова присесть, утверждая, что это из фонтана время от времени течет вода.

– «Ты уверен в этом?» – говорю я Цецилию, – продолжал Гургес, которого, казалось удовлетворило объяснения брадобрея.

«Совершенно, Гургес. Дочь мою провожает туда старая женщина по имени Петронилла, которая обитает здесь, у Капенских ворот. Что же делать? Моя обязанность заставляет меня отлучаться на целый день, а Цецилия нуждается в некотором развлечении, у нее ведь нет матери!»

«Без сомнения, – заметил я, несколько успокоенный. Потом прибавил. – Ну хорошо, Цецилий, но она не решится ни за что?»

«Да, Гургес, у меня есть опасения, что она решительно не думает о том, о чем я ей твержу каждый день».

«Это, очевидно, от того, что она недостаточно размышляла о браке. Цецилий, мне в голову пришла одна мысль… Нужно поставить к ней в кубикулюм статуэтку бога Иугатина, покровителя брачной жизни».

«Это чудная мысль, дорогой Гургес! У тебя есть этот божок?»

«Я его купил вчера на Триумфальной дороге…»

И я показал Цецилию статуэтку маленького божка, которую я держал под туникой… Она была позолочена, увенчана цветами, украшена желтыми повязками (цвет бога Гименея).

«Не выполнить ли нам сейчас же этот замысел? – прибавил я. – Цецилия, войдя к себе, увидит божницу, и, может быть, маленький божок подействует, она поймет, что никто другой не оказал бы ей такого нежного внимания».

«Ничего нет легче, дорогой Гургес!.. Нужно только поспешить, потому что Цецилия не замедлит вернуться к завтраку».

Мы входим в спальню Цецилии, – продолжал Гургес, – мы проникаем в это святилище, вход в которое до того времени был воспрещен.

Здесь могильщик хотел отдать отчет во всех своих впечатлениях, но Евтрапел прервал его:

– Гургес! Гургес! – сказал он ему участливо. – Поздно, дорогой друг! Я понимаю тебя, но давай короче. Что же произошло?

– Не успели мы еще докончить нашего замысла, как послышался голос Цецилии, подобный звуку Филомели. Она поднималась в свою спальню. Ее отец и я быстро удалились, так как не желали, чтобы она нас видела. Ах! Евтрапел, как рассказать мне?

– Мужайся, Гургес, мужайся! – сказал брадобрей. – Мы подходим к самой катастрофе.

– Евтрапел! Входя, Цецилия заметила божка, покровителя брачной жизни. Мы услышали следующие невероятные слова: «Идол находится в моей комнате». И в ту же минуту выброшенный в окно божок разбился на мелкие куски на плитах дороги!

«Дочь моя! Дочь моя! Что ты делаешь? – воскликнул Цецилий, который, видимо, хотел помешать ей это сделать. – Несчастное дитя! Это святотатство!»

«Ах! Отец мой! Ты здесь? И Гургес тоже? – сказала она, глядя на меня. – Я понимаю… Но пусть будет так. Минута, впрочем, наступила мне открыться… Отец мой, я христианка, и, как христианка, я должна была поступить так, как поступила! Гургес, – прибавила она, оборачиваясь ко мне, – отступись от своего желания жениться на мне, я не могу быть твоей супругой».

Я был уничтожен, – продолжал могильщик. – Если бы я прожил столько лет, сколько Нестор, и тогда этот момент никогда не изгладился бы из моей памяти! Цецилия была спокойна, ясна и так величественна, но в то же время так непреклонна в своем решении, что я не мог найти ни одного слова, чтобы ее умолить. Что же касается Цецилия, его гнев не поддавался описанию. Он проклял свою дочь, и я вынужден был его остановить, так как он хотел броситься на нее! Но он поклялся, что или Цецилия откажется от гнусного суеверия, или он обратится к помощи всех законов и жестоко поступит с нею. Несчастный предвидел нищету и бесчестье. Как отцу христианки, ему, без сомнения, откажут от места, а эта работа – единственное, что его поддерживает!

«Ах, Цецилия, – воскликнул он, когда прошел первый порыв горести, – это евреи у Капенских ворот тебя похитили у меня! Я должен был следить за тобой и не давать тебе видеться с Петрониллой!»

Это было для меня лучом света. Я вышел, чтобы схватить всех соучастников этого гнусного заговора, которые похитили дочь у своего отца и благодаря которому я лишился единственного столь желаемого блага! Я знаю все, Евтрапел! И это совершенная правда! Цецилия – еврейка! Эта старая женщина, которую зовут Петрониллой, ее соблазнила! Она и могущественная матрона, Флавия Домицилла, родственница императора! Они увлечены этим суеверием. А я не более как Гургес, могильщик, ненавидимое, посрамленное, брошенное на произвол судьбы существо, заплатившее за свой позор десять тысяч сестерций! О мщение! О фурии!.. Что же делать, Евтрапел?

Могильщик находился в состоянии мрачного уныния.

Евтрапел, казалось, был в раздумье.

– Дорогой Гургес, – сказал он наконец, – это дело очень важное, но я приду к тебе на помощь, будь уверен. Тем не менее мне понадобится несколько дней. Я знаю средство. Должно употребить его благоразумно ввиду того, что здесь замешана Флавия Домицилла… А теперь пока окончим… Наступила ночь… Возвращайся домой и предоставь мне позаботиться о твоем отмщении.

Брадобрей так умел проникать в душу, что Гургес не сомневался встретить в нем могущественного помощника.

Когда Гургес вышел, Евтрапел тщательно закрыл за ним дверь и вернулся к Регулу.

– Ну что, сударь! – сказал он ему.

– Клянусь Геркулесом, Евтрапел, это чудный случай. Во-первых, я напал на след этих христиан, которые так сильно беспокоят божественного Домициана. Эта девушка будет очень полезна. Через нее мы узнаем обо всем.

– Ты уже составил план?

– Без сомнения, Евтрапел. Когда я вас слушал, мне пришли в голову некоторые мысли. Прежде всего, однако, нужно уплатить могильщику десять тысяч сестерций и получить от него обязательства Цецилия. Таким образом я буду держать его в своих руках. Завтра у тебя будет нужная сумма, и ты устрой эту передачу. Впрочем, я подумаю, не лучше ли будет для пользы дела привлечь третье лицо. Я тебе дам знать. Прощай.

И Регул, выйдя из лавки, исчез в глубоком мраке улиц Рима.